С тех пор как я в последний раз сообщал тебе новости, прошли ночь, целый день и ещё одна ночь. Из этого ты можешь заключить, дражайший Хахмед, что минувший отрезок времени отличался известной насыщенностью событиями, которая лишь теперь позволяет мне взяться за рассказ.
Я пишу это письмо с самым чудовищным похмельем, какое испытывал со времени заключительного празднества по случаю моего цикла лекций в Поэтологической академии Гральсунда, а это действительно кое-что да значит. Так что будь снисходителен к стилю, выбору слов и так далее. Вообще-то мне сильнее всего хочется отрезать себе эту тяжёлую голову и прибить к эйдернорнскому мёртвому столбу, лишь бы не думать ею! Каждой отдельной мысли приходится мучительно пробиваться сквозь закупоренные остаточным алкоголем извилины, даже идеи болят, словно головные орехи.
Но по порядку: вчера утром голова у меня ещё не была тяжёлой; напротив, я поднялся очень рано и совершенно трезвым, потому что в час, на который имеют право обрекать человека только врачи или ремесленники, мне предстояло пройти первую лечебную процедуру в САФЮАТ. Явиться на неё следовало ещё и натощак — вероятно, из чисто садистских побуждений. Поскольку позавчера вечером гумдудель совершенно отчётливо флейтил в самых высоких тонах, я рассчитывал на хорошую или хотя бы сухую погоду, надел лишь лёгкую одежду и не взял зонта.
По дороге в санаторий я обратил внимание — вероятно, этому способствовало отсутствие в такой час иных жизненных форм, — на великое множество тех птиц, в честь которых названа моя гостиница: пляжебегов.
Кроме меня, в пути был лишь один городской сборщик рыбьих костей, избавляющий ранним утром улицы от пищевых остатков океанического происхождения. Эйдергардского сборщика рыбьих костей, или, как его именуют в народе, «граатенкерла», следует представлять себе как смесь мусорщика, чумного доктора и утилизатора остатков: он собирает всё, что осталось от океанской фауны и грозит сгнить на суше. В городе служит около дюжины таких, и заняты они преимущественно тем, что избавляются от останков морских обитателей, ядовитых или способных стать ядовитыми в каком-либо отношении. Ведь на Эйдернорне традиционно едят и такие дары моря, которые грозят отравлением, — но лишь если забыть перед едой удалить вредные для здоровья части тела. Таковыми могут быть крайне ядовитая селезёнка селезёнкового угря, мозг йомойомо, кости серной мурены или щупальца октолягушки. В остальном же эти животные вполне могут считаться первоклассными деликатесами.
Граатенкерл
Задача граатенкерла — собрать все опасные остатки и профессионально их утилизировать. Для этого он ранним утром ходит по улицам, звонит в свой известный всему городу колокол, кричит: «Выносите грааты! Выносите грааты!» — и складывает токсичные рыбные отходы в свой граатенский ранец. При этом он дымит своей трубкой граатенкерла — изящной пенковой трубкой, всегда набитой табаком из пляжного овса, — в том числе чтобы заглушить порой неприятные запахи мусора.
Пляжебеги, как подчёркивает мой путеводитель, — охраняемый вид. Это редкая разновидность чаек, существующая лишь на Эйдернорне и ставшая одной из визитных карточек острова. Пляжебег — светло-серая птица с желтоватым клювом; его пронзительный истерический крик сразу убеждает, что перед вами прибрежная птица, чьи голосовые связки должны противостоять шторму и грому прибоя. У него есть пара совершенно взрослых, здоровых крыльев внушительного размаха, но по невыясненным пока причинам он отказывается летать. Да, ты правильно прочёл, Хахмед: эта чокнутая птица отказывается делать то, о чём большинство живых существ могут лишь мечтать. Ведь пляжебег вполне способен летать и даже доказывает это — но лишь один-единственный раз в жизни. А именно когда покидает родительское гнездо на высоких утёсах северного побережья, где пляжебеги исключительно и гнездятся. Тогда молодой птенец описывает несколько широких кругов, кружа в воздухе, и наконец садится на пляж, чтобы больше никогда — даже в минуты величайшей опасности — не подняться в воздух. Можно ли это постичь? Какая ошибка биологической эволюции! Как рыба, которая не желает плавать.
Подобный отказ от работы, вероятно, не имеет равных во всём птичьем мире. Остаток жизни птица проводит на двух крепких ногах по пляжам (а теперь и по городам) Эйдернорна, где своей пьяной походкой повсюду лёпает, как говорят местные, питается падалью и мусором и своим назойливым визгом ужасно действует всем на нервы. Знаешь этих жалких душевнобольных, которые бесцельно бродят по любому большому городу, роются в отбросах и осыпают прохожих проклятиями? Вот таким представляется мне пляжебег в птичьем обличье. Когда он становится способным к размножению, он пешком поднимается к Северным утёсам, находит там партнёра, строит с ним гнездо в скальной стене, производит на свет ещё несколько пляжебегов, растит их, пока они не оперятся, и умирает, так ни разу больше и не полетев. Замонийский союз орнитологов уже семь раз избирал пляжебега «Комической птицей года», что является непревзойдённым рекордом в этой категории, дорогой мой Хахмед! Стало быть, перед нами подлинный чемпион орнитологического мира. Этим статусом чокнутый крикун, несомненно, обязан также своему умению — подобно попугаю, какаду или гомогомо — обманчиво точно подражать голосам других живых существ. Когда я шёл по Эйдернорну в САФЮАТ, за мной упорно ковылял пляжебег и снова и снова хриплым голосом алкоголика кричал: «Мелкорубленого не найдётся для слабовидящего моряка, старина?» — пока мне наконец не пришлось прогнать его пинком, потому что я больше не мог этого выносить.
Пляжебег
Эти безумные птицы бегают (лёпают) здесь светлыми стаями, визжат, дико машут крыльями, словно вот-вот взлетят. Их тут многие тысячи. Когда пляжебеги не лёпают стаями, они, сбившись в кучки, как сытые утки, покачиваются на теперь большей частью спокойной воде гавани или целыми флотилиями дрейфуют на лёгких волнах у побережья. Очевидно, они мореходны: тонущего я ещё не видел. Эти несимпатичные твари не пользуются особой любовью ни у курортников, ни у местных, ибо они всего лишь нарушители спокойствия, производящие бессмысленный шум, вредный для здоровья птичий помёт и новых пляжебегов и не вносящие, кроме того, никакого полезного вклада в экологическое равновесие. Даже их пожирание падали считается негигиеничным и антиобщественным, потому что они никогда не уничтожают труп полностью, а лишь привередливо выклёвывают самое лучшее, на их взгляд. Изуродованные части туши при этом только разбрасываются дальше и затем остаются лежать. Омерзительно! Даже их помёт никуда не годится, поскольку в нём отсутствуют связывающие химические вещества, благодаря которым эйдернорнский чайчий помёт так образцово пригоден в качестве строительного материала. Помёт же пляжебегов приходится с трудом собирать и сжигать, поскольку он несёт опасность заражения.
И всё же эти нептицы, поскольку обитают исключительно на Эйдернорне и относятся к исчезающим видам, находятся под строжайшей охраной наттифттофского ведомства. Наттифттофские чиновники с материка раз в год пересчитывают их; охота на них и поедание их яиц запрещены законом. Таким образом, визитной карточкой острова они стали вовсе не за какие-то заслуги, а по сути лишь благодаря бюрократическому произволу и вынужденному, скрежеща зубами, терпению. Наглость побеждает! Единственная польза, какую из них можно извлечь, — писать их маслом или акварелью, вышивать их силуэты на наволочках, стилизованно обжигать на чайных чашках или кафельных плитках, вывязывать как узор на свитерах и так далее. В таком размноженном виде их затем сбывают туристам. В переработанном состоянии пляжебеги даже приносят деньги, и немалые! Весьма доходно бывает также назвать в их честь гостиницу или ларёк с рыбными булочками. Во всяком случае, эйдернорнцы явно так считают, потому что здесь каждое второе заведение зовётся «Пляжебег-такой» или «Пляжебег-сякой». Во время этой утренней прогулки я миновал не меньше двух дюжин лавок или предприятий, носивших в названии пляжебега: винный дом «Пляжебег», театр «Пляжебег», кондитерская «Пляжебег», пекарня «Пляжебег», «У пьяного пляжебега» (матросская таверна), «Маленький пляжебег» (пляжная одежда для детей) — пляжебег повсюду. В кафе есть пляжебежные пироги, в портовых забегаловках — пляжебежное пиво, в сувенирных лавках — чучела пляжебегов. А в упомянутом театре «Пляжебег» уже десятилетиями ставят лишь две разные пьесы, одна из которых называется «Кто разбудит пляжебега». Есть «Пляжебежная газета», которая всюду лежит бесплатно, а на каждой табличке с названием улицы сидит вырезанный из плавника пляжебег.
Поначалу я даже находил это довольно забавным. Спустя некоторое время — ещё по меньшей мере занятным, но затем в какой-то момент — просто раздражающим. А под конец поклялся свернуть шею первому попавшемуся пляжебегу, если мне ещё хоть раз придётся услышать его издевательское карканье! Но этого ведь нельзя. И потому в конце концов торжествует эффект изнурения: покоряешься неизбежному, обычно заходя в ближайшую лавку, покупая пляжебежную шапку и пакет пляжебежного корма, чтобы кормить пляжебегов.
Из брошюры «Эйдернорн для начинающих» я узнал, что несколько лет назад загадочный птичий грипп уже был готов избавить остров от пляжебежного бедствия. Тогда жителям следовало бы порадоваться и позволить делу идти своим естественным путём. Но вместо этого они сделали всё, чтобы выходить больных птиц и изолировать здоровых животных на всё время эпидемии. С тех пор популяция пляжебегов умножилась. Трижды в год проводится так называемый «Пляжебежный буденфист» — ярмарка в гавани Эйдергарда, которую, естественно, особенно охотно посещают пляжебеги. Они тогда важно расхаживают между лотками, неприкосновенные благодаря своему охранному статусу, привередливо роются в пищевых отбросах, клюют маленьких детей и совершенно естественно живописно засирают всё вокруг.
Я знаю, дорогой Хахмед, ты предпочёл бы сейчас узнать, как устроена вегетативная нервная система пляжебега и не ответственна ли за его отказ летать какая-нибудь аномалия мозговой доли. Но у меня пока не было случая присутствовать при вскрытии пляжебега, и я от всей души надеюсь, что такого случая больше не представится.
Незадолго до того, как я достиг Лёгочного холма, над которым возвышался САФЮАТ, по улицам вдруг пронеслись сильные порывы ветра. Немногие эйдернорнцы, оказавшиеся в этот неурочный час на улице, поспешно юркнули в дома. Все пляжебеги собрались в дверных проёмах и прочих укрытиях под крышей, где, возбуждённо хлопая крыльями, кишели вперемешку, — зрелище особенно мерзкое, словно средневековая крысиная чума. Не успел я толком понять, что происходит, как с поразительной быстротой набежали толстые, жирные, зловеще выглядевшие тучи непогожего фронта. В считаные секунды на меня посыпался град величиной с кулак, отвесивший мне множество болезненных ударов по голове, а последовавший за ним ливень промочил меня до костей, прежде чем я успел добраться до ступеней санатория. Меня чуть не забили камнями! Запоёт гумдудель: ху-у — погодка будет хороша! — Как бы не так!
Мокрый до нитки, с карманами плаща, полными тающих градин размером с грецкий орех, и проклиная своего поющего погодного лягушонка в гостинице, я пробирался по унылым коридорам, пахнущим камфарой и эфиром. При этом я старался держаться как можно дальше от других пациентов, повсюду ковылявших, словно ходячие трупы; многие жалостно хрипели. Наконец я нашёл процедурную для промывания носа солёной водой и с гордостью предъявил подозрительной медсестре — тоже тритонке, но с кожей цвета ржавчины — своё особое удостоверение. Меня и впрямь тут же пропустили без очереди, мимо по меньшей мере десяти ожидавших пациентов, которым лечение требовалось куда больше, чем мне. Доктор де Бонг не хвастал: теперь я действительно был премиум-пациентом люксовой категории. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что литература не кормит! Несколько воспрянув духом от такого предпочтения, я вошёл в процедурную, где, однако, кривая моего настроения тотчас же резко рухнула вниз.
Почему, мой лучший друг Хахмед, в медицинских учреждениях так мало стараются смягчить страхи пациентов несколькими успокаивающими интерьерными находками? Неужели клиники и впрямь должны всегда выглядеть настолько клинически? Неужели так трудно выбрать приятный цвет для стен и расставить несколько горшков с растениями? Повесить несколько красивых картин? Распространить аромат еловой хвои или зажечь благовоние, чтобы перебить резкие запахи дезинфицирующих средств, напоминающие лишь о заразных болезнях и пересадке органов? Но и здесь всё было так же: царила обычная атмосфера смеси камеры пыток с холодильником. И я почти больше беспокоюсь о медицинском персонале, чем о пациентах. Интересно, как медсёстры и санитары могут день за днём работать в такой обстановке, не нанося непоправимого ущерба душе и рассудку. С моей лечащей медсестрой — снова тритонкой, на этот раз с нежно-зелёной кожей и жёлтыми глазами — это, очевидно, уже случилось. Её маскообразное выражение лица ясно давало понять, что для непринуждённой беседы у неё нет ни малейшей склонности. Поэтому я избавил её от любых замечаний, которые могли бы несколько разрядить обстановку.
Вместо этого я молча осмотрел инвентарь камеры пыток. Аппарат на стальном столе посреди комнаты — сложный, явно выдутый вручную лабиринт стеклянных трубок с железно-серой жидкостью внутри — выглядел изобретением душевнобольного алхимика.
— Это душ для горла и носа, — механически пояснила сестра, подталкивая меня к стулу перед прибором и заставляя сесть. — Жидкость в нём — чистая эйдернорнская морская вода, так что не бойтесь.
Не бояться? Да чего же мне было бояться? Того, что она с силой воткнёт мне в ноздри резиновые трубки аппарата и протолкнёт их до самого мозга? Того, что она поднимет душ так, что всю мою голову, нос, горло, глотку, все дыхательные пути и оба полушария мозга промоет ледяной морской водой, полной микроорганизмов? Именно это она и проделала своими четырьмя руками молниеносными, привычными движениями, прежде чем я вообще успел понять, что со мной происходит. И ещё как это нагнало на меня страху, мой лучший друг Хахмед! Ещё как!
— Скажите «гумдудель»! — резко скомандовала она, когда мой череп наконец полностью заполнился водой. Я был так ошеломлён и сбит с толку происходящим и нелепым приказом, что мне даже не пришло в голову усомниться в нём или тем более отказаться его выполнять.
— Хулмн… длуудуделль! — пробулькал я глоткой, наполненной морской водой. — Хууллмм.
Однажды в детстве более сильный товарищ по играм вдавил меня лицом в глубокую лужу. Тогдашние ощущения, травмировавшие меня на всю жизнь, были очень похожи на те, что теперь бушевали во мне: я испытывал нелепый страх утонуть, не замочив ног.
— Хулмн… длуудуделль! — повторил я в отчаянной надежде ускорить эту унизительную процедуру.
И тут это случилось: жидкость в моём черепе, казалось, от звуковых колебаний слова «гумдудель» так яростно вспенилась, словно в неё вдруг добавили шипучего порошка. В одно мгновение вся моя голова стала как котёл, в котором закипает вода. Мне и теперь неприятно представлять, насколько постыдно и унизительно должны были выглядеть последующие события. Ибо я просто ничего не мог с собой поделать и фыркая выпустил воду изо всех отверстий в голове. «Пфффррр!»
Изо рта, обеих ноздрей и даже из ушей жидкость ударила во все стороны. Должно быть, я выглядел как воздушный шар, лопающийся сразу в нескольких местах. Медсестра издала звук изумления и отпрянула от меня, словно вдруг обнаружила у меня симптом заразной смертельной болезни. А затем, дорогой Хахмед, вот тогда всё и началось по-настоящему! Я хотел издать возглас возмущения или протеста, но до этого уже не дошло. Потому что во мне поднялось атмосферное давление, и всё моё внимание ушло на то, чтобы его сдержать. Не знаю, пытаются ли вулканы время от времени предотвратить собственное извержение, но, если пытаются, они, должно быть, чувствуют примерно то же, что и я в тот миг. Но всё было напрасно. Ибо он неудержимо прорвался наружу — приступ чиханья.
Я чихнул. Раз. Второй. Потом третий и четвёртый. Пятый. Я глубоко вдохнул — хааах! — и всё закончилось. Но я так только думал, потому что вскоре последовало шестое чихание. Седьмое, восьмое, девятое. Десятое, одиннадцатое, двенадцатое. Тринадцатое. Четырнадцатое. Хааа-апчхи! Хааа-апчхом! На девятнадцатом я перестал считать — но тут-то всё по-настоящему и началось. Сперва я ещё сидел, ограничиваясь бессмысленным размахиванием рук, но потом встал, возможно, потому что подумал: если тело выпрямится, это прекратится.
Но не прекратилось. Я шатался по комнате, словно ожившая мумия, широко расставляя ноги и загребая руками, непрерывно чихая и разбрызгивая воду, как лопнувший шланг, в который толчками закачивают воду. Медсестра забилась в угол комнаты, прикрыла лицо бланком рецептов и хладнокровно наблюдала за мной, ничего не предпринимая.
— Позовите… Хааа… врача… — прохрипел я между двумя чиханиями, но она ничего не сделала, лишь совершенно заворожённо таращилась на меня, словно на горящую ратушу. Веришь или нет, Хахмед: я, должно быть, чихнул уже не меньше ста раз, когда наконец из моего носа брызнула кровь огромным красным облаком. От этого зрелища я едва не лишился чувств, потому что подумал, будто вычихнул мозг из головы. Но всё так же внезапно закончилось, как и началось.
Медсестра подошла ко мне и заткнула мои ноздри ватными шариками, чтобы остановить кровотечение.
— Ах ты боже мой! — только и сказала она.
— Ах ты боже мой! — Больше вам нечего сказать? — прохрипел я. — Вы меня чуть не убили.
— Я-то тут ни при чём, — энергично запротестовала она. — Это была аллергическая реакция.
— Какая ещё реакция?
— Аллергическая реакция. Несомненно. И вообще-то это совершенно невозможно. Во всяком случае, ничего подобного ещё не бывало. У вас аллергия на нашу морскую воду! На нашу противоаллергическую морскую воду.
— Нфффт… — сказал я. — Что тут… нффф… необычного?
— Всё! Вообще-то это невозможно. Мы уже сотни лет используем эйдернорнскую морскую воду для лечения аллергий. Это одно из немногих природных средств, которые против них помогают. Аллергической реакции на нашу морскую воду не было ещё ни разу. Никогда! Ни у кого. Это прецедент! Я сообщу об этом нашим главным врачам.
— Так и… нффф… сделайте, — пропыхтел я. — Пожалуй, теперь мне следует в отделение интенсивной терапии? — Я снова сел и внутренне приготовился к худшему: обследованиям у главных врачей, возбуждённым дискуссиям, наркозу, срочной операции — возможно было всё. Не исключено, что целое отделение поместят на карантин, если это окажется вспышкой эпидемии.
— Нет, нет! — Медсестра впервые улыбнулась. — Это было необычно, но в конце концов всего лишь безобидная аллергическая реакция. Вы несколько раз чихнули, при этом в носу лопнул сосудик — вот и всё. Теперь вам следует долго прогуляться на свежем воздухе, лучше всего по пляжу. Тогда симптомы пройдут быстрее всего.
— Пройдут? — тревожно спросил я. — Откуда вы знаете? Я медицинский прецедент! Вы сами это сказали. Нечто доселе небывалое. Медицинская сенсация, так сказать. Откуда вам знать, как я отреагирую дальше? У вас есть дар предвидения? Вы ведь даже не врач.
Всего через несколько минут, мой дорогой Хахмед, я стоял снаружи перед санаторием, всё ещё слыша бессердечный смех медсестры, когда она вывела меня из процедурной, да почти вытолкала. Она ещё пообещала известить доктора де Бонга и назначить мне встречу с ним на завтра. А потом вышвырнула меня на улицу. Невероятно! Я ещё некоторое время постоял на ступенях САФЮАТ. Если я рухну, то лучше сейчас и здесь, на ступенях больницы, где меня вскоре найдут. Несколько минут я прислушивался к себе. В носу покалывало, в лобной пазухе едва заметно бурлило. Но в остальном не происходило — ничего.
Наконец я немного успокоился. Прогулка по пляжу — что ж, почему бы и нет? Всё-таки это было терапевтическое предписание специалиста; большего я сейчас едва ли мог ожидать. Я решил совместить необходимое с полезным. Отправлюсь к побережью — заодно наконец увижу свой первый маяк. Точно. Я достал карту острова и выяснил, что ближайшая башня находится к северо-востоку от санатория, на Северных утёсах острова, где расположены гнездовья пляжебегов, — всего в получасе ходьбы. Башня называлась «Эйдергардский ночник». Неудивительно, дорогой Хахмед, что я до сих пор не видел ни единого маяка, раз всё время находился в глубине острова или в городе. Эти штуки, естественно, стоят только у моря, большей частью в необитаемых местах. Итак, я отправился в путь. У этой медсестры не было сердца, зато она оказалась права: уже через несколько минут на свежем воздухе симптомы — зуд в носу, позывы к чиханию, жжение в слёзных каналах, приступы страха, беспокойный сердечный ритм — начали ослабевать. И всё же я не переставал тревожиться: если я так остро реагировал именно на единственное природное средство от моей аллергии, не означало ли это, что мои спазмы неизлечимы? Аллергия на противоаллергическое средство — может ли диагноз быть сокрушительнее, а состояние здоровья безнадёжнее? Такой ход лечения поверг меня в уныние. Колоссальная неудача уже при первом применении! Неужели я безнадёжный случай? Предаваясь этим и подобным мрачным мыслям, я брёл вдоль пляжа мимо бесчисленных дохлых медуз, неизменно держась на достаточном расстоянии от опасной морской воды. Неужели одно лишь прикосновение к ней опять вызовет аллергическую реакцию? Два пляжебега упорно преследовали меня, подражая жалобным крикам тюленей, пока я не разогнал назойливых птиц пинками. На большом расстоянии друг от друга на пляже лежали и громадные тёмно-зелёные комья, источавшие ужасную вонь. Я понятия не имел, были ли это останки животных или растений. Да и ни малейшего желания выяснять не испытывал. Именно так, по-моему, выглядит китовая рвота. Или останки смертельной для обеих сторон схватки между гигантской медузой и осьминогом, которые потом целое лето пролежали на солнце.
Во всяком случае, день начинался великолепно! Я ещё ничего не ел, зато, вероятно, уже потерял изрядное количество крови. Я чувствовал себя слабым, беззащитным и готовым блевать. Надо мной грозно клубилось буйно движущееся эйдернорнское небо, которое я уже научился не замечать, так что я тут же снова опустил взгляд к земле. В черепе у меня роились экзистенциальные вопросы о смысле бытия, нервы были на пределе, а в ноздрях торчали кровавые ватные тампоны. Так что для долгожданной встречи с предметом моих желаний я был вовсе не в идеальной форме. И всё же: это был исторический миг, когда я увидел свой первый эйдернорнский маяк!
Поначалу я различал его лишь смутно, потому что как можно плотнее щурился, защищая глаза от беспощадного островного ветра. В серой, замутнённой брызгами прибрежной дали показалось нечто бело-красно-полосатое, всё ещё в нескольких сотнях шагов от меня. Несомненно, это был Эйдергардский ночник. Я продолжил идти к нему и неотрывно глядел на эту штуку сквозь прищуренные глаза; с каждым шагом она, казалось, покачивалась: то была стройная башня в белых и красных полосах, с железной конструкцией наверху, напоминавшей зимний сад, и стальным балконом вокруг неё. Внутри находилась огромная лампа, в данный момент не горевшая. Вскоре я стоял совсем рядом. Да, вот и всё. Просто маяк. Ну и что? Разочаровался ли я? В каком-то смысле — да. Это ведь был всего лишь обыкновенный маяк на отдалённом острове! И выглядел он в точности так, как и представляешь себе обыкновенный маяк на отдалённом острове. До крайности маякоподобно, прямо-таки клишированно. Башня оказалась провалом! Но почему, собственно? Чего, чёрт возьми, я ожидал? Парящих мраморных дворцов Флоринта? Архитектурного чуда света? Нет. Но, если честно, я всё-таки воображал себе нечто чуть большее, чем это.
Бесцельно я бродил вокруг этой невзрачной штуки. Фу! Есть ли вообще здание скучнее маяка? Большой фонарь — и больше ничего. Номер один из ста одиннадцати экземпляров. И теперь мне предстояло осмотреть ещё сто десять таких? Ну замечательно! Я разочарованно отвернулся. Пляжа здесь уже не было: сразу за маяком земля круто обрывалась к морю. Всё это было как-то ужасно удручающе, верно? Я надеялся на вдохновение, на путеводную нить в моём творческом кризисе. На поцелуй Орма. А теперь очутился на краю света, у пошлой башни с поперечными полосами и сломанной лампой. Я вынул ватные шарики из носа.
Тут я услышал звуки из башни. Или нет? Нет, всё-таки да: захлопнулась дверь. Звякнула посуда. Точно, при виде этой унылой трубы из чайкопомётного бетона я совсем забыл: внутри кто-то жил! Это открытие поразило меня как удар. Как вообще можно здесь жить? Что говорил доктор де Бонг? Самое интересное в маяках — вовсе не их внешний вид. Не то, что видишь с первого взгляда, а их содержимое. Обитатели башен.
Верно. И раз уж я здесь оказался, следовало хотя бы попытаться. Пусть это и не тот маяк, который рекомендовал мне доктор, но маяк есть маяк, верно? А если во всех башнях Эйдернорна живут гении, то и в этой должен обитать один из них. Что я терял? Мог получить от ворот поворот — и только. День и без того был испорчен, хуже уже стать не могло. Я собрался с духом, подошёл к двери и нажал на ржавый звонок. Бинь и бон!
Ничего. Никакой реакции.
После нескольких безрезультатных минут я позвонил ещё раз. На этот раз чаще и чуть энергичнее. Бинь, бон! Бинь, бон!
Ничего. Я позвонил в третий раз. Вдобавок аффектированно кашлянул. Пошаркал ногами. Постучал в дверь. Ничего. Ни единого нового звука изнутри. Неужели я и вправду что-то слышал? Или это просто ветер хлопал окном? Возможно, дома никого не было. Смотрители маяка тоже ведь иногда выходят наружу? За покупками и всё такое.
— А ну проваливай! — крикнул кто-то. Голос доносился сверху, и я поднял голову. Прямо надо мной было маленькое окно, но никого в нём не виднелось.
— Что? — спросил я. Я просто сделал вид, будто не понял этого недвусмысленного приказа.
— Исчезни! — произнёс грубый голос. Он доносился из открытого окна, я слышал его ясно и отчётливо. — Это частная собственность.
Я не отступал. — Ах, э-э, простите, пожалуйста, за беспокойство! Я хотел бы с вами поговорить. Я, э-э…
Да — кто? Писатель? Художник? С тем же успехом можно было сразу сказать: «Такой же сумасшедший, как вы! Отщепенец общества! Душевнобольной безвредного типа. Не поболтаем?» Нет, невозможно. Или сказать: «Хильдегунст фон Мифорез»? С доктором де Бонгом это сработало превосходно. Но мне было бы как-то неловко. Поэтому я сказал:
— Я… журналист. Из «Журнала пляжебегов». Наглая ложь! Она просто вырвалась у меня. Я ухмыльнулся, сам поражённый собственной дерзостью. Ну да, когда окажусь внутри, всё можно будет объяснить. Главное — сначала просунуть ногу в дверь. Старый приём коммивояжёра.
— Ты глухой, что ли? Проваливай, болван! — Окно захлопнулось с такой силой, что задребезжали стёкла. Я немедленно отошёл от здания, чтобы меня ещё не окатили ведром воды. Или чем похуже! От чудаков можно ожидать всего. Я отошёл от башни на несколько шагов и ещё раз обернулся — в гневе. Вот она, знаменитая достопримечательность Эйдернорна: совершенно обычный маяк, внутри которого сидит невоспитанный скандалист. Может, ночью башня и сияет ярко, но светлячки тоже сияют. Во всяком случае, ожидаемого прилива вдохновения я здесь не получу — это было ясно. Однако не повод же уже сейчас бросать полотенце: ведь это был только мой маяк номер один. Но, откровенно говоря, с какой стати следующий даст больше, чем этот? С какой стати его обитатель окажется менее невежливым, чем этот грубиян? Во всяком случае, я наверняка больше не стану так унижаться и стучать в дверь, чтобы меня отфутболили, словно торговца подержанными шнурками.
Говорящие надгробия, которые не разговаривают. Птицы, которые не летают. Барометр гумдуделей, который не работает. Средства от аллергии, вызывающие аллергические реакции. Маяк без света, со смотрителем без манер внутри — если быть честным, таков был на тот момент мой эйдернорнский баланс. Хорошо, решил я, тогда я радикально сокращу свои маячные изыскания. Возможно, осмотрю ещё несколько башен — при всём моём обилии времени мне почти ничего другого и не остаётся. Но многого от этих штук я больше не жду!
По крайней мере, все аллергические реакции исчезли, даже нос больше не покалывало. Что теперь? День был ещё молод. Чтобы выжать из него хоть что-нибудь положительное, вечером я мог бы пойти поужинать в «Рыбе-факеле». Пусть даже там мне встретится ещё больше невоспитанных кретинов. Но до вечера было время. Тут меня осенило: кракенфик! Я мог последовать ещё одной рекомендации доктора Тефринта де Бонга и навестить его другого брата. Точно. Чтобы взять свой первый урок этого популярного эйдернорнского вида спорта или хотя бы записаться на курс. Я порылся и достал визитную карточку с адресом рекомендованной школы кракенфика, после чего отправился обратно в город.
Как ты знаешь, мой дорогой Хахмед, я уже отучил себя чрезмерно таращиться на эйдернорнское небо, чтобы вновь не подпасть под его гипнотическое очарование. Но теперь, на обратном пути в Эйдергард, я всё-таки снова посмотрел вверх — вероятно, потому, что больше смотреть было особенно не на что. И мой взгляд тут же вновь оказался в плену! Я никак не мог его отвести! Будто серый облачный свод стал ещё живее, ещё гипнотичнее. Неужели в нём пульсировали вены? Чепуха! Неужели там и сям поблёскивали зубы? Вздор! Глаза, уставившиеся на меня? Ерунда, это всего лишь солнечный свет, который иногда прорывался сквозь облака. Мне пришлось успокаивать самого себя, ибо на этот раз небо не только завораживало меня, нет, оно ещё и пугало. Смотреть на вздымающиеся и колышущиеся кучевые облака стало совсем не приятно, напротив. Я чувствовал исходящую от них физическую угрозу, словно они вот-вот опять швырнут в меня градинами с кулак. И всё же не мог перестать глядеть вверх, как глядят на хищника, встретившегося в дикой природе. Одновременно со страхом и восхищением.
В детстве я порой слышал об облачных вихрях, способных засасывать живых существ, большие предметы и даже целые дома и вздымать их в небо. Сам я такого никогда не видел, но, если в детстве надвигалась гроза и я находился под открытым небом или, того хуже, на самом верху зубцов Линдурмфеста, всякий раз боялся, что в небе вот-вот образуются смерчи, схватят меня и утащат в море облаков. Этот детский страх охватил меня и теперь, здесь, на открытом участке у самого моря, где не было ни малейшей возможности укрыться. И всё же я не мог отвести взгляда. Я видел в облаках распахнутые пасти и глотки, которые открывались на миг ужаса и тут же снова смыкались. Мне почудился тонкий голос, призрачно напевавший прямо мне в уши, — но наконец мне удалось рывком оторвать взгляд! Приковать его к песку и до конца пути больше не поднимать. Так, понуро, я брёл вдоль берега, по этому бесконечному полю брани моря, усеянному мёртвыми ракушками, мёртвыми улитками, мёртвыми медузами и мёртвыми крабами, всё в направлении Эйдергарда, в самом что ни на есть мрачном настроении, пока пляжебеги стаями следовали за мной и насмехались своим хриплым карканьем.
Я вернулся в гостиницу, осыпал своего гумдуделя горькими упрёками за неточный прогноз погоды, надел одежду потеплее, схватил клёпер и наверстал завтрак в гостиничной столовой, удвоив обычные порции. Затем, с полным желудком и несколько воспрянув духом, я отправился в тот район Эйдергарда, где располагалось большинство заведений, в которых обучали популярным островным видам спорта. Там были парусные школы, клубы ныряльщиков, гребные клубы, рыболовные общества и так далее. Идти было недалеко: через несколько минут я добрался до маленькой колонии ярко раскрашенных деревянных домов с одичавшими палисадниками. Рекламных щитов частных школ ныряния за ракушками и сокровищами, гарпунирования, глубоководной рыбалки, пляжебега, сёрфинга, охоты на акул и строительства песчаных замков было не счесть. Уже сама легковесность этих построек свидетельствовала о том, что в этом жилом квартале, по-видимому, собрались жители, придерживавшиеся более непринуждённых взглядов на островную жизнь, преимущественно вольные художники жизни и бездельники. Здешним людям, похоже, было совершенно безразлично, что как минимум дважды в год ураган срывает кровлю с их временных крыш. Здесь жили совы и лежебоки, а наверняка ещё и несколько художников и фальшивых пиратских капитанов из Косого Ряда. О том же говорили многочисленные пустые винные бутылки перед дверями, причудливые абстрактные скульптуры в палисадниках и множество бродячих кошек, тёршихся о мои ноги. У ярко раскрашенных деревянных стен домов стояли доски для сёрфинга и каноэ, резные вёсла и клёперы. На бельевых верёвках висели водолазные костюмы и цветастые пляжные полотенца, рыболовные сети и плавки, а почти на каждой веранде позванивала ветровая музыка. Кое-где я видел в садах маленькие плантации растений, которые наверняка значились в реестре наркотических средств Замонийского министерства здравоохранения, но при определённых заболеваниях и при наличии справки разрешались для медицинского выращивания. Уж не гимп-грибы ли росли в тех цветочных горшках?
Нужный дом я нашёл без особого труда. На веранде стояли три медных водолазных шлема, над дверью висел искусно расписанный клёпер, а рядом с дверным звонком была прибита маленькая табличка, на которой значилось:
Я нажал на звонок и терпеливо подождал. Внутри некоторое время что-то грохотало и громыхало, опрокидывались пустые бутылки, потом дверь открылась, и меня приветствовал и пригласил войти молхлинг в пёстром халате. Это был Боханн де Бонг, который, как и Мануоло, тоже поразительно похож на доктора Тефринта де Бонга. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, поскольку, как он рассказал мне в ходе разговора, родился в один день со своими братьями — они тройняшки. Однако на этом семейное сходство и заканчивается, ибо братья де Бонг, как я вскоре убедился, не могли бы сильнее различаться характерами. Этот был почти вызывающе непринуждён и невозмутим, полная противоположность своему честолюбивому, скованному брату-медику и застенчивому Мануоло. От его развязной расслабленности движения казались ещё более змеиными, чем у доктора де Бонга, а в голосе звучала почти усыпляющая небрежность. Должно быть, забавно было бы представить сцены, разыгрывавшиеся в общей детской этой непохожей братской троицы. И наверняка было бы интересно понаблюдать, как все трое избирали совершенно разные жизненные пути. Здесь честолюбивый медик, там немногословный ремесленник, а тут спортивный прожигатель жизни. Сюжет для романа, «Братья де Бонг» или что-то в этом роде.
Боханн де Бонг
Мы быстро договорились о деловой стороне дела, несколько банкнот сменили владельца, и всё было улажено. Он благожелательно осмотрел резной клёпер работы своего брата и похвалил его надёжность и точность. Я изрядно обрадовался, что на первом уроке речь шла лишь о нескольких элементарных основах игры, которые можно было быстро объяснить, не выходя из дома. Боханн де Бонг показал мне, как держать клёпер (левая рука на нижнем клёпере, правая — на среднем клёпере), как ставить ноги (левая впереди, правая сзади, при ударе слегка приподнимать пятку правой ноги), как поворачивать корпус (поворачивать только верхнюю часть тела, не нижнюю), как держать голову, как дышать (на протяжении всего удара задерживать дыхание, выдыхать только после него) и дал несколько странное указание: при первом ударе представлять себе, будто собираешься дать смерти пощёчину. Последнее наставление немного меня озадачило, но я не хотел задавать вопросов, которые выдали бы во мне совершенного новичка.
На этом первый урок уже и закончился. Теперь я официально стал кракенфикером, и пути назад не было. Боханн, потребовавший, чтобы я называл его по имени, торжественно вручил мне в лапу Кракенфикерский хендбук — незаменимый свод правил всякого кракенфикера, неизменно используемый уже многие века, правда, в современном издании и переводе.
Особенно Боханн, казалось, гордился тем, что старые правила чистки клёпера в нём изменили и привели в соответствие с современными, более безвредными для здоровья средствами защиты древесины: он специально это подчеркнул и добавил, что давно пора было это сделать. Он посоветовал мне внимательно изучить правила и выучить их наизусть. Затем назначил дату моей первой партии в кракенфик. Под конец он предложил мне ещё и «специальную цену» на свой «ультрарасслабляющий оздоровительный чай» собственного выращивания. Я вежливо отказался, что он воспринял с пожатием плеч и широкой ухмылкой. «Возможно, ты ещё к этому вернёшься», — только и сказал он, любезно выпроводив меня. Вероятно, чтобы продолжить послеобеденный сон.
Кракенфикерский хендбук
Совсем неподалёку я нашёл милое уличное кафе, ярко расписанное декоративными рыбьими мотивами; его посещали не только жители квартала с их шумными детьми, но и многочисленные пляжебеги, которые между столиками и ногами так и пляжебегали и подбирали крошки пирога. Я выпил ужасный сок из эйдернорнских мидий (один раз — и никогда больше!), к которому подавали выпечку со скумбрией; её я раздал пляжебегам. Затем я с любопытством принялся за чтение Кракенфикерского хендбука. Этим я намеревался занять остаток дня, пока не наступит время идти ужинать в «Рыбу-факел».
Едва раскрыв этот труд, я впервые рассмеялся. Он насчитывал более трёхсот страниц, плотно набранных старомодным мельчайшим шрифтом и пересыпанных пояснительными рисунками. Уже сама форма была какой-то пыткой! И всё это я должен был не только прочесть, но ещё и выучить наизусть? При чтении первых фраз возникло подозрение, что староэйдернорнский текст перевели на новозамонийский, тоже сильно устаревший, то есть не старозамонийский и не нормативный современный замонийский, а нечто промежуточное. С издательской точки зрения весьма непрофессионально и провинциально: ни один ответственный редактор на материке не пустил бы такое в печать. Это был особый язык, свободный от всех оков действующей грамматики и, по-видимому, прочих правил тоже. То и дело меня озадачивали и забавляли совершенно незнакомые слова; часто они звучали невольно смешно и усиливали впечатление, будто формулировал здесь не носитель замонийского языка, а кто-то, выросший на эйдернорнском островном диалекте. Весело будет! Я вставил монокль для чтения и начал. Первое правило было ещё совершенно ясным и весьма недвусмысленным:
Параграфус I: Краак есть Краак.
Возразить против этого было нечего: заявление самоуверенное, оно позволяло надеяться на однозначный и ясно сформулированный свод правил. Я глубоко вздохнул: начало положено, остальное последует. Второе правило было столь же прямолинейным:
Параграфус II: Клёпер есть клёпер.
Я кивнул: согласен! Клёпер непременно должен быть клёпером, иначе он не был бы клёпером. Я опять расхохотался, чем привлёк внимание нескольких других посетителей. Поэтому я постарался отныне владеть собой и лишь тихонько хихикать себе под нос, если последуют новые приступы, поражающие мою диафрагму. Третье правило содержало, если я верно его истолковал, парадокс — и тут начались неприятности:
Параграфус III: Клёпер ниет клёпер, коли он шлаах есть.
Вот оно, первое непереводимое слово. Ниет означает «не», это я знал — но что означает шлаах? Возможно, под этим подразумевалось, что клёпер недостаточно замаринован в китовом жире, — таково было моё спонтанное толкование. Но это могло означать и что угодно другое. Семя смуты было посеяно, и дальше я читал уже с некоторой тревогой. Следующие двадцать страниц состояли сплошь из правил, по большей части понятных и вполне постижимых, но также чрезвычайно сложных и трудных для запоминания. Если действительно их соблюдать, до первого удара по Крааку могла пройти целая вечность. Ибо прежде следовало разгрести песок предписанным образом и расчесать траву (параграфусы 17–21), измерить силу ветра, причём ветер должен был дуть из нужной стороны света (параграфус 22), и так далее. Однако по-настоящему всё усложнялось, лишь когда игра наконец начиналась. С этого момента криптические правила были уже не исключением, а, ну да, правилом:
Параграфус 24,5: Если Краак дважды против восточного ветра ударен будет, не гукая, то надлежит от угла к востоку отмерить две тысячи локтей, и от угла к полудню две тысячи локтей, и от угла к западу две тысячи локтей. Но от угла к полуночи отмерять не след вовек.
Я даже не стал доискиваться до значения слова гукен или тем более до смысла этого правила, потому что дальше одно за другим следовали столь же многозначные предписания — параграфус за параграфусом, страница за страницей:
Параграфус 47,8: Если Краак затеряется в дюнах, игрок должен четырежды его befloochen, причём против направления ветра, господствовавшего во время удара.
Означает ли befloochen в самом деле, как я опасаюсь, «проклясть»? Тогда возникает вопрос: как надлежащим образом проклясть Краака? И как в такой ситуации определить направление ветра — а также что случится, если определить его неверно? О таких осложнениях мне даже думать всерьёз не дозволялось, равно как и о следующем параграфусе:
Параграфус 64,7: Если Краак приземляется в протоке, это краакопроток. Если краакопроток во время отлива, это отливный краакопроток. Если краакопроток во время прилива, это приливный краакопроток. Но если краакопроток между отливом и приливом, это зонгаттен.
Тебе незачем искать «зонгаттен» в справочниках, мой дорогой Хахмед, ибо держу пари: на материке не найдётся ни одного современного справочника, который перевёл бы это слово. Я уже почти готов побиться об заклад, что эйдернорнцы изобрели такие слова, как «гукен» или «зонгаттен» специально для таких, как я, чтобы отбить у нас, материковых крыс, охоту к кракенфику или вообще привести нас в смятение. Вероятно, и со следующим правилом дело обстоит так же; оно вполне способно стать моим любимым правилом кракенфика:
Параграфус 72b: Если Краака разыскивают в протоке, но не находят, так что полагают, будто он исчез в норе муулворпа, Краак считается verfloochet. Но verfloochet Краак означает три недели грамсиккена.
Чтобы заключить, что муулворп — это крот, не нужно быть ни лингвистом, ни натуралистом. Но я ни за что не стану ломать голову над тем, что такое грамсиккен и почему им нужно заниматься три недели. Я ни за что не стану грамсиккенить — даже одну-единственную неделю! К этому месту я уже был готов с хохотом швырнуть диковинное сочинение ближайшей стае пляжебегов на растерзание — а ведь это были лишь несколько безобидных примеров из области правил игровой механики. По-настоящему, дорогой мой Хахмед, дело становится серьёзным только в той части справочника, где рассматриваются помехи партии в кракенфик, создаваемые предметами или живыми существами. С этого места свод правил берёт высокий тон классической трагедии, ибо речь теперь идёт ни много ни мало о неотвратимой судьбе, вине, искуплении и смерти, друг мой. Вот пример:
Параграфус 99,9: Если ужаска пересекает путь партии в кракенфик, ужаску дозволено сжечь — при условии, что ужаска, отягощённая валуном, плавает в воде. Но если ужаска, отягощённая валуном, в воде не плавает, сжигать её также не следует, а следует лишь заклёперить.
Не считая пресловутого и, к счастью, запрещённого молота ужасок, я до сих пор нигде не читал ничего более враждебного ужаскам. Вообще-то похвально, когда бережно хранят старинные письменные свидетельства и традиции, но ведь в замонийском обществе существует и некоторый духовный, и моральный прогресс, не так ли? В подобном случае следовало бы хотя бы воспользоваться сносками и указать на принципиальную порочность средневековой вражды к ужаскам. Предостерегающее замечание о сожжении ужасок было бы по меньшей мере уместно, верно? Но в этом «Справочнике» — ничего подобного. Кстати: а есть ли сейчас на Эйдернорне ужаски? Я не видел ещё ни единой. Неужели они исчезли с острова в Средние века, потому что по глупости все без исключения забредали в идущие партии кракенфика?
Однако, как показало дальнейшее чтение, чтобы при игре в кракенфик пролилась кровь, ужаска вовсе не обязательна. Нет, вполне достаточно, чтобы два игрока повздорили, — и вот уже целые семьи и племена истребляют друг друга:
Параграфус 104,7: Если кракенфикер ударит другого кракенфикера клёпером, ибо хотел краакфикнуть Краака, он должен уплатить побитому тридцать фекелей.
Начинается всё безобидно. Я не знаю, что такое и сколько составляет один фекель, не говоря уж о том, сколько составляют тридцать, но, по-видимому, это денежная единица и своего рода правило возмещения ущерба. То есть компенсация за боль, если случайно заедешь другому игроку клёпером. Хотя я не вполне понимаю, почему платить надо, только если это вышло случайно. Но дальше ещё лучше:
Параграфус 105,7: Если кракенфикер ударит другого кракенфикера клёпером, не желая краакфикнуть Краака, и тот от этого умрёт, он должен уплатить родственникам семь овец или двенадцать бочек сельди.
Это значит, что, если я случайно задену кого-нибудь клёпером, мне придётся выложить тридцать фекелей, а если я намеренно забью его насмерть, отделаюсь семью овцами или несколькими селёдками? Иначе я не могу истолковать это правило. И в том же средневековом духе всё продолжается:
Параграфус 107,4: Если игрок ударит другого игрока клёпером так, что тот умрёт, и не уплатит родственникам семь овец или двенадцать бочек сельди, родственники должны вымазать его дёгтем, вывалять в перьях пляжебегов и утопить в свинцовом гробу у Северных утёсов Эйдернорна.
Стало быть, мы, по-видимому, уже не просто участвуем в партии кракенфика, а оказались в разгаре самой настоящей кровной вражды. С этого места всё идёт совсем уж лихо, особенно в главе «Препятствия», под которыми подразумеваются не физические ограничения игроков, а живые существа, обычно без собственной вины задерживающие ход игры:
Параграфус 113: Если умирающий тюлень препятствует ходу партии с клёпером, тюленя дозволено забить насмерть ударами клёпера. Но если партии с клёпером препятствует умирающая овца, забить её насмерть ударами клёпера дозволено лишь при условии, что владельцу овцы в возмещение будет выдана бочка сельди. Но если это вольная овца, мёртвая овца принадлежит тому игроку, который нанёс последний удар клёпером.
Изо всех сил я пытался оценить разумное в этом правиле. На первый взгляд оно может показаться варварским, однако свидетельствует и об удивительно развитом для столь ранней эпохи правосознании, почти о первых зачатках юриспруденции. Особенно мне нравится, что уже тогда умели отличать овцу от вольной овцы, то есть частную собственность от общего достояния. Впрочем, невольно спрашиваешь себя: почему нельзя было просто продолжить игру, обходя раненую овцу или тюленя? Но, полагаю, подобная смена курса затронула бы столько параграфусов кракенфика, что партия затянулась бы ещё на несколько месяцев. Могу ли я надеяться, что ныне такое раненое животное отвозят к ветеринару? Но почему же это всё ещё написано в своде правил? Те же основополагающие вопросы относятся и к проблеме ужасок. По-настоящему невыносимым чтение справочника кракенфикера стало, однако, лишь когда в игру вступил ещё и пляжебег:
Параграфус 123: Если игрок попадёт Крааком в бегущего пляжебега, это означает величайшее несчастье, и остальные игроки вправе бить его клёперами до тех пор, пока он не умрёт и Квакваппа не будет умиротворена.
На этом месте я прервал чтение; возможно, виной было зловещее на слух слово «Квакваппа», которое по необъяснимой причине испугало меня, хотя я не имею ни малейшего понятия, что оно означает. Не говоря уже о том, что лишь эйдет третьей категории, подобный тебе, способен запомнить такое количество сложных, диковинных и отчасти варварских правил, мой дорогой Хахмед, продолжать чтение не имело ни малейшего смысла. Я совершенно не понимаю, как целый островной народ мог на протяжении многих веков поддерживать фанатичное увлечение спортом, который, очевидно, выдумали душевнобольные, склонные к фетишизму правил, навязчивому порядку и мучительству животных, — о проблеме ужасок я уж вовсе не говорю. На материке человека, явившегося с таким варварским сводом правил, засунули бы в куртку, которая застёгивается на спине! Итак, моя проблема такова: как дать понять подобным братьям де Бонг, которые, очевидно, впитали этот вид спорта с молоком матери, что я думаю о нём, не оскорбив их смертельно и не бросив им в лицо обвинений во вражде к ужаскам и средневековой отсталости? Задача деликатная.
Я мог бы разве что сделать вид, то есть несколько дней притворяться перед де Бонгами, будто интересуюсь кракенфиком. Это должно быть выполнимо. А потом я мог бы симулировать растяжение запястья или что-нибудь ещё и вовсе выйти из игры. В одном из журналов я читал о «руке кракенфикера» — хроническом заболевании сухожилий, которое поражает даже профессионалов. Вот решение: немного подилетантствовать в кракенфике, сыграть одну-другую партию, а затем симулировать травму. Это в любом случае лучше, чем уже сейчас швырнуть им под ноги дорого оплаченный клёпер и поставить на карту мои прекрасные привилегии. Так сказать, дипломатический выход по частям. Точно! Мои актёрские способности, конечно, не слишком выдающиеся, но для этого их хватит.
Теперь понемногу пришло время возвращаться в гостиницу, чтобы полить гумдуделя, привести себя в порядок и наконец отправиться ужинать в «Рыбу-факел».
Множество эксцентричных гениев и лучшая рыба Эйдернорна — вот что обещал мне доктор де Бонг. Я убрал справочник кракенфикера, чтобы больше никогда его не раскрывать.
* * *
Перейдём же, мой дражайший Хахмед, к вершине исполненного вершин четвёртого дня моего лечебного пребывания на острове Эйдернорн.
«Рыба-факел» находится на маленькой улице портового квартала, именуемой Пляжебежным переулком; там расположены и другие пользующиеся доброй славой заведения Эйдергарда. Если в этом городе вам целенаправленно хочется потратить на еду слишком много денег, Пляжебежный переулок — верный адрес. Это боковой переулок Косого Ряда; когда я прибыл, там стояло не меньше двух дюжин конных экипажей, а на козлах сидели фросслинги в толстых пальто и ожидали клиентов. По улице бродило довольно много туристов и курортных гостей, и я уже беспокоился, достанется ли мне вообще столик. Старинный фахверковый дом производит ухоженное, но непримечательное впечатление — если не считать броского полурельефа из раскрашенного дерева, висящего на двух цепях над дверью и впечатляюще изображающего жуткую глубоководную рыбу, давшую заведению имя. Тогда мне и не снилось, что ещё этим вечером я целиком съем такое рыбье чудовище — от головы до хвостового плавника.
Вывеска ресторана «Рыба-факел»
Довольно необычным показалось мне полное отсутствие кухонных или рыбных запахов, которые обычно веют навстречу ещё с улицы, едва входишь в заведение. Не было ни возбуждающих аппетит ароматов поджаренного чесночного хлеба или жареного лука, ни лимонных и лавровых запахов, обычно сопровождающих блюда из рыбы и моллюсков. Мне казалось, будто я вхожу в портновскую мастерскую или фарфоровую лавку: ничто не выдавало в этом месте ресторана. И уровень шума тоже не позволял предположить, что это популярное заведение, откуда обычно навстречу мне выплёскивались бы звон приборов, стук бокалов, бряцанье фарфора, гул голосов и смех. Здесь царила почти могильная тишина. Даже в тёмном вестибюле я слышал лишь редкое щёлканье и позвякивание да время от времени приглушённое покашливание. Боже мой, здесь было благоговейнее, чем на похоронах! Неужели я по ошибке вошёл в одно из многочисленных похоронных бюро квартала? Но нет, это и впрямь был популярный ресторан, в чём я окончательно убедился, войдя в просторный обеденный зал. Да, всё-таки ресторан — со всем, что к нему полагается: несколько дюжин отдельно стоящих круглых столиков с чистыми скатертями, за ними трапезничающие гости, производившие это щёлканье и позвякивание приборов и посуды, а также сдержанное покашливание; между столиками деловито сновали официанты в старомодных фраках. Да, теперь я различил то один, то другой травяной аромат, а откуда-то доносилась тихая музыка. Ну разумеется: это был ресторан высшей категории, которому, само собой, не требовалось заманивать гостей в ловушку вульгарным запахом поджаренного чесночного хлеба и горелого жира. Не пляжная рыбная забегаловка. Эти гости приходили сюда не заказывать туристическое меню, а приобщаться к новаторским достижениям высокой гастрономии. Чтобы вкушать блюда, чьи ароматы не валят из вытяжной трубы, а раскрываются лишь на нёбе. Сюда не приходили и перекрикиваться через стол или горланить песни ко дню рождения. В «Рыбе-факеле» трапезничали так, как наслаждаются концертом классической музыки: по возможности не издавая собственных звуков, с предельной сосредоточенностью и погружённостью в себя. Дражайший Хахмед, я нисколько не преувеличиваю, говоря, что, переступив порог обеденного зала, ощутил, будто ступил на дно океана. Я едва не задержал дыхание, чтобы не хлебнуть воды. Толстые ковры с орнаментами в виде кораллов, морских звёзд и раковин были податливы, как песчаное морское дно, и впитывали каждый лишний звук. Чёрные настольные свечи из лавового воска (ещё одна эйдернорнская особенность 6 ) давали особенно приглушённое освещение. Поскольку был вечер, естественный свет сюда уже не проникал, но окна всё равно были задёрнуты тяжёлыми шторами, пышно расшитыми мифологическими морскими чудовищами — морскими змеями, гигантскими крабами и прочими. На стенах висели картины маслом в великолепных золотых рамах: на них были изображены рыбы, причудливым образом представленные знатными господами, монархами или богатыми купцами, в роскошных одеяниях и драгоценных украшениях, в важничающих позах, написанные в манере старых мастеров. Между ними висели древнейшие морские карты, вероятно бесценные. Я был очарован. У этого заведения был стиль.
Рыбный портрет в «Рыбе-факеле»
Картины висели на рыбных обоях высочайшего качества, какие я уже видел в лавках Косого Ряда: они были покрыты переливающейся разноцветной чешуёй, изящно отражавшей свет свечей. Потолок зала был сделан из светло-зелёного стекла, пронизанного крупными воздушными пузырями, и создавал впечатление, будто смотришь с морского дна вверх, на колышущуюся водную поверхность. В стекло были заключены несколько рыб-фонарей, знакомых мне по уличному освещению Эйдергарда; они тоже источали тонкий свет.
Вот почему я едва не разочаровался, когда изо рта официанта — лесного гнома в элегантной официантской форме — ни одного воздушного пузырька не поднялось, когда он заговорил со мной и несколько высокомерно осведомился о моих пожеланиях. Только лесные гномы умеют, несмотря на свой малый рост, смотреть на всякого сверху вниз; потому-то они так востребованы в качестве персонала дорогих ресторанов. Не найдётся ли ещё свободного места, робко спросил я. Он обеспокоенно огляделся, глубоко вздохнул — и затем серьёзно кивнул. Повезло: оставалось ровно одно незанятое место! Меня проводили к столику на одного посреди зала; я с облегчением занял его и с этой минуты был твёрдо намерен развлечься по-царски. Какая удача! Последнее свободное место.
Я бессмысленно промокнул губы салфеткой и незаметно огляделся. В нише ресторана, которая на деле была отдельной комнаткой, сидел небельхаймец в отслужившей своё гребной лодке, украшенной раковинами, и играл на музыкальном инструменте, похожем на помесь гармошки моряка, органа и железного лёгкого. Как я позднее узнал от официанта, это был так называемый норнерский орган солёного воздуха. Инструмент, который производят исключительно в городе Норнинге, расположенном на другой половине острова и внесённом в мой список для осмотра, и который, как утверждают, безупречно работает лишь в эйдернорнском бодрящем климате. В иных местах он издавал бы только диссонансные звуки и быстро ржавел. Назвать необычную музыку, которую небельхаймец извлекал из органа солёного воздуха, эфирной было бы недостаточно точно. Она звучала, как лёгкий ветер, дующий сквозь органные трубы, но к ней примешивались жалобные всхлипы, порой столь потусторонние, как жуткие звуки, доносящиеся во время бури из открытых дымоходов. Сейчас это звучит довольно страшно, но страшным не было, потому что такие звуки пугают лишь тогда, когда слышишь их не сложенными в музыку. Если кто-нибудь совершенно немузыкально и наугад дудит на страшномешке, это тоже звучит страшно. Но когда эти тоны вплетены в мелодичные композиции, из них может родиться чудеснейшая и умиротворяющая музыка — как при виртуозной игре небельхаймца на органе солёного воздуха. К тому же гармонии этого инструмента, вероятно из-за высокого содержания соли в эйдернорнском воздухе, обретают совершенно особое зернистое качество, почти хрустящий тембр, которого недостаёт обычным органам, сквозь которые струится лишь чистый воздух. Это напоминало мне непрестанный шорох и скрежет, слышный на борту корабля в открытом море или во время прогулки по дюнам при ветре в восемь баллов. Музыка из соли и песка — не хватало только криков чаек. Так же звучит ветер Эйдернорна! Ещё одна звуковая особенность органа солёного воздуха — его непредсказуемая, словно бы произвольно нарастающая и затихающая громкость. Всё-таки ненормально для инструмента, когда то кажется, будто слышишь его издали, то снова — так отчётливо, словно он дудит тебе прямо в ухо, хотя сам он никуда не перемещается. Примерно так же воспринимаются в открытом море звуки при сильном ветре. У этой музыки было пространственное измерение и подвижность, каких я не встречал у других инструментов. Так я представляю себе пение сирен, разучивающих на окутанном туманом острове новую песню, которой они заманят моряков и сведут их с ума, чтобы затем превратить в свиней. Я очень быстро привык к необычному звуковому сопровождению, которое небельхаймец производил на своей диковинной гармошке, и, наверное, скучал бы, если бы оно вдруг смолкло. Однако оно не смолкало никогда, хотя музыкант несколько раз отрывался от инструмента, а однажды даже надолго покинул живописную лодку и комнату. Как такое возможно? Да очень просто: в его отсутствие орган продолжал играть сам — клавиатура и клавиши воздушных клапанов двигались так, словно ими играли призрачные руки. Я решил когда-нибудь выяснить, как устроен этот механический фокус.
Лесной гном
Небельхаймский органист солёного воздуха
В углу музыкальной комнаты стояли на постаменте из китовой кости капитанские часы, чьи стрелки (опять-таки!) остановились за пять минут до двенадцати. Случайность или эйдернорнская причуда? Это я тоже вскоре выясню, дорогой Хахмед! Во всяком случае, всё указывало на то, что вечер предстоит жутко-прекрасный, хотя я не мог отделаться от гнетущего чувства, будто гости и персонал оценивают меня краем глаза, как дебютанта или экзаменуемого. Это был не ресторан с постоянно меняющейся публикой, куда то и дело забредают новые туристы, чтобы потом никогда больше не показаться. Нет, здесь было изысканное постоянное заведение для состоятельных местных жителей. Со всеми присущими ему признаками: во-первых, уровень шума, если не считать музыки, стремился к нулю. Во-вторых, привычное, почти семейное обращение гостей и персонала друг с другом, обходившееся почти без слов: официантам не задавали лишних вопросов, заказы делали лишь шёпотом. В-третьих, почти все гости были либо коренными эйдернорнцами, либо давно жили на острове, что я мог определить по их обветренным лицам и одежде. Единственным новичком в этом ресторане был совершенно очевидно — я.
Около добрых двух дюжин из, быть может, шестидесяти гостей «Рыбы-факела» были смотрителями маяков. Откуда я это знал? Да просто на шее у них висел маленький, но безошибочный знак, на который указал мне доктор де Бонг: золотая должностная цепь с морскими символами — морской звездой, стилизованной падпараджа-раковиной, розой ветров. И доктор де Бонг оказался прав: эти позолоченные штуковины выглядели не особенно модными или ценными, а как детские украшения из лавки пиратских принадлежностей.
Цепь смотрителей маяков
Для меня они в любом случае были бесценны, ибо теперь я с первого взгляда знал, кому в этом ресторане следует уделить наибольшее внимание. Среди них были гномы, полурослики, халухатцены, фернхахены, друиды, геммлинги, дверроги, псолинги и лягволинги, тростниковые гномы и тверпены, хотцены и желтолицые, даже один вольпертингер. Судя по происхождению, для смотрителей маяков, похоже, вообще не существует никаких ограничений. Эйдета среди них, к сожалению, не было, дорогой Хахмед. Ни в одежде, ни в поведении я не заметил никаких особенностей, разве что большинство из них, по-видимому, не слишком заботилось о внешности. Многие носили принятую на острове грубую одежду, у некоторых были неухоженные бороды и причёски, явно давно не встречавшиеся с парикмахером. Они сидели за своими столиками поодиночке и, как я с удовольствием отметил, не удостаивали друг друга ни единым взглядом.
Один из многочисленных, беспрестанно сновавших официантов, все до единого лесные гномы, молча подал мне помпезное меню, и я внимательно, с восхищением изучил предлагаемые блюда. Небольшая выдержка из него, дорогой Хахмед, даст тебе представление о том, что здешняя кухня не имела ничего общего с привычными булочками с селёдкой, салатами из креветок и рольмопсами рыбных забегаловок:
В этом и состоит решающее отличие, делающее меню «Рыбы-факела» совершенно особенным: рыбы, которых здесь подают, — в отличие от большинства прочих морских обитателей, предлагаемых в эйдернорнских заведениях, — до поимки не видели даже отблеска света. Это глубоководные существа. Они происходят из чужого, тёмного мира без воздуха и света, который никогда не покидают добровольно. Они столь же чужды нашему миру, как обитатели другой планеты. Все они попадают в нашу среду обитания, только уже мёртвыми, ибо никто из них не переживает даже подъёма к верхним слоям океана.
Должен признаться, при чтении этих названий рыб перед самой едой меня посетили исключительно неаппетитные мысли, и меня даже слегка затошнило. Мне предстояло съесть обитателей другого измерения на глазах у всех этих людей, не утратив самообладания, — вот какому испытанию я себя подверг. Мне было совершенно необходимо вино, и как можно скорее! Я едва успел поднять руку, чтобы подозвать официанта, как тот уже стоял рядом со мной.
— Винную карту господину? — заговорщицки прошептал он и сунул её мне под нос, прежде чем я успел ответить. Она была величиной с ежедневную газету, но, раскрыв её, я разочаровался. Предлагалось всего одно вино — в виде вклеенной бутылочной этикетки.
— Мы подаём только местные продукты, — пробормотал официант мне в ухо. — Таков наш гастрономический принцип. Остров мал, площадь для выращивания винограда крайне ограниченна, да и лишь немногие сорта винограда переживают суровый климат. Поэтому у нас всего одна винная марка, да и бутылок её немного. Это очень, очень редкое вино.
Лишь теперь я понял, что он отчаянно пытается оправдать цену напитка. Я взглянул на крохотную цифру под этикеткой и несказанно обрадовался, что уже сижу. Цена была столь чудовищно высока, что вполне уместно было бы истерически расхохотаться и громогласно обвинить Грюнвальдского карлика в намерении довести меня до разорения. Но я только небрежно улыбнулся и как можно более непринуждённо сказал: — Что ж, тогда домашнего вина. Бутылку, пожалуйста.
Он молча кивнул и щёлкнул пальцами, после чего к моему столику приплыл другой официант — вероятно, сомелье — и подал бутылку, так живописно покрытую коркой солёного морского песка и крохотных ракушек, что я предположил: её десятилетиями хранили в морском гроте.
Винная этикетка
— Мы десятилетиями храним его в морском гроте, — доверительно сообщил мне сомелье, привычно откупорил бутылку и налил мне полный бокал, даже не дав сперва попробовать глоточек, как обычно принято. Когда после короткого взгляда на бокал я вновь посмотрел на него, он исчез, словно растворился в воздухе. К этому времени я чувствовал себя гостем магического представления, которого против воли вытащили на сцену, чтобы вскоре распилить в деревянном ящике. Словно всё это было устроено исключительно для меня. Что ж, в моём личном распоряжении была целая бутылка дюнного вина, десятилетиями выдерживавшегося в морском гроте и стоившего столько же, сколько подписанное первое издание Дёлериха Мозгофидлера, — с таким ведь можно вынести почти всё, не правда ли? Я отхлебнул вина — и с огромным трудом удержался, чтобы тут же не выплюнуть его на ковёр! Блэ-э-эх! Это пойло было не просто кислым, о нет! Это было бы чудовищным преуменьшением. Оно пахло так же едко, как кислота, которую алхимики заливают в свои батареи, и отдавало морем, рыбой, водорослями и неразбавленной уксусной эссенцией. Это что, песок хрустел у меня на зубах? Именно так: впервые в жизни мне довелось отведать вино с песчинками. Шутка? Испытание? Оскорбление?
С величайшим усилием, вероятно строя совершенно нелепые гримасы, я проглотил этот глоток, прекрасно зная, что за мной украдкой наблюдают по меньшей мере три дюжины пар глаз. Что теперь? Подозвать официанта? Отправить назад эту океанскую солоноватую воду? Прочесть ему лекцию по энологии? Или вовсе не поднимать шума? И понемногу выливать непристойно дорогостоящий уксус под стол, на впитывающий ковёр? Ведь один вариант был совершенно исключён: пить это едкое пойло. Скорее уж я залпом осушил бы чашу с болиголовом. Но прежде чем я успел принять решение, к столику уже причалил очередной официант и пожелал принять заказ на первое блюдо.
— Господин уже выбрали?
Нет, господин не выбрали. Но, застигнутый врасплох и вместе с тем охваченный дерзостью, я заказал блюдо, звучавшее наиболее неаппетитно: вампирского кальмара в соусе из собственной крови. Хотел ли я произвести впечатление на официанта? Боюсь, что да. Однако он никак не выказал чувств. — Превосходно — замечательный выбор, — прошептал он, коротко и механически поклонившись. — Наши ныряльщики поймали вампирских кальмаров только сегодня утром, совсем свежими.
Заметь, дорогой Хахмед: нашими ныряльщиками — а не нашими рыбаками. От этого мне захотелось глупо хихикнуть, и я понял: вино уже начинало действовать. Да, причиной тому наверняка был этот крохотный глоток вина, ибо столь внезапная перемена настроения должна была корениться в химии моего тела. Казалось, все мои внутренние зажимы разом ослабли. Да, я и впрямь расслаблялся. Хм, это вино, по-видимому, было типичным эйдернорнцем: на вкус оно не годилось — попросту говоря, от него тянуло блевать, — зато выполняло своё назначение. Как всё на этом острове: каждая вещь действовала по-своему — строптиво, сдержанно, а порой и грубо. С первого взгляда остров казался неинтересным, неприветливым и враждебным жизни, но со второго — пленительным, увлекательным и даже продлевающим жизнь. Если дать этому клочку суши возможность проявить своё действие, он делает это впечатляющим образом. Как и это вино: на вкус оно было отвратительно, зато опьянение от него — крепкое, как береговой гном.
Я сделал ещё глоток, и на этот раз мне уже удалось удержать мимику под контролем.
— Не желаете к еде немного ураганного хлеба? — проворковал мне в ухо голос. Он принадлежал ещё одному Грюнвальдскому карлику, который поставил на стол миску с серыми ломтями хлеба, коротко ободряюще взглянул на меня и тут же исчез.
Ого — здесь подавали ураганный хлеб! Вот это было превосходно. Изголодавшись, я набросился на него и тотчас проглотил три пыльно-сухих ломтя, запивая их остатком вина в бокале и презрением к смерти. Я признал, что эта бурда уже вовсе не так уж мерзка на вкус, а просто напоминает сок квашеной капусты, приправленный лимоном и песком. Будем честны: в конечном счёте совершенно неважно, каков вкус у чего бы то ни было. Важно действие. Это относится к любой пище. Вкус пища ощущается лишь несколько секунд, действует же гораздо дольше. Секунда на языке — вся жизнь на бёдрах. Так ведь говорят?
«Наши ныряльщики поймали вампирских кальмаров только сегодня утром, совсем свежими!» Одно это замечание уже дарило мне щекочущее чувство, будто я отправился в авантюрную миссию, в кулинарную экспедицию в неисследованные глубины. Об этом меня тоже просветил путеводитель: местных ныряльщиков-рыболовов в стальных колоколах спускают с искусственных плавучих островов далеко от южного побережья Эйдернорна в глубоководье, чтобы в абсолютной темноте расставить там сети. Им никогда не известно, что в них попадётся и какие редкости океанической фауны они поднимут наверх. На рыбном рынке за них платят такие цены, о каких обычные рыбаки могут лишь мечтать.
Но за своими кулинарными изысканиями я не должен был пренебрегать куда более важной миссией! Напомню тебе, дражайший Хахмед: прежде всего я находился здесь, чтобы изучить привычки и ритуалы смотрителей маяков. Я налил себе ещё вина; на этот раз оно уже казалось чуть терпимее, вроде лимонада, в который забыли положить сахар. Просто опрокинуть эту дрянь в себя! И быстренько заесть ещё ломтём ураганного хлеба. Вот так! Подкрепившись подобным образом, я мог продолжить наблюдение. Сперва я принялся изучать остальной интерьер. Обстановка и внутренняя архитектура заведения были поистине образцовыми. Между масляными картинами висели анатомические рисунки глубоководных рыб и медные гравюры подводной флоры. Я вообразил, насколько забавнее было бы, носи официанты водолазные костюмы с огромными медными дыхательными шлемами и подавай рыбу, насаженную на гарпуны, как можно более медленными движениями — словно в подводном балете. Несколько карликов могли бы сидеть под столами и выпускать мыльные пузыри, поднимавшиеся к потолку, как воздушные. Эта мысль снова вызвала у меня неудержимое хихиканье. Несомненно: дюнное вино неотвратимо проявляло своё действие. Я глупел. Мне было превосходно! А ведь я выпил едва ли два бокала.
Ты знаешь, друг мой: каждый хороший писатель — ещё и тайный сыщик. Нюхач, зевака и вуайерист. Природное любопытство, врождённый скепсис, точная наблюдательность и комбинаторное воображение входят в его профессиональное снаряжение. Вскоре я заметил несколько особенностей в поведении смотрителей маяков, прежде ускользавших от меня именно потому, что те вели себя неприметно. Нет, мне не показалось, будто они с ожесточением смотрели друг сквозь друга. Они любой ценой избегали зрительного контакта. Это было крайне подозрительно! И в том, как они поглощали пищу, было нечто ритуальное, почти хореографическое. Да, они и вправду двигали приборами так, словно следовали такту странной музыки солевоздушного органа, словно тысячу раз это отрепетировали, как мимы, в совершенстве выучившие мимику и жесты. За этим явно скрывалась система! Намерение, тайная цель. Или моё воображение опять разыгралось?
Я выпил ещё вина. Да не такая уж дрянь, в конце концов. Почти деликатес. Ещё ломоть ураганного хлеба? Почему бы и нет? О, да это уже последний! Когда я поднёс его ко рту, официант почти одновременно поставил на стол корзинку с новыми ломтями и убрал пустую. Обслуживание здесь и впрямь было первоклассным и работало как часы.
Я украдкой переводил взгляд из-под опущенных век со стола на стол, сосредоточившись на смотрителях маяков и нигде не задерживаясь дольше долей секунды, чтобы не привлечь к себе внимания. Да, и впрямь было странно, как они беспрестанно двигали по скатертям ножи и вилки, стаканы и салфетки. С виду небрежно и случайно. С чего я вообще взял, будто за этим кроется какой-то замысел, даже система? Ну, дорогой Хахмед, один, например, после каждого кусочка трижды откладывал вилку. Три раза. Клал её, снова брал, снова клал — и так далее. Это же ненормально! Другой пять раз подносил ко рту суповую ложку. Пять раз при каждом глотке. Один ровно пять раз дул, прежде чем проглотить горячий бульон. Они крутили салфетки по часовой стрелке, переставляли их, словно стрелки на циферблате. Передвигали перечницы и солонки, как шахматные фигуры. Двигали туда-сюда стаканы с таким мечтательным видом, как дети, возящиеся с игрушками. Клали приборы то крест-накрест, то треугольником. Или квадратом, или в иных геометрических сочетаниях. Были ли это знаки? Числа? Буквы? Шифры? Они снова и снова вытирали салфетками рот, даже когда губы уже давно были совершенно чисты. Шорк, шорк, шорк — два раза, три раза, четыре раза, пять раз. То один, то другой… У всех был один и тот же нервный тик? Быть может, это типичные причуды смотрителей маяков, развившиеся в одиночестве их изолированных жилищ? Профессиональная болезнь? Во всяком случае, одно было ясно: доктор де Бонг оказался прав. На Эйдернорне вполне можно было развлечься — надо только знать, как и где. «Рыба-факел» и её посетители, по-видимому, прекрасно для этого годились. Время во всяком случае пролетело незаметно, и наконец принесли первое блюдо:
Я так долго недоумённо таращился на блюдо в тарелке, что вспомнил изречение моего крёстного отца в поэзии Данцелота фон Слоговерта: «Что можно жевать, то можно и есть».
Вероятно, лишь дюнному вину я был обязан тем, что в конце концов пересилил свою робость и решился съесть нечто, похожее на иллюстрацию из книги о неизлечимых болезнях. Я неохотно отрезал от головоногого крошечный кусочек, вознёс Орму краткую молитву, поднёс его к губам на слегка дрожащей вилке и понюхал. Он ничем не пах — во всяком случае, ничем отвратительным. Итак, вздохнув, я положил его в рот. Вкус у него тоже был никакой — или нет? Я благоговейно жевал. И вдруг снова вспомнил восторги доктора де Бонга:
«Мясо этих рыб обладает совершенно необычной консистенцией. Оно плотнее. Концентрированнее. Всё из-за высокого давления, которому подвергаются глубоководные рыбы. Их вкус сведён к самой сути — между рыбой и глубоководной рыбой такая же разница, как между углём и алмазом».
Вампирский кальмар
И впрямь, дражайший Хахмед: я ещё никогда не ел морского обитателя, который так интенсивно, так концентрированно отдавал бы вкусом своей стихии, как этот. Обычно в гастрономии это считается убийственным приговором. Ведь, желая подчеркнуть, насколько рыба легко усваивается, обычно говорят, как мало рыба отдаёт морем или рыбой: «Она совсем не рыбная на вкус, нет, скорее напоминает курятину» — или что-нибудь в этом роде. Однако это жуткое глубоководное чудовище по части океаничности вкуса далеко превзошло всё, что мне когда-либо доводилось есть. Правда, на восхитительный, я бы даже сказал — триумфальный лад.
Повторное покашливание вырвало меня из раздумий. Я взглянул в сторону и увидел, что рядом со столом навытяжку стоит официант. Гномов всегда так легко не заметить!
— Не желаете ещё бутылочку дюнного вина, господин? — шёпотом спросил он.
Сперва я лишь ошалело уставился на него, будто очнулся после наркоза, потом — на пустую винную бутылку перед собой. Наконец я отозвался: — Ах, э-э, да, конечно! Принесите ещё одну! И он уже исчез. Боже мой, я и не заметил толком, что уже вылакал всю бутылку! Да и целого кальмара умял, словно в трансе. Но до чего же, чёрт возьми, хорошо шло это дюнное вино! В самый раз к столь насыщенному вкусом морскому обитателю. И вот уже другой официант приплясывая принёс новую бутылку, словно в гастрономическом балете. Вот как должно проходить совершенное меню! В превосходном настроении я заказал у него ещё два блюда.
«Слушаюсь, господин: призрачную камбалу на пару и запечённую рыбу-факел? Подать раздельно?» Я ответил утвердительно, и он умчался передать мои пожелания кухонному персоналу.
Итак, я снова мог заняться расследованием и сделал вид, будто продолжаю изучать меню. На деле же я внимательно наблюдал поверх его края за ближайшим окружением. Под этим я подразумеваю главным образом шесть избранных столиков, за каждым из которых сидели смотрители маяков, и каждый так же одиноко совершал свою трапезу, как и я. И действительно: они всё ещё с той же странной, нарочито-ненарочитой манерой управлялись с приборами, стаканами и салфетками. К тому времени я уже был уверен, что это профессиональная болезнь, вызванная постоянной изоляцией в маяках. Вероятно, от одной лишь скуки и тесноты человек в какой-то момент начинает беспрестанно по-новому переставлять окружающие его предметы. Такое повторяющееся поведение наблюдается и у животных в зоопарке. Или у заключённых, которые по двенадцать раз в день застилают постель или семнадцать раз завязывают шнурки. Но затем я заметил нечто новое: все остальные смотрители маяков всякий раз украдкой смотрели, когда один из них выкладывал новую комбинацию приборов. Или передвигал свои стаканы. Да, всякий раз, когда кто-то из них ритуально вытирал рот или играл перечницами и солонками в шахматы, остальные внимательно следили за ним краем глаза. А затем поспешно чиркали что-то в принесённых с собой блокнотах, которые почти у каждого лежали наготове. Вот оно что! И после этого они в свой черёд снова принимались систематически складывать салфетки, подносить их ко рту или скрещивать приборы. В этом была система! Каждое действие вызывало ответное, ни один, даже самый незначительный поступок не оставался без последствий. И тут, дражайший Хахмед, меня осенило: это вовсе не были случайные или навязчивые действия. И не коллективная психическая болезнь. Это была коммуникация! Я сидел в центре оживлённой дискуссии! Это был кружок собеседников, здесь происходил зашифрованный обмен информацией. Ну конечно! Смотрители маяков подавали друг другу знаки, отстукивали сообщения азбукой Морзе, задавали вопросы и отвечали, ни разу не раскрыв рта.
Да ну — полнейшая чепуха! — подумал я в ту же секунду. Это было бы так же разумно, как писать письмо тому, кто сидит с тобой за одним столом. Полное идиотство! С другой стороны: все эти смотрители маяков были слегка безумны, это же было официально установлено. Или по меньшей мере взвинчены и эксцентричны — мне это даже врач подтвердил. Они рисовали светом знаки на ночном небе. Они отстукивали сигналы терпящим бедствие морякам сквозь тьму. Каждый из них владел языком флагов. Они сами изобретали устройства для передачи сообщений — невербальное общение зашифрованными посланиями было их профессией! Так почему бы им не общаться друг с другом зашифрованно и в переполненном рыбном ресторане? Разве не такой причуды и ожидаешь от подобных гениев? Но если я прав — какие же сообщения они посылают друг другу своим тайным кодом от столика к столику? Разгадать это и было моей следственной задачей. Неужели это всего лишь поверхностная беседа? Вежливая болтовня о переменчивой эйдернорнской погоде? О самочувствии? Быть может, профессиональные тайны? Обсуждают ли они глубокие философские вопросы? Совместно разгадывают тайны мироздания? Или — эта мысль вдруг обожгла меня — они, чего доброго, сплетничают обо мне? Я вздрогнул. Что сказал доктор де Бонг? «Я и теперь каждый вечер втягиваю голову в плечи, когда начинается их фейерверк!» Это были безумные гении — возможно было всё! Музыка солевоздушного органа вдруг взяла драматическую ноту, словно небельхаймец прочёл мои мысли. Или это лишь мои чрезвычайно обострённые чувства нашёптывали мне всё это?
Боже мой, доктор был совершенно прав! Трапеза в «Рыбе-факеле» и в самом деле оказалась занимательнее театральной пьесы. Здесь можно было изучать повадки ещё совершенно неисследованного замонийского «вида». Эйдернорнские смотрители маяков — уникальная профессиональная группа эгоцентричных умственных акробатов, живущих на дальних форпостах цивилизации и совершающих в «Рыбе-факеле» свои социальные ритуалы. Неповторимо. Да это было ещё лучше, чем обезьянья скала в Гральзундском зоопарке! И я возможно, только что раскрыл один из их самых тщательно хранимых секретов. Мне пришлось изрядно сдерживаться, чтобы торжествующе не расхохотаться. Трезв я уже не был, это ясно, после целой бутылки дюнного вина. Но и по-настоящему пьян ещё не был. Слегка навеселе — вот это точнее. Я был под градусом, но вовсе не утратил над собой контроль. Потому что существовала ещё и другая форма опьянения, заслонявшая алкогольную. Это было бодрящее действие ураганного хлеба. Я уже знал этот окрыляющий эффект по прогулке к кладбищу. Мне стоило больших усилий подавить желание просто вскочить и промаршировать вокруг стола строевым шагом или немного потанцевать под музыку солевоздушного органа. Алкоголь ударяет в голову, ураганный хлеб — в ноги; мою тягу к странствиям было так же трудно обуздать, как и моё дурашливое настроение. Но я всё ещё владел собой, друг мой! Я проводил тайное расследование и не мог просто последовать своим двигательным импульсам. Поэтому я послушно остался сидеть и ограничился тем, что нервно покачивал коленями и барабанил пальцами по столешнице. К счастью, теперь подали второе блюдо, и оно вновь направило моё внимание в другое русло.
Ого, это и в самом деле было новым испытанием. Призрачная камбала относится к роду прозрачных глубоководных рыб и выглядит так, словно её выдули из стекла. Её внутренности даже в варёном виде сияют всеми цветами радуги. Я мог различить у этого животного почти каждый отдельный орган: сердце — красное, печень — синяя, желудок — зелёный, мозг — оранжевый. Словно анатомическая модель в заливном. То, что не только прозрачное тело, но и демоническая физиономия рыбьей головы наводили на мысли о нежелательном госте из преисподней, тоже ничуть не помогало. Повстречай такую рыбу внезапно в глубинах моря — сердце, вероятно, остановится. При виде второго блюда я невольно выпрямился, как свеча. Я подкрепился ещё одним стаканом дюнного вина. По меньшей мере четверть посетителей заведения украдкой будет смотреть, как я пожираю это чудовище. Нельзя было проявить слабость.
Но ураганный хлеб наделил меня сверхъестественными силами. Теперь я был исполнен той же отваги, что заставляет эйдернорнских глубоководных ныряльщиков бросаться в холодные волны, чтобы исследовать океанскую бездну. И я несколькими решительными разрезами разделил студенистую рыбу и принялся, кусок за куском, проталкивать её в горло. И вновь моё презрение к смерти было вознаграждено неожиданностью.
Если коротко, дражайший Хахмед: теперь я знаю, каково на вкус привидение, если его правильно приготовить. Должно быть, таково на вкус астральное тело! Это мозговое чувство насыщения, наполняющее не желудок, а сознание. Пища для духа, так сказать! В сравнении с этим алхимическая молекулярная кухня семи великих поваров Флоринта — вчерашний день, друг мой! Мне казалось, будто я пожрал душу этой рыбы и совершенно слился с нею воедино. Но не будем отрываться от земли: вероятнее всего, мою кулинарную экзальтацию вызвал главным образом ураганный хлеб. Неудивительно, что эйдернорнцы выкладывают здесь месячное жалованье, чтобы стать завсегдатаями. Гарнир из лавовых водорослей тоже оказался неподражаемым, жгучим и сверхгорячим, но всё же странно восхитительным. Словно ешь раскалённые угли и не обжигаешься.
Вдруг в заведении поднялось волнение. За несколькими столиками гости один за другим начали вставать. Тихо бормоча прощальные слова официантам, они покидали ресторан. И все они были смотрителями маяков! В самом деле: все посетители с выдавшими их цепочками на шее, словно по тайной команде, удалились из «Рыбы-факела». Я ухватил одного из сновавших мимо официантов за полу сюртука и спросил, что происходит.
Он быстро взглянул на потолок и прошептал: «Фейерверк! Темнеет. Смотрителям пора к своим маякам». Затем он исчез на кухне.
Ну конечно! Я едва не забыл о ночном зрелище над Эйдернорном. Некоторым смотрителям маяков ещё предстояло долго добираться до своих башен в карете и пешком. Первые фейерверки за время моего пребывания на острове я, к сожалению, проспал. Но этот праздник огней я мог посмотреть по дороге в гостиницу: он ведь длится всю ночь. За несколько минут большинство столиков опустело. Это оказалось неожиданно и почему-то разочаровало меня: без смотрителей маяков ресторан вдруг стал похож на аквариум без по-настоящему интересных рыб. И именно теперь, когда я раскрыл тайну их застольных обычаев! Проклятие! Как же мне хотелось ещё взломать код их тайного языка. Но, пожалуй, требовать этого за один-единственный вечер было бы уже чересчур. Вместо этого я сделал в блокноте несколько быстрых набросков, которые позднее хотел тщательнее проработать в гостинице: один — зелёнолесного гнома, один — цепочки смотрителей маяков, один — рыбьих портретов, один — вампирского кальмара. Едва я закончил, как подали третье блюдо:
Как доверительно сообщил мне официант, это было самое заказываемое блюдо в меню — недаром оно дало заведению его название. «Наш повар рекомендует есть его с закрытыми глазами, — прошептал он, прикрыв рот рукой. — Тогда оно особенно хорошо». Он поставил дополнительную тарелку, на которой лежала чёрная ткань, поклонился и снова исчез.
Дополнительная салфетка? Я двумя пальцами снял её с тарелки. Нет, для салфетки ткань была слишком длинной и узкой, к тому же из тончайшего чёрного шёлка. Какой кретин вытирает рот дорогим шёлковым шарфом? Постой-ка: уж не повязка ли это на глаза? В самом деле? Мне полагалось завязать глаза перед едой? Как перед казнью? И как тогда отыскать приборы? Но, украдкой оглядевшись, я увидел, что другой посетитель действительно как раз надевал повязку: ему тоже подали рыбу-факел.
Что ж, благодаря ураганному хлебу я был в отважном настроении! Поэтому я надел повязку и, глупо хихикая, принялся нащупывать приборы. И нашёл их, даже не опрокинув стакан. Потыкал вилкой в поисках тарелки. Обнаружил на ней рыбу. Наколол её. Отрезал ножом кусочек и поднёс ко рту. Да это же проще простого! Будто всю прежнюю жизнь я прожил без зрения.
А теперь вновь благоговейно жевать. Рыба-факел была ещё плотнее и твёрже кальмара. Чтобы её измельчить, требовалось несколько энергичных укусов: она сопротивлялась, как ластик. Но затем она подарила моему нёбу запоздалую сенсацию, далеко превзошедшую всё, на что был способен осьминог. Она была на вкус — и тебя это, вероятно, сперва так же озадачит, как меня, дорогой Хахмед, — она была на вкус оригинальной. Мне показалось, что эта рыба имеет вкус хорошей идеи. Будто великолепная мысль находится не в мозгу, а на языке! Рыбные ароматы вспыхнули у меня на нёбе, фитилём прогорели до самой головы и взорвались в мозгу — мне открылся свет ослепительной яркости. Я говорю это буквально: вдруг я смог видеть в абсолютной темноте! С завязанными глазами. Я стал рыбой-факелом. В одно мгновение я окинул взглядом безсолнечный глубоководный мир с её точки зрения; её органическая лампочка покачивалась прямо между моими глазами. И этот мир был полон жизни! Полон нервно подёргивающихся организмов, крошечных рачков и других, отчасти весьма странных существ. Стеклянных медуз с хлещущими щупальцами. Прозрачных морских огурцов и танцующих безглазых осьминогов. Неужели благодаря передовой алхимической кулинарии я видел то, что рыба-факел сохранила в своей памяти? Другого объяснения своему видению я не нахожу.
И лишь теперь музыка солевоздушного органа развернула всё своё действие. Это было идеальное звуковое сопровождение для моего слепого полёта. Подводная музыка, глубоководные звуки, сконцентрированный под высоким давлением звук. «Если хочешь узнать что-нибудь о глубоководье, есть лишь две возможности: первая — построить подводную лодку. Вторая — съесть полное меню в „Рыбе-факеле“». Так выразился доктор де Бонг. Теперь мне стало ясно, почему именно это блюдо дало заведению его название. Несомненно, оно пользовалось успехом и у смотрителей маяков. Ведь именно этим они и занимались по профессии: зажигали свет в абсолютной темноте, чтобы привлечь им жизнь.
Тут я увидел светящуюся точку в безграничной, пронизанной мелкими организмами черноте. Жёлто пылающий огонёк, который двигался прямо на меня и становился всё больше. И больше. И больше! Очевидно, я привлёк жизнь — вероятно, хищную рыбу. Страх я ощутил лишь тогда, когда различил, что приближающееся ко мне существо значительно объёмнее меня. Это тоже была глубоководная рыба, перед собой она тоже несла свет, но была во много раз уродливее и страшнее рыбы-факела. Всегда найдётся рыбина побольше, не так ли? Она подплывала всё ближе. И когда оказалась совсем рядом — буквально на расстоянии ладони, — она раскрыла свою огромную пасть, набитую острыми, как иглы, зубами, словно капкан. Чтобы проглотить меня? Нет. Потому что она заговорила вежливым, глубоким голосом: «Пришлась ли вам по вкусу рыба-факел, господин? Не желаете ещё ураганного хлеба?»
Не помню, вскрикнул ли я или издал какой-нибудь иной постыдный звук ужаса, но в ту же секунду я сорвал с головы повязку и распахнул глаза. Голос принадлежал одному из официантов заведения, стоявшему прямо передо мной у стола.
Я протёр глаза и лишь теперь заметил, что съел всё блюдо. На тарелке лежал только сверкающе чистый рыбий скелет. Я совершенно не заметил, что продолжал есть во время своего подводного видения! Опять! И, должно быть, я прикончил и всю вторую бутылку вина. Очевидно, с лунатической уверенностью, даже с завязанными глазами, я наливал себе стакан за стаканом, не пролив ни капли. Да с таким номером можно выступать в цирке!
«А… да, спасибо! Это было… превосходно! — пробормотал я. — Я, э-э, хотел бы ещё хлеба».
«Слушаюсь», — прошелестел официант, кивнул, убрал тарелку и исчез.
Музыка небельхаймца теперь достигла того странного качества, которого достигают лишь опытные инструменталисты, когда после многочасовой игры впадают в некое подобие транса и уже механически, но искусно импровизируют. Со мной происходило нечто очень похожее: действие ураганного хлеба медленно ослабевало. А природные силы, отпущенные мне на этот день, истощились до конца. Но и мне всё-таки нужно было как-то продолжать. В таком состоянии совершаешь самые странные поступки.
«Ну… уже фикали сегодня?» — добродушно спросил я одного из официантов, когда тот подкладывал свежий ураганный хлеб.
«Я ещё ни разу не фикал», — добавил я, когда он без всякого выражения посмотрел на меня. «Но клёпер у меня уже есть».
«Слушаюсь, господин», — ответил он таким снисходительным тоном, словно я спросил его о том, каков был его последний стул. И снова исчез так быстро и бесследно, как умели только официанты этого заведения.
Вообще говорят «фикал»? Или «кракенфикал»? А может, «краакенфикал»? Понятия не имею! Я и не заметил, что уже достиг той степени опьянения, которая всегда делает меня непомерно общительным.
«Я впервые на Эйдернорне», — заплетающимся языком сообщил я гостю, сидевшему примерно в пяти метрах от меня. Он испуганно уставился на меня и не ответил. «У меня спазматические бронхи или что-то в этом роде, — громогласно известил я его. — Я вовсе не симулянт! Просто ипохондрик». Когда в ответ он молча уставился в другую сторону, я потерял к нему интерес и обратился к гостю слева от себя. «Я совершенно не страдаю морской болезнью, знаете ли, — сообщил я ему. — Я единственный не блевал».
К счастью, в этот миг снова появился официант и подал четвёртое блюдо, которого я вовсе не заказывал. Вместо протеста я великодушно заявил: «Можете вылавливать мне что угодно, друг мой! Что на рыбу попадёт, то и съедим». Ливрейный не удостоил мою шутку ни единым движением лица и вместо этого ответил: «Небольшой десертный привет от кухни. За счёт заведения». Он приподнял крышку. На сервировочном блюде под нею — уложенный на красиво аранжированной подстилке из водорослевого салата — лежал гумдудель и астматически насвистывал себе под нос. Вмиг я протрезвел наполовину.
«Что это такое? — озадаченно спросил я. — Это шутка?»
«Это наш традиционный десерт, господин. Гумдудель натур. Особое блюдо нашей кухни».
«Я должен съесть живого гумдуделя?» — ужаснулся я.
«Разумеется, нет! — почти обиженно ответил он. — Я задушу его у вас на глазах, прямо на столе. Так они вкуснее всего».
Он уже собрался накрыть гумдуделя крышкой, чтобы перекрыть ему воздух.
«Вы этого не сделаете!» — вскричал я, вероятно, слишком уж возбуждённо, потому что вдруг все посетители заведения посмотрели в нашу сторону.
«Вам не нравится гумдудель? — растерянно спросил официант, остановившись. — Тогда я отнесу его обратно на кухню».
Мысли мои лихорадочно заметались. Я мог бы закатить сцену и так отчитать официанта, что после этого он сменил бы профессию — настроение у меня было вполне подходящее. Но никому это не помогло бы. Гумдуделя подали бы следующему гостю, а я лишь зря наделал бы шуму. Поэтому я сказал: «Упакуйте мне этого гумдуделя! Я, э-э, съем его у себя в гостинице».
Официант улыбнулся. «Ну разумеется!» — кивнул он. — «Мы сделаем вам кулинарный пакет».
«Так и сделайте, — сказал я, — только, пожалуйста, не душите его! Это, э-э, я уж лучше сам улажу. И принесите мне, пожалуйста, счёт». Он кивнул, исчез вместе с гумдуделем и вскоре вернулся со счётом и кулинарным пакетом, который с виду немного напоминал мне наузеальные пакеты для страдающих морской болезнью. С той существенной разницей, что кулинарному пакету вверяют ещё не съеденную пищу, а наузеальному — ту, которая уже… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, дорогой Хахмед.
Когда я проверял счёт, у меня на миг закружилась голова, но меня ведь предупреждали. Поэтому я лишь коротко и пронзительно расхохотался и заплатил. Включая, на мой взгляд, княжеские чаевые, которые официант принял без всякого выражения и без благодарности. Я схватил свой пакет с попискивающим внутри гумдуделем и, пошатываясь, вышел в ночь.
Свежий воздух после посещения ресторана может отрезвлять, но на Эйдернорне он действует прямо-таки отрез вляюще, причём за считаные секунды. Пройдя всего несколько шагов по улице, я почувствовал, будто мне заменили кровь, очистили печень, а голова вновь стала совершенно ясной. Недаром этот остров считается климатическим курортом: всякая прогулка здесь — лечебная процедура. Поэтому я и не стал брать карету для столь короткой дороги. На углу улицы я остановился и посмотрел вверх. Где же, собственно, был фейерверк? Где он, легендарный иллюминированный ночной небосвод над Эйдернорном? То тут, то там слышались глухие хлопки, далёкий скрипучий свист, затем я видел то одну, то другую цветную вспышку. А время от времени — колеблющийся луч в небе. И это всё? Сегодня показывали урезанную версию? Потом я понял: всё дело в перспективе. Совсем другое дело — наблюдать фейерверк маяков, когда находишься на самом острове. С моря я мог обозревать его во всём великолепии. Теперь же, с моей твёрдой точки опоры в Эйдергарде, это было всё равно что наблюдать торнадо из глаза бури. Там ведь тоже почти ничего не видно. Лишь изредка где-нибудь с флейтовым свистом взлетала осветительная ракета, за которой следовали цветные взрывы, да несколько одиноких световых пальцев ощупывали небо. Далёкое чпоканье и глухие хлопки. Вот и всё! Объяснение разочаровывало, но было убедительным. Вся красота тропического острова открывается лишь тогда, когда смотришь на него издали, с моря. Стоит на нём высадиться — и за пальмами леса уже не разглядишь.
Итак, я зашагал дальше к гостинице — набитый до отвала, совершенно измученный и всё ещё совершенно бодрый от ураганного хлеба. А под мышкой у меня был бумажный пакет с панически попискивающим гумдуделем. Я несказанно обрадовался, наконец добравшись до гостиницы, посадил всё ещё возбуждённо свистевшего гумдуделя в террариум к его сородичу и лёг спать. Прошло немало времени, прежде чем моё бешено колотившееся сердце наконец успокоилось и позволило мне погрузиться в дремоту, пронизанную кошмарами.
Когда я снова проснулся, вокруг всё ещё стояла кромешная тьма. Вставая, я ощутил тяжёлый рецидив сухопутной качки: комната так и ходила ходуном. Горло совершенно пересохло, язык был покрыт кристалликами соли. Дюнное вино и ураганный хлеб — поистине злопамятное сочетание. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, который вопреки здравому смыслу напился солёной воды. Даже головная боль у меня была морского свойства: мозг ощущался как морской узел, который пьяный матрос затянул слишком туго. Я схватил бутылку воды с ночного столика и жадными глотками осушил её. Затем зажёг свечу и посмотрел на карманные часы. Было четыре часа ночи, снаружи стояла кромешная тьма. До завтрака оставалось ещё три часа. Однако о сне уже и думать не приходилось. Поэтому я, кряхтя, уселся за письменный стол и написал это письмо, чтобы скоротать время, пока не проснётся остальное население острова.
Ну вот, теперь письмо закончено. Я немного протрезвел, но теперь так зверски мучаюсь похмельем, что не жду от наступающего дня ровно ничего хорошего. И уже сейчас мечтаю, чтобы он поскорее закончился. Снаружи как раз светает, значит, я могу сейчас же позавтракать в столовой. Два гумдуделя в аквариуме проснулись с рассветом и попискивают и флейтят на самых высоких нотах. Почему у меня есть подозрение, что к прогнозу погоды это не имеет никакого отношения? Они движутся навстречу друг другу, с любопытством ощупывают друг друга щупальцами и выглядят взволнованными. Неужели это самец и самка? К сожалению, мне недостаёт биологических познаний, чтобы установить это, но в ближайшие дни я буду наблюдать за их поведением внимательнее. Во всяком случае, они не сожрали друг друга — сегодня утром мой слабый желудок такого бы не выдержал. А теперь — завтракать, а потом прямиком в САФЮАТ!