Дорогой Хахмед,

День уже почти миновал, и я добрался до отеля живым, но с больными ногами и смертельно усталый. Хочу ещё быстро рассказать тебе об остальных событиях, каждое из которых по-своему было нешуточным. Я и представить не мог, что на острове, который на первый взгляд сулит лишь скуку и безвестность, может быть так разнообразно и впечатляюще.

Я ведь расспрашивал доктора Тефринта де Бонга о Говорящих надгробиях, поскольку они стоят в самом верху моего списка достопримечательностей. Это одни из древнейших артефактов острова и великие загадки замонийской археологии, хотя они далеко не так популярны и зрелищны, как Размышляющие яйца близ Демоновых гор, Кровоточащие стены Пакунта или Горящий колодезный оракул в Мидгардских горах. К тому же сам мой поэтический крёстный Данцелот настоятельно советовал мне изучить их, если мне когда-нибудь удастся попасть на Эйдернорн. Эти надгробия стоят на самом большом кладбище острова, неподалёку за ураганными мельницами, если смотреть от Эйдергарда, то есть к северо-востоку от САФЮАТ. Это было удобно: по дороге я мог осмотреть и эти легендарные гигантские ветряные мельницы, на которых эйдернорнцы мелют муку для своего ещё более легендарного ураганного хлеба, дегустацию которого доктор даже предписал мне по медицинским показаниям, помнишь. Так туристический долг и лечение сочетаются самым разумным образом.

На первый взгляд Эйдернорн кажется хорошо освоенным благодаря густой сети пешеходных троп, но здесь всё ещё много мест — дюн, приливных отмелей, плоских вересковых пустошей, — где скудная природа предоставлена самой себе. Из разложенных в отеле брошюр и путеводителя я знаю, что здесь не приветствуют бесчувственных туристов, топчущихся повсюду и нарушающих хрупкое равновесие островной экологии. Поэтому я держался исхоженных дорог и вскоре был рад, что не стал искать коротких путей. Ведь передвигаться по этому острову даже по выровненной или мощёной земле вовсе не так удобно. Подкрепившись кофе и пирогом (скумбрию я отдал бродячей кошке, я ведь не люблю ничего копчёного, как ты знаешь), я выступил, преисполненный рвения исследовать остров и его достопримечательности. Но уже через час я отдал бы всё своё состояние за право немедленно покинуть этот негостеприимный клочок суши. Виной такой внезапной перемене настроения стали дикие и безумные ветры Эйдернорна. Вообще-то я мог это предвидеть: уже в начале пути облачное море над островом снова пришло в пугающее движение.

Тем не менее я выполнил взятое на себя научное обязательство и произвёл первое измерение нахтигаллеровским земнолихорадочным термометром. Я воткнул геотермический прибор в дюнный песок и выждал предписанную тобой минуту. Результат составил три с половиной градуса по нахтигаллеровской термошкале — от одного до двадцати пяти, — что тебе, несомненно, скажет куда больше, чем мне. Но мне это дало успокоительное чувство, что я нахожусь на службе у науки.

В различных островных диалектах есть двести двадцать два названия «ветра»: от весеннего Дюногаза и Влажного Ханнеса через летний Фиссегорм и осенние Зонтодёр и Рвацфатцер вплоть до зимнего Ледокуса.» Каждый эйдернорнец совершенно точно знает, какая именно разновидность движения воздуха имеется в виду, когда говорят о Нежном Зоме или о Шустрой Флюзе. Как виноделы винодельческих областей Винау разбираются в соке своих лоз, так и эйдернорнцы способны с тончайшей точностью анализировать и различать свой ветер, улавливать в нём бесчисленные оттенки, изобретательно и образно их называть и при каждом удобном случае судачить о них. Эйдергардский кровлесрыватель может безжалостно сорвать с дома всю черепицу, но хафингский дюноподдув способен разве что приподнять юбку даме. Североутёсный шквал пахнет солью, водорослями и креветками, а норнский свистун — устричным соком и пляжным овсом.

Невидимая, но оттого ещё более ощутимая сила, которая здесь снабжает всё кислородом, просто несравнима с тем, что в иных местах сходит за ветер любой силы. Это совсем другая лига, более тяжёлая весовая категория среди погодных явлений. Как лёгкая развлекательная музыка соотносится с великой симфонией, так и обычный ветер соотносится с тем, что дуло мне навстречу во время первой прогулки за защитными стенами города, в открытом поле. Оно и вправду обладало симфоническим качеством: там не дудели на блокфлейте, нет — там играл целый духовой оркестр, да ещё и с силой ветра без пяти двенадцать! Сперва мне пришлось туже затянуть капюшон и застегнуть все пуговицы плаща, чтобы его не сорвало с меня. У-у-ух! Здесь совсем другой кислород, возможно, собственный, ещё не открытый и не названный элемент. Этот воздух плотнее, компактнее и насыщеннее, чем где бы то ни было, я в этом совершенно уверен, хотя в химии и физике почти ничего не понимаю. Бокал белого вина и рюмка крепкого спиртного могут выглядеть совершенно одинаково, но действие у них принципиально разное. Этот ветер был крепчайшим из всех. Мне казалось, будто я шагаю под водой: с каждым шагом становилось всё тяжелее. Ледяной солёный ветер так безжалостно шлифовал мне лицо, что я буквально видел, как он чешуйку за чешуйкой сбривает с моей морды. Я поневоле представлял, как, гуляй я достаточно долго в этом свирепом воздушном потоке, с меня слой за слоем состругали бы всё: сперва одежду, затем кожу, затем мясо — пока в конце концов я не остался бы в ледяном ветре лишь ходячим скелетом, который с лязгом рухнул бы наземь, чтобы чайки могли склевать с моих костей оставшиеся лоскуты мяса.

Поверь мне, Хахмед, хотя это и звучит преувеличением: я вполне допускал такую участь, если не доберусь до ураганных мельниц очень скоро. Ведь эйдернорнский ветер изнуряет не только тело, но и душу. Этот высокий свист в ушах! Песок в глазах! Соль в ноздрях! Как здесь жить, не обладая защитным панцирем устрицы? Или хотя бы шерстью эйдернорнской племенной овцы? Уже через короткое время я обливался потом, хотя поток воздуха был ледяным. Снаружи почти замёрз, внутри пылаю от жара — разве не идеальные условия для рокового воспаления лёгких? Побольше движения на свежем воздухе — это рекомендовал мне доктор де Бонг! Да они все здесь не в своём уме, эти эйдернорнцы! Только поэтому они и могли существовать здесь, не теряя рассудка: ветер выдул из их черепов последние остатки. Несмотря на муки и отчаяние, при этой мысли я истерически расхохотался — ахахаха! И в то же мгновение налетел на препятствие. Причём очень твёрдое.

Из-за ледяного солёного ветра я так сильно щурился, что вовсе не заметил громадного сооружения, на которое брёл вслепую. Пока чрезвычайно болезненно с ним не столкнулся. А ведь оно не могло быть ни больше, ни заметнее. Это была одна из двух гигантских ураганных мельниц, точнее, один из её массивных цоколей из бетона на чайчьем помёте. В черепе опасно хрустнуло, я увидел искры и падающие звёзды. Боль была короткой, но сильной, как от удара лошадиного копыта, — настоящее чудо, что от удара я не лишился чувств. Ай! По меньшей мере шишка мне обеспечена, а то и синяк под глазом или даже шрам. А вдруг перелом? Внутреннее кровотечение? Сотрясение мозга? Отдалённые последствия? Всё было возможно! Я был так оглушён, что принял огромный силуэт, который теперь увидел, за следствие своего мучительного удара головой. За галлюцинацию, бредовое видение: на первый взгляд строение казалось нереально огромным. Когда я осмелился открыть глаза ещё шире, то понял, что передо мной действительно стоят две вполне реальные громадные крылатые башни. Ураганные мельницы, конечно же! Самые большие ветряные мельницы не только Эйдернорна, но и всей Замонии, дорогой Хахмед! Примерно в пять раз больше обычных мельниц, с крыльями длиной с фок-мачту «Квопеда». Треск, производимый этими крыльями в воздушном потоке, и впрямь звучал так, словно целая флотилия парусников угодила в шторм. К нему примешивались ровный гул и шум, как от исполинского водопада, а земля под ногами дрожала, будто при среднем землетрясении. Но, к счастью, это массивные строения, в которых можно укрыться от смертоносного ветра. Я ощупью обошёл цоколь и наконец нашёл вход — дверь, которая по сравнению со всей мельницей казалась такой смехотворно маленькой, словно мышиная нора. Живо внутрь!

Ураганная мельница

Лишь когда я вновь притворил за собой тяжёлую железную дверь, я почувствовал настоящее облегчение. Спасён! Больше никакого ветра. Ни ледяных игл в лицо, ни соли в глазах. Меня окружала приятная комнатная температура, которую можно было назвать уютной. И пахло здесь хорошо. Ну конечно! Ведь внутри стояли большие каменные печи, в которых пекли хлеб. Вот как пахнет свежий хлеб из пляжного овса. Я отряхнул с плаща ледяные кристаллы и огляделся. Я находился внутри башнеобразного восьмиугольного строения, состоявшего из одного-единственного помещения внушительных размеров. Мельничное колесо величиной с трёхэтажный дом катилось по каменному полу по кругу, перемалывая центнер за центнером пляжный овёс, который десятки усердных береговых гномов вновь и вновь подсыпали перед ним. Другие гномы сгребали смолотую муку в мешки, третьи же, орудуя тачками, подвозили овёс или увозили мучные мешки. Повсюду кипела лихорадочная работа, на меня никто не обращал внимания. Почти средневековая мучная мануфактура, только титанических масштабов. В двух углах помещения стояли огромные глиняные печи, в которых выпекали хлеб. И там тоже трудились усердные гномы. Был ли здесь мельник или это был трудовой коллектив без предводителя? Неважно. Я словно попал в универмаг или хорошо посещаемый музей. Десятки любопытных посетителей ходили группами под водительством экскурсоводов в одинаковых серых одеяниях; те громко объясняли им устройство огромного сооружения и терпеливо отвечали на вопросы. Гномы, у всех которых, кстати, на лбу были Живые татуировки, непрестанно перекрикивались на своём древнем островном диалекте. Лишь постепенно я заметил, что это речитатив, потому что фразы периодически повторялись. Если я правильно записал, они пели:

«Я — конец жизни,

всех к смерти готовлю,

давая здесь временную работу,

знайте: вернусь я в любой час.»

Если я перевёл это хотя бы приблизительно верно, дорогой Хахмед, то они пели о работе до смерти. Ещё одно подтверждение моей догадки, что береговые гномы — народец необычайно трудолюбивый, для которого сама работа, по-видимому, и служит наградой.

Один из экскурсоводов — все они были тощими друидами с седыми бородами и странно невыразительными глазами — стоял перед небольшой группой посетителей и заученными фразами и жестами объяснял, как устроена мельница. Я как можно незаметнее к ним присоединился, чтобы разжиться бесплатными сведениями. Шум перемалывающих мельничных колёс, тарахтенье крыльев ветряных мельниц и треск лопающихся овсяных зёрен напоминали работу машины Судного дня. Вместе с пением гномов эта какофония была настолько оглушительной, что я едва разбирал речь экскурсовода. И всё же, как обычно в подобных случаях, я стенографировал в блокноте всё, что прорывалось сквозь какофонию, — столь же отрывочно, как достигало моих ушей:

«Урага(неразборчиво) нные мельницы Эйдер(неразборчиво) — самые большие и мощные ветряные мель(неразборчиво) во всей Замо(неразборчиво). Их шесть ветрокры(неразборчиво) состоят каждое из четырёхсот тысяч перьев штормовых чаек и шестисот сорока китовых кост(неразборчиво) имеют размах (неразборчиво). Их жернова(неразборчиво) диаметром (неразборчиво) метров и собственным весом (неразборчиво) центнеров. За один оборот мельничного коле(неразборчиво) шестьдесят мешков пляж(неразборчиво) перемалываются в тончайшую пыль(неразборчиво), которую затем (неразборчиво) просеивают через (неразборчиво) и большей(неразборчиво) идёт на выпечку хлеба. Ветер в этой части Эйдер(неразборчиво) дует с ураганной силой, даже если нет ура(неразборчиво) гана. Отсюда название ура(неразборчиво). Хлеб, который из этого (неразборчиво) выпекают, считается самым здоро(неразборчиво) вым и питатель(неразборчиво) хлебом во всей Замо(неразборчиво). Просим вас взять (неразборчиво) из образцов, которые (неразборчиво) ожидают вас у выхода. Более подробные све(неразборчиво) дения о приготовлении вы найдёте в наших бесплатных бро(неразборчиво), которые также у (неразборчиво) лежат. Большое (неразборчиво) спасибо за ваше (неразборчиво).»

Вероятно, дорогой Хахмед, больше об ураганных мельницах знать и не нужно. Да и работа мельниц с её шумом уже порядком действовала мне на нервы. В местах, где люди вынуждены зарабатывать на жизнь тяжёлым физическим трудом, я всегда быстро начинаю чувствовать себя неуютно и лишним: они внушают мне чувство вины. Поэтому я направился к выходу и там позволил себе бесплатную пробу хлеба, вспомнив рекомендацию доктора де Бонга: «Попробуйте ураганный хлеб! Это врачебное предписание!» У входа лежали скудные, чтобы не сказать скаредные пробнички, поэтому, когда никто не смотрел, я беззастенчиво взял ещё второй, третий и, да, даже четвёртый. Если где-нибудь предлагают что-то съестное даром, мне всегда трудно устоять — даже если это мне совсем не нравится или я это прямо-таки ненавижу. Это моя постыдная слабость воли и характера. Вероятно, я съел бы кожаную мышь, сваренную в собственной моче, если бы мне предлагали её бесплатно и маленькими кусочками.

Впрочем, никакого вкуса у хлеба не было. Он не только выглядел совершенно неприметно, но и буквально был вовсе безвкусен. Самое большее, что я могу о нём сказать: сухой и рассыпчатый, словно кто-то нашёл способ печь печенье из прибрежного песка Эйдернорна. Лишь с большим трудом, кривясь, я сумел его проглотить.

Продавец ураганного хлеба

Поэтому я отказался от покупки буханки, которую мог бы приобрести у берегового гнома ещё тёплой, прямо из печи. На лбу у гнома красовалась Живая татуировка — одноглазая морская звезда, ритмично подёргивавшая лучами. Четырёх бесплатных проб, на вкус похожих на запечённую оконную замазку, мне вполне хватило. Почему для этой банальной муки требуются столь чудовищные мельницы, приводимые в движение ураганным ветром и обслуживаемые с такими усилиями, осталось для меня загадкой. Я ещё раз спросил у друида дорогу к кладбищу и продолжил путь.

Выйдя наружу, я на миг задумался: не лучше ли сразу вернуться в Эйдергард, чем при этих смертоносных ветрах посещать, вероятно, унылое кладбище. Но стоило мне пройти несколько шагов и оказаться в ветровой тени ураганных мельниц, как свирепый воздушный поток вдруг резко ослаб. Я взглянул вверх, на восемь гигантских крыльев, неутомимо вращавшихся над головой. Казалось, ледяные порывы прямо-таки всасываются лопастями и направляются в мельницы; звучало это примерно как демон вихря, жалобно воющий в колодезной шахте глубиной в километр. Жутко! Итак, я двинулся дальше. Вероятно, сначала дело было лишь в отсутствии встречного ветра, но затем я всё сильнее ощущал на себе обещанное бодрящее действие ураганного хлеба. Уже через несколько минут ходьбы ноги показались мне мускулистее, сухожилия — эластичнее, суставы — подвижнее. Шаги мои удлинились. Да, в самом деле: никогда в жизни я не ходил так легко, одновременно делая такие широкие шаги! Даже подниматься на дюны казалось мне всё равно что спускаться. Никогда ещё я не переживал естественный процесс ходьбы столь осознанно, с таким наслаждением и удовлетворением. Ормом клянусь: ходьба — это же потрясающая вещь! Конечно, именно это должно было быть обещанное пьянящее действие хлеба. Я ощущал его не только во всех членах, но и в сердце, и в мозгу. Я мог бы шагать так целыми днями. Теперь меня безмерно злило, что я не купил этого великолепного чудо-хлеба, старое я скопидомное рыло! Теперь я испытывал к нему настоящий жгучий голод, а будь у меня при себе немного этого наркотика, он наверняка ещё усилил бы мою новообретённую страсть к пешим прогулкам. Я твёрдо решил исправить это на обратном пути. Да, в ту минуту я уже едва мог представить себе дальнейшую жизнь без ураганного хлеба.

Длинная, почти абсурдно извилистая тропа вела меня через дюны к эйдернорнскому кладбищу. Значит, здесь, по обочинам этой дороги, и росли более красивые растения острова. Уже одной своей стойкостью они были привлекательны: неброско милые травянистые растения с синими, лиловыми и жёлтыми цветами, которым вообще-то место на вересковой пустоши. Эйдертрава, пляжная пимпинелла, ракушечная мимоза, солекактус, коралловый мох. Посреди дюн они создавали чарующие оазисы застенчивой красоты. Вдобавок там в изобилии росли косматые и колючие сорняки, но и они по-своему радовали мой глаз грубоватой красотой. Почти как одичавший сад моего поэтического крёстного Данцелота! Меня внезапно наполнил беспричинный оптимизм — состояние, обычно свойственное мне лишь после чрезмерного употребления алкоголя. Тут и там в дюнных ложбинах стояли дома береговых гномов, которые, как я уже знал из путеводителя, на острове можно встретить почти всюду у берега. Это маленькие, крытые гигантскими ракушками, прямо-таки идиллические домики из плавника, где обычно живёт один гном. Их украшают красивые раковины, а перед каждым в дюнный песок воткнуты так называемая пемзовая лодка — одно из традиционных средств передвижения гномов по воде — и прилагающееся к ней гарпунное весло.

Поверь мне, Хахмед: никогда прежде у меня не было таких здоровых, сильных и пригодных для маршировки ходильных орудий, как по дороге к эйдернорнскому кладбищу. Даже бронхи мои больше не свистели. Дыхание, ходьба, жизнь — вещи, кажущиеся наиболее само собой разумеющимися, на Эйдернорне обретают новое качество. В уме я сочинил сонет о страсти к странствиям, который показался мне необычайно жизнеутверждающим и удачным, но последующие события, к несчастью, заставили меня совершенно его забыть. Начинался он с «О…» — это я ещё помню.

Дом берегового гнома с пемзовой лодкой и гарпунным веслом

Когда наконец показались первые надгробия, пьянящее действие хлеба либо ослабело, либо я просто естественным образом устал. Во всяком случае, я испытал облегчение, достигнув цели. Что бы я ни предпринимал на этом острове, дорогой Хахмед, всё кажется мне более сильным, более пронзительным. То легче, то тяжелее — и так без конца. Никогда не нормально.

Знаменитое эйдернорнское кладбище с первого взгляда выглядело как место кораблекрушения целого флота. Из полого вздымающихся дюнных холмов торчали вкривь и вкось надгробия, скульптуры, скамьи из выветренного плавника, а кое-где — коралловое дерево или пресловутые эйдернорнские мертвецкие столбы, о которых я ещё расскажу. Но всё это было не случайно выброшено туда, словно обломки кораблекрушения, а систематически расставлено или посажено на своих местах. Культовое место поразительного размаха, за которым ухаживали многие столетия. Я захватил с собой путеводитель и теперь достал его, чтобы прочитать исторические сведения об этой мрачной достопримечательности, отчасти весьма меня удивившие. Например, я узнал, что кладбище значительно больше, чем я представлял, и что могилам здесь отводят куда больше простора и расстояния между ними, чем на большинстве других мест погребения. Что ж: когда живёшь у края моря, представления о загробном мире, быть может, щедрее, чем у жителей большого города.

Когда я прохаживался мимо первых надгробий, мне вспомнились несколько строк Идро Блорна:

То, что вчера было памятником, завтра станет прахом;

Лишь немногие возвышаются из тьмы,

Где некогда мириады названных существ

Теперь безымянны, уже даже не разлагаются.

«Уже даже не разлагаются» — бр-р, меня пробрал озноб не только от островного ветра. Трудно, пожалуй, облечь тему бренности в стихи более пронзительно. Но годится ли прогулка по тысячелетнему кладбищу для того, чтобы открыть шлюзы воображения? Не захлестнёт ли меня скорее поток мрачных мыслей, который утопит во мне всякий творческий росток? Ну, этого никогда не знаешь, дражайший Хахмед, ведь Орм ходит странными путями. Некоторые из лучших моих литературных находок пришли ко мне на заражённой гигантскими насекомыми мусорной свалке в катакомбах Книгорода. И с тех пор я уже не спрашиваю, из какой области вселенной слетаются музы, чтобы поцеловать меня. Однажды мысли для комического романа пришли ко мне именно на похоронах любимого родственника — я тогда просто не мог перестать по-дурацки хохотать. Это не только навлекло на меня недобрые взгляды множества родичей, но и пожизненный запрет на общение с вдовой покойного, моей вообще-то весьма уважаемой двоюродной бабушкой Циннобилией фон Версмахер. Почему на кладбище мы вообще чувствуем себя ближе к смерти? Почему здесь мы боимся умереть сильнее, чем где бы то ни было? Ведь нигде, вероятно, не защищены от смерти надёжнее, чем там! Кладбища, несомненно, относятся по статистике к местам, где умирают реже всего — и естественной смертью, и неестественной. Когда доводится услышать об убийстве на кладбище? Или даже о массовой резне? О драке со смертельным исходом? Почти никогда. Даже несчастные случаи и сердечные приступы там, вероятно, случаются реже, чем где-либо ещё, ведь большинство посетителей ведут себя тихо и осторожно, движутся медленно и осмотрительно. Там нет ни диких зверей, ни карет, ни других источников опасности. Быть может, кто-то и упадёт в открытую могилу, но даже тогда он, вероятно, приземлится мягко. Преступления ограничиваются ограблением могил, но при этом никто — если не считать скелетов — в самом деле не страдает. Мёртвые мертвы и уже никому не могут причинить вреда. Бояться следует живых!

Но некоторую гнетущую тревогу не способен стряхнуть с себя даже самый просвещённый современник, когда бродит по древнему кладбищу. А эйдернорнское кладбище обладает своей особой мрачной прелестью, это я могу тебе шепнуть, дорогой Хахмед! С первого же шага мой путь по нему был усеян тревожащими артефактами. Старинные деревянные указатели не только украшены мотивами memento mori — черепами, костями, гробами, косами и прочим, — но ещё и все написаны на древнеэйдернорнском, так что мне пришлось с трудом их переводить. А некоторые так выветрились или так загажены чайками, что надписи я едва мог прочесть или вовсе не мог, а это ориентации отнюдь не облегчает. И затем эйдернорнские мертвецкие столбы (не опечатка и не путать с тотем ными столбами!) способны изрядно расшатать нервы — по разным причинам. Ещё несколько столетий назад на острове существовал жестокий обычай: команды кораблей, потерпевших крушение у берегов Эйдернорна, хоронили скопом. Но хоронили только тела, а головы по каким-то варварским причинам предварительно отрубали. Чтобы умилостивить морских богов или что-то в этом роде. При слове «островитяне», к сожалению, у многих до сих пор возникают образы голых, татуированных дикарей с костями в носу и искусственно вытянутыми мочками ушей. Но посмотрим правде в глаза: в те времена эйдернорнцы и впрямь так и выглядели. Поэтому было совершенно неважно, мертвы они или живы: всем телам выброшенных на берег моряков отрубали головы, а затем прибивали их к длинному столбу. Наконец столбы устанавливали там, где сегодня находится кладбище; могилы появились лишь позднее. Так и возник этот жуткий опознавательный знак эйдернорнского кладбища: мертвецкий столб. Черепа на столбах теперь, как ты, дражайший Хахмед, легко можешь себе представить, ветром и непогодой отполированы до снежной белизны. И почему-то всегда кажется, будто они таращатся на тебя из пустых глазниц, хотя глаз там давно уже нет. Это довольно гнетёт, тем более что ветер ещё и играет на этих черепах, создавая непрерывный звуковой фон, словно их бывшие владельцы присвистывают тебе с того света. Весьма жутко, друг мой! Но примерно после десятого столба я почти привык к этому мрачному флейтовому концерту; со временем диссонансная музыка черепов даже обрела некоторую развлекательность, вполне подобающую окружению.

Мертвецкий столб

Мой путь пролегал мимо древних мавзолеев первых островных князей: Индолтепп Аан Первый, Индолтепп Аан Второй, Индолтепп Аан Третий и так далее — изобретение разнообразных имён, по-видимому, не принадлежало к сильным сторонам правящей аристократической касты. Прежде правители велели бальзамировать себя жиром колючих тюленей и морской солью, а затем хоронить вместе с любимыми кораблями. Это, разумеется, требовало чрезвычайно просторных могил и сегодня выглядит тем смешнее, что эти князья боялись воды сильнее, чем кошки. Поэтому при жизни они пользовались своими парадными кораблями лишь для того, чтобы стоя на них велеть подданным носить себя через весь остров во время торжественных случаев. Да, говорят, были эйдернорнские островные короли, ни разу не видевшие моря собственными глазами: воды и того, что в ней обитает, они боялись так сильно, что даже не приближались к пляжам. Возможно, поэтому обе сохранившиеся крепости Эйдернорна стоят далеко от воды. Эти древние властители жили «спиной к морю», как любят ныне насмешливо говорить местные жители.

Размах этих могил огромен. Я уже думал, что оставил позади половину кладбища, когда по указателям понял, что только что миновал единственную могилу — а именно Индолтеппа Аана Первого. Современному человеку, привыкшему ради экономии места кремировать себя и зарывать в урне, остаётся лишь изумляться маниакальному величию и одновременно мелочному стремлению этих деспотов превзойти предков размерами своих мавзолеев.

По-настоящему впечатлили меня, дорогой Хахмед, древние скульптуры из эйдернорнского дюнного песка, во множестве стоящие на этих могильных полях. Это поразительные шедевры ваяния, которые, по слухам, и сегодня выглядят в точности так же, как три тысячи лет назад, когда были созданы. Если это правда, то она более чем удивительна! Техника, позволившая столь надолго сохранить эти чрезвычайно хрупкие и бренные скульптуры из воды и песка, до сих пор остаётся загадкой для археологов. Представь себе, Хахмед: ты строишь на пляже песочный замок, а через три тысячи лет приходишь туда снова — и он всё ещё стоит, и с его зубцов не упало ни единой песчинки! И это при тех свирепых метеорологических условиях, что царят на Эйдернорне! По сути, невозможно. Историки искусства предполагают, что древние эйдернорнцы обладали гигантскими линзами из стекла или хрусталя, которыми они собирали солнечный свет и буквально запекали и обжигали эти скульптуры, как глиняные сосуды в печи. Но какими же чудовищными должны были быть эти линзы, чтобы так сильно нагреть столь крупные предметы? Они величиной с дома. Как могли архаические каннибалы располагать настолько изощрённой технологией, о которой ныне уже ничего не известно? Большинство мотивов этих скульптур изображает скопления созданий моря и морских глубин: главным образом исполинских переплетённых осьминогов и медуз, но также гротескные образы чудовищных морских змей, бросающих вызов всем познаниям зоологии Замонии.

Скульптура из дюнного песка

Особенно завораживают те создания, что всецело порождены воображением художников: морские пауки с щупальцами, рыбы с призрачными демоническими лицами или кошачьими головами, осьминоги с крыльями летучих мышей и прочая гибридная живность — всего слишком много, чтобы я мог описать тебе всё, дорогой Хахмед. Служили ли эти изваяния тому, чтобы заклясть демонов моря и неба, или чтобы призвать их, — об этом археологи спорят и поныне. Я прислонился к мертвецкому столбу и сделал несколько беглых набросков всего увиденного, пока выцветшие черепа надо мной выводили призрачный свистящий концерт.

Я испытал некоторое облегчение, когда наконец оставил позади этот океанический зверинец и смог заняться более обычной частью кладбища. Впрочем, и она для моих скромных запросов оставалась достаточно необычной. Знаешь ли ты, что береговые гномы предпочитают, чтобы их хоронили штабелями? Они выкапывают глубокую яму и опускают туда трупы, предварительно зашитые в воздухо- и водонепроницаемые морские мешки. Так они хоронят один труп за другим, пока яма не заполнится. Немного земли сверху — и готово. В одной могиле таким образом можно похоронить до ста гномов. Практично, не правда ли? Затем они кладут на братскую могилу красивую большую раковину и роют следующую яму. Трудно вообразить более безымянный и скромный способ погребения, особенно по сравнению с эгоманическим и пышным культом мёртвых древних островных князей.

Говорят, у береговых гномов нет ни понятия, ни даже слова для печали, зато есть семьдесят четыре слова для работы. По тому, как форма жизни избавляется от своих трупов, можно многое узнать о её сильных и слабых сторонах. В выборе экономящего место способа погребения на острове проявляются экологическая дальновидность и чувство общности. Соответственно, и площадь, занимаемая могилами береговых гномов на эйдернорнском кладбище, совсем невелика — я пересёк её всего за несколько шагов. Производители надгробий и мавзолеев, однако, едва ли столь же высоко ценят погребальные обычаи береговых гномов. Кстати, на этом кладбище я довольно часто встречал эту образцовую форму жизни — к счастью, живой: в качестве могильщиков, кладбищенских садовников и даже экскурсоводов, в чём мне вскоре довелось убедиться на собственной шкуре. Нет, не бойся, дражайший Хахмед, меня не похоронили, мне всего лишь выпало удовольствие познакомиться с одним из дружелюбных гномов как со сведущим проводником по кладбищу. Они всюду сновали по дюнам, рыли могилы, холили и лелеяли немногочисленные стойкие растения, очищали надгробия от мха и птичьего помёта. Береговые гномы, несомненно, народ трудолюбивый; чаще всего их встретишь в профессиях, требующих полной физической отдачи, устойчивости к непогоде и выносливости.

Посетителей, а тем более туристов, я видел лишь считаных. То тут, то там слонялись потерянного вида группки покашливающих санаторных пациентов в толстых меховых пальто, а у той или иной могилы стояли скорбящие близкие покойных. Где-то шли похороны, которые я благоразумно обходил стороной. Я пытался ориентироваться по указателям, но скудное знание эйдернорнских диалектов то и дело ставило меня в тупик: таблички с надписями вроде «Кааперкнутенстраатпараат» или «Грахтенпрююлобстраатенпардоэль» ровным счётом ничем мне не помогали; они могли с одинаковым успехом вести к костнице, крематорию или общественному туалету. Ни на одной мне не удалось разобрать указания на Говорящие Надгробия.

Береговой гном с островного кладбища

— Каан ик хельпен? — спросил меня наконец вооружённый лопатой береговой гном с — ну конечно же! — Живой Татуировкой на лбу: летучей рыбой, хлопавшей крыльями. Это случилось, когда я в очередной раз беспомощно застыл перед указателем с надписью «Коонингспраатентоотграхтенвергуэль» или чем-то в этом роде. Что ж, он и вправду мог «хельпен» — да ещё как! Я объяснил ему, что мне нужно; он воскликнул: «А! Де Приели!» — и без колебаний и окольных путей повёл меня прямиком к ближайшей дюне, вокруг которой я, вероятно, уже раз пять прошёл по кругу. Добравшись туда, он больше не отходил от меня ни на шаг, словно по необъяснимой причине я ему приглянулся.

— Дат зюнд де пратенде Приели! — сказал он, указывая на полдюжины каменных скульптур, тесно стоявших на дюне.

Все они имели одну и ту же геометрическую форму двенадцатигранных гексагональных трапецоэдров, напомнивших мне буи, плавающие в море.

Гексагональные трапецоэдры

Втайне я, возможно, лелеял романтическую надежду, что надгробия и впрямь будут тихонько что-то бормотать, как, по слухам, делают легендарные Задумчивые Яйца, но они просто торчали в дюнном песке и ничего не делали. Поэтому я слегка разочаровался. Единственное, что я слышал, — ветер, шелестя скользивший над ними.

— Со гейт дат ниет, — сказал береговой гном, верно истолковав выражение моего лица. — Ту муут фердер оопкикен.

Насколько я мог перевести при своих скромных познаниях местного диалекта, это было любезное приглашение рассмотреть симметричные объекты чуть внимательнее. Я так и сделал. Они сплошь были покрыты выгравированными знаками, которые я теперь принялся разглядывать пристальнее. Тем временем гном наблюдал за мной с нескрываемым любопытством. Лишь теперь я заметил, что его мускулистые руки тоже украшены Живыми Татуировками: морскими змеями и осьминогами, чьи щупальца ритмично подёргивались.

Если эти надгробия говорят, то есть если эти Приели толкуют, то во всяком случае не со мной. Не то чтобы я не старался! Но эти знаки, если это и вправду буквы, — самые сложные и подробные из всех, что мне доводилось видеть. Они так и кишат завитушками и спиралями, переплетёнными теснее змеиного гнезда. От долгого разглядывания у меня едва не закружилась голова.

— Дат син кээн леттен, дат син Пильден! — сказал гном и скрестил татуированные руки, отчего на них всё пришло в ещё более бурное движение. Он просиял, словно теперь всё было совершенно ясно и всех полностью устраивало. Я, правда, ничего не понял, но из вежливости кивнул с видом знатока. — Ах да! Пильден… — ответил я.

— Пильден! — повторил словоохотливый кладбищенский садовник и тоже кивнул. — Кээн леттен. Пильден! — Он постучал пальцем по лбу, словно показывая, что я не в своём уме, но, вероятно, хотел лишь дать мне понять, что знаки, подобно его Живой Татуировке, представляли собой изображения. — Пильден! — Он снова ухмыльнулся, взял лопату и принялся быстрыми, привычными движениями выкапывать нечто, что, как я небезосновательно опасался, окажется могилой. Больше он не обращал на меня внимания — возможно, чтобы я мог спокойно предаться созерцанию гравюр. Они казались чуждыми, но странным образом прекрасными, словно стилизованные экзотические насекомые или растения. Однако их смысл от меня ускользал. Я сделал предварительный рисунок трапецоэдров, который намерен проработать подробнее, как только найдётся время.

Тогда я решил, что достаточно изучил могилы. Я исполнил давнее обещание, данное своему крёстному отцу в поэзии, и это наполнило меня чувством удовлетворения. В конце концов, Данцелоту я не обещал расшифровать письмена надгробий и тем самым войти в историю замонийской науки о древностях. Я хотел ещё поблагодарить гнома, но он бесследно исчез, оставив после себя лишь свежевырытую могилу. Поэтому я двинулся в обратный путь — заодно намереваясь снова заглянуть к ураганным мельницам и купить один-два этих придающих силы маршировочных хлеба. Однако я безнадёжно заблудился, несмотря на карту, и целую вечность блуждал по дюнам, не видя даже издали гигантских ветряных мельниц, которые уж точно трудно не заметить. Поразительно, как легко здесь заплутать, стоит нескольким высоким дюнам заслонить горизонт. Примерно так я представляю себе пустыню, где путники ходят кругами, пока не умрут от жажды, хотя спасительный оазис совсем рядом.

Когда, почти выбившись из сил, я наконец скатился с большой дюны, вдруг налетел сильный попутный ветер. Я оглянулся через плечо и наконец увидел их: ветряные мельницы. Совсем крошечные, вдали у горизонта, с бешено вращавшимися крыльями. Отсюда они казались бумажными игрушками. Я рассмеялся. Я обошёл их по огромной дуге. Попутный ветер, подталкивавший меня вперёд, был тем же ветром, который по дороге туда едва не сточил меня с лица земли. Мне совершенно не хотелось снова бороться с этой природной силой лишь ради того, чтобы добраться до мельниц. Поэтому на сегодня я отказался от придающего сил ураганного хлеба и вернулся в город. Обратная дорога не заняла и половины того времени, что путь туда. Иногда всё-таки лучше плыть по течению, даже если это всего лишь течение воздуха.

Вообще-то теперь я мог бы отправиться в гостиницу: когда я достиг городской окраины, уже смеркалось. Да, день у меня выдался богатый событиями. Но я совершенно изголодался и обезвожился. Поэтому решил перекусить в эйдергардской гавани. Заодно я мог бы вычеркнуть из списка ещё одну городскую достопримечательность: знаменитый «Косой Ряд».

Косой Ряд

Итак, я направился в гавань — туристический центр Эйдергарда. Здесь слоняется большинство приезжих и курортных гостей острова, чтобы потратить свои деньги. Это гавань средних размеров, где обычно на якоре стоит не слишком много кораблей, но сейчас всё было иначе. Из-за столетнего урагана здесь укрылись многочисленные торговые и китобойные суда, чтобы устранить повреждения от шторма; они стояли в гавани борт к борту. Я ожидал увидеть там один из маяков, но нашёл лишь жалкий моловой огонёк. Это, так сказать, маяк без башни и без персонала: маленький застеклённый сигнальный огонь на причале, который даже не входит в официальное число ста одиннадцати маяков. Нет, особенность эйдернорнской гавани совсем в другом: в длинном ряду домов напротив гавани, который называют «Косым Рядом». Это несколько десятков живописно обветшавших старинных каменных и фахверковых домов, где прежде жили капитаны со своими семьями. Сегодня в них помещаются главным образом небольшие, но изысканные лавки, рестораны и кафе.

Необычность этих домов в том, что все они накренились в одну сторону и под одним углом, словно вот-вот рухнут. Утверждение, будто за столетия ветер так их перекосил, разумеется, столь же бессмысленно, как и предположение, что их крен — следствие землетрясения или штормового наводнения. Вероятнее, это была шутливая прихоть средневекового архитектора, так спроектировавшего ряд домов. Или он страдал глазной болезнью либо мозговым недугом, о котором никто из близких не хотел говорить с ним напрямую. Как бы то ни было, это подарило эйдернорнцам туристическую достопримечательность, ныне одну из самых прибыльных на острове. Лавки и заведения Косого Ряда всегда набиты битком; даже за столиками перед ними, как я слышал, редко найдётся свободное место, хотя цены и на самые простые напитки и блюда головокружительно высоки, прямо-таки бесстыдны. Здесь продаётся всё: от маяка из шоколада с морской солью и легендарной эйдернорнской рыбной булочки с тремя сельдями до морозодюнной пятитепогодной шерстяной шапки и эйдерсундских сапог для хождения по отмели любых размеров и расцветок.

Я немало подивился, дорогой Хахмед, эйдергардской деловой хватке и изобретательности торговцев. В каком ещё замонийском городке найдутся три разных магазина водолазных костюмов для глубинного погружения и соответствующих принадлежностей: один для великанов, один для гномов и один для всех форм жизни между ними? Где ещё можно купить рыбные обои? И я имею в виду вовсе не обои с рыбным рисунком, а сшитые из высушенных рыбьих шкур. Да, по заказу там обтянут рыбьей кожей всё что угодно — например мебель, а если очень захочешь, то даже тебя самого. В витринах висят вечерние платья и костюмы из кожи меч-рыбы, копчёные скумбрии, запечатанные под слоем корабельного лака, чтобы не пахли, — вместо галстуков, и элегантные цилиндры из акульей кожи. В стеклянной витрине лежат трости из вручную вырезанной китовой кости. Конечно, имеются там и обычные лавки с товарами для морских рыболовов и яхтсменов, какие есть в каждом прибрежном городе: рыболовные крючки, капитанские фуражки, кораблики в бутылках, непомерно дорогие морские карты в золотых рамах или латунные иллюминаторы, которые можно привинтить к двери туалета. Но подобное изысканный эйдернорнский фланёр оставляет без внимания, предпочитая интересные мастерские живописцев моря и облаков. Их владельцы в любую погоду сидят перед дверью под огромными зонтами и делают вид, будто пишут маслом. На деле же они лишь водят сухой кистью по давно готовой водостойкой картине — в чём я с весёлым изумлением убедился после тщательных наблюдений! Все они наряжены так, словно прожили бурную жизнь капитанами китобойных судов, но, вероятно, это всего лишь неудавшиеся художники, окружённые шлейфами крепчайшего алкогольного духа. У туристов, по-видимому, особенно популярны картины, на которых морские змеи или гигантские осьминоги нападают на большие корабли и топят их — желательно во время шторма и грозы.

Прямо рядом с мастерскими находится несколько тату-салонов, где можно набить Живую Татуировку всего за три сеанса! Один из татуировщиков подробнее объяснил мне технику, которую я уже упоминал в связи с береговыми гномами. Отчасти она основана на обмане зрения. Ты наверняка знаешь кинетический эффект, возникающий, когда быстро двигать один над другим два листа с нарисованной птицей — на одном с поднятыми, на другом с опущенными крыльями: птица вдруг словно начинает махать крыльями. Живые Татуировки работают по сходному принципу.

Я охотно предоставил пьяным юнцам клеймить себя в этих лавках зубастыми морскими чудовищами или подмигивающими русалками на всю оставшуюся жизнь. Сам же я неторопливо направился дальше, к эйдергардским похоронным бюро, что стоят бок о бок, словно могилы на кладбище. Их сравнительно большое число — семь — почему-то встревожило меня. Ещё сильнее я встревожился, когда вычитал в путеводителе, что своим процветанием эти предприятия обязаны главным образом частой кончине пациентов, приезжающих на Эйдернорн, — а вовсе не высокой смертности среди островитян. Многие тяжело больные совершают сюда паломничество, чтобы уже не покинуть острова — во всяком случае, не в вертикальном положении, а мёртвыми, в гробу, как несчастный прежний обитатель моего гостиничного номера. Продолжительность жизни островного населения, напротив, чрезвычайно высока по сравнению с другими областями Замонии. Стало быть, эти похоронные бюро существуют не для местных, а главным образом для туристов. Устрашающая мысль для практикующего ипохондрика вроде меня!

Живые татуировки

Не слишком много внимания я уделил и многочисленным аптекам, специализирующимся на лекарствах от заболеваний дыхательных путей и расположенным по соседству с похоронными бюро.

Забавнее оказалась лавка пиратских принадлежностей. На самом деле она предназначалась не для пиратов, а для самых юных туристов. Здесь начинающий вольный мореплаватель мог обзавестись повседневными принадлежностями беззаконного морского люда — вернее, их игрушечными версиями: повязками на глаз, резиновыми абордажными крюками, накладными бородами, смываемыми татуировками, треуголками и флагами с черепом, шоколадными деревянными ногами, съедобными картами сокровищ в закупоренных бутылках. Можно было приобрести даже целые сундуки с сокровищами, доверху набитые блестящими, но ничего не стоящими украшениями из жести и стекла. Владелец лавки, грубая верзила, сам был выряжен пиратом, даже носил на плече настоящего попугая и вёл себя грубо и по-разбойничьи. Он обзывал покупателей сухопутными крысами, мятежниками и рыбьими головами, грозил вздёрнуть их на такелаже, высечь Двенадцатихвостой Кошкой, вымазать дёгтем и вывалять в перьях или протащить под килем. Он сплёвывал жевательный табак прямо перед покупателями и нарочито похабно хохотал; особенно безропотно всё это сносили дети, а некоторые даже с блаженной дрожью.

Я сделал несколько набросков эйдергардских уличных фонарей, чьё художественное оформление привлекло моё внимание в сумерках. Жители этого города разработали уникальный для Замонии энергосберегающий способ освещать ночные улицы. Они ловят в морских глубинах рыб-фонарей и замораживают их живьём, отчего фосфорсодержащие вещества в их телесных фонариках сохраняются очень долго, практически вечно. Затем они целиком заключают рыбьи трупы в жидкое стекло. Остывшие стеклянные тела медники наконец встраивают в искусные уличные фонари, обычно изображающие созданий из эйдернорнского мира легенд: морских змеев, октоподов или демонокрабов. Днём фосфорные фонари заряжаются на солнечном свету и ночью освещают улицы, не требуя ни капли китового жира. Однако должен признаться: свет они дают весьма скудный и немного призрачный. Поэтому после захода солнца многие эйдернорнцы, в том числе и в этот вечер, гуляют с ручными фонарями.

Эйдернорнские уличные фонари

Кроме того, дорогой мой Хахмед, я набросал ещё несколько типичных эйдернорнских форм жизни, которых обычно не увидишь на замонийском материке.

По словам Фарокустоса де Бонга, особенно распространены те, что происходят из земноводной среды: тритониды и саламандрины, лягушонцы и хвостатолюди, жерлянцы и хелонцы, которых называют ещё черепахолюдьми.

Хелонцы телосложением и впрямь похожи на черепах, однако ходят прямо. Они способны втянуть голову так глубоко, что та исчезает в грудной клетке за рёбрами. На острове, где град размером с кокосовый орех, как говорят, не редкость, это свойство достойно зависти. Но, вопреки своей наследственности, хелонцы на удивление мало неповоротливы, более того — прямо-таки проворны и гибки. Поэтому они часто находят работу на парусных судах, поскольку хорошо лазают по мачтам и рифят паруса. Пусть вас не смущают и уж тем более не отталкивают их похожие на клешни рака руки, присоски, перепонки и жаброподобные выросты: к ним привыкаешь так же быстро, как к их булькающим голосам.

Хелонцы

Короче говоря, на Эйдернорне формы жизни земноводного происхождения гораздо привычнее в городском пейзаже, чем где бы то ни было в Замонии.

Впервые увидел я и норнингцев — эйдернорнцев с другой половины острова, живущих большей частью в отдалённом городе Норнинге и его окрестностях, но ценимых в Эйдергарде как рабочая сила: говорят, они плетут лучшие сети на острове. Норнингцы всегда с головы до ног одеты в плотный тёмный лён и носят стилизованные птичьи маски, отчего производят несколько жутковатое впечатление.

Норнингец с ребёнком

Наконец, эйдергардских овцеводов я узнавал по их легендарным мореконьковым свисткам. Они, с позволения сказать, дорогой Хахмед, немного похожи на своих племенных животных, только вместо шерсти у них чешуя; на мой взгляд, они скорее добродушны, ограниченны и забавны, нежели страшны.

Овцевод

Кстати, в Косом Ряду я не видел ни единой мясной лавки, зато рыбные стояли одна рядом с другой. Вместо витрин во всех рыбных лавках были большие аквариумы, где плавали ещё живые редчайшие и благороднейшие морские твари — пока кто-нибудь не указывал на них пальцем, не покупал и не велел забить, расколоть, очистить от чешуи, вынуть кости или проделать с ними ещё что-нибудь такое, чего сам не слишком охотно делаешь с животными перед приготовлением. Тысячелетние омары, стоногие кальмары — здесь есть всё, что тщетно искали бы в рыбных лавках континента. Я видел живых морских коньков величиной с серые караваи, но не осмелился представить, как их готовят! Рискуя, дорогой Хахмед, снова навлечь на себя подозрения в небельхаймской враждебности, скажу: по-моему, совершенно естественно, что все эти рыбные лавки содержат небельхаймцы. Когда я наблюдал, как они в окровавленных передниках большими ножами разделывают этих экзотических морских животных, мой острый голод на время пропал. Запах из лавок был каким угодно, только не аппетитным. Впрочем, из мясных лавок пахнет не лучше.

А ещё там есть лавки плавника. То есть всего, что море выбрасывает на берега острова. Сейчас это звучит немного похоже на торговлю рухлядью или блошиный рынок, но ты бы удивился, чем всё это может оказаться: от высохшей акулы до целой пиратской мумии, от деревянных ног, усаженных раковинами, до полных морских сундуков, которые ещё запечатанными продаются как сюрпризные пакеты. Единственное условие для большинства товаров в этих лавках: они должны прибыть из моря. Скульптуры из дерева и пемзы, богато украшенные укулеле и мандолины, гигантские раковины, чудовищные высохшие морские звёзды, бутылки с настоящей почтой внутри, расписные кокосы с Острова Лап, резные деревянные маски с демоническими рожами, запечатанные воском античные вазы, червоточивая мебель всех видов. Обломки древних кораблей, усохшие головы и носовые фигуры. Находки якобы затонувших цивилизаций можно приобрести там за удивительно малые деньги. Я даже видел бутылку с высохшим лейденским человечком внутри.

Там же я обнаружил старую и необычайно вместительную эйдернорнскую морскую сумку из пропитанной китовой кожи; капитаны любят хранить в таких свои драгоценные морские карты, судовой журнал и прочие бумаги, чтобы уберечь их от воды. Продавец гарантировал, что она останется совершенно герметичной даже под водой. Поэтому я приобрёл её, чтобы в будущих экспедициях защищать свои записные книжки и наброски от непрестанного эйдернорнского дождя: у неё был ещё и удобный ремень через плечо.

Наконец я прошёл мимо резной мастерской клёперов, и имя на вывеске владельца заставило меня остановиться. Я достал из плаща визитные карточки, которые дал мне доктор Тефринт де Бонг, и сравнил их с вывеской. Так и есть: это была мастерская его брата Мануоло де Бонга. Я задумался. Прошёл ещё несколько шагов. Остановился. Задумался снова. А потом вернулся и вошёл. Короче говоря, на обещанных выгодных условиях я приобрёл там клёпер из китовой кости, который тринадцать месяцев смазывали маслом. На нём любезный резчик клёперов, как две капли воды похожий на своего брата-тритонида, выгравировал мои инициалы заострённым чайчьим клювом. Мануоло был чрезвычайно неразговорчив и почти застенчив — совсем иного склада, нежели его красноречивый и надменный брат. Он был из тех, кто предпочитает говорить своими умелыми руками, — у него их тоже было четыре. Общение дополнительно затрудняло то, что говорил он на высоком замонийском далеко не так безупречно, как врач-пульмонолог. Если эта дубина в моих неумелых когтях в конечном счёте ни на что не сгодится, то уж точно останется милым сувениром, которым я смогу немного похвастаться дома: Я в дюнах в кракенфик играл!

Мануоло де Бонг

Но одно происшествие во время этой сделки показалось мне столь примечательным, что я всё-таки должен его описать, дорогой мой Хахмед. Когда я впервые взял в руки выбранный клёпер — я вытащил его из стойки, потому что он сразу мне понравился, — случилось нечто весьма странное. Дверь мастерской с грохотом распахнулась, словно на неё наступила призрачная нога. В комнату ворвался сильный ветер и заставил загреметь все клёперы и инструменты, висевшие на стенах. Мануоло де Бонг испугался, будто грянул гром. Он отступил от меня на шаг и выглядел так, словно только что встретил привидение.

Порыв ветра угас так же внезапно, как налетел, клёперы успокоились, а дверь, словно ведомая призрачной рукой, тихо затворилась. Мануоло де Бонг тоже расслабился так быстро, словно резко взял себя в руки. Я и сам слегка испугался: моя рука так крепко стиснула биту, а когти так глубоко вонзились в китовую кость, словно я больше никогда не хотел её отпускать. Я рассмеялся и, чтобы разрядить обстановку, воскликнул: «Беру!»

Последующее поведение де Бонга было каким-то странно рассеянным и отсутствующим; казалось, он несказанно рад отделаться от меня. Поэтому покупка завершилась быстро, и я снова очутился на улице, прежде чем успел расспросить его о случившемся, — так поспешно он выпроводил меня вон. Я знаю, что у многих эйдернорнцев отношения с погодными явлениями можно назвать лишь суеверными, и потому предполагаю, что его поведение было связано именно с этим. Возможно, потом ему пришлось умилостивлять какого-нибудь духа ветра, жечь благовония или делать что-то в этом роде. Продолжая прогулку, я несколько раз взмахнул клёпером в воздухе, пока не почувствовал себя при этом идиотом и не спрятал штуковину под плащ.

Люксовый клёпер

И тут — наконец-то книжная лавка! Она тоже помещалась в одном из кривых, узких фахверковых домишек и носила не слишком оригинальное название «Книжная лавка „Пляжебег“». В её весьма скромной витрине лежало всего несколько книг: путеводитель по острову, который у меня уже есть; иллюстрированная книга о заболеваниях дыхательных путей, которой я наверняка не желаю владеть; книга о классификации местных ракушек; песенник с эйдернорнскими матросскими песнями на эйдернорнском диалекте. В качестве украшений служили немного рассыпанного прибрежного песка, несколько пыльных раковин и засохшая морская звезда. Если бы я искал место, воплощающее в книжной культуре и литературных достопримечательностях полную противоположность городу Книгороду, то, очевидно, я его нашёл. Сквозь пыльное стекло я различил в полутёмной глубине лавки старую тростниковую хутцу, апатично и неподвижно сидевшую у кассы, словно почти изголодавшийся и высохший паук, утративший всякую надежду, что в его сети ещё что-нибудь запутается.

Я обречённо вздохнул и, не чувствуя, что что-то упускаю, отказался осматривать скудный ассортимент этой книжной лавки. Будь там моя книга, это, пожалуй, лишь ввергло бы меня в ещё большее уныние. Придётся, видимо, добывать себе чтение в здешней городской библиотеке.

В завершение осмотра Косого Ряда я стоя проглотил у уличного лотка ещё две эйдернорнские булочки с сельдью, омаровым майонезом и морским огурцом — для обширных кулинарных опытов я был уже не расположен. Когда я наконец, совершенно измученный, со свинцовыми ногами ввалился в номер гостиницы, то застал гумдуделя спящим. Однако он тихо флейтил высокими нотами, отчего я вправе по крайней мере надеяться на более хорошую погоду назавтра. Коль гумдудель гу-у-удит — погодка будет гуд!

День выдался утомительный, но и познавательный, полный удивительных впечатлений. Однако самым удивительным в моём пребывании здесь до сих пор, дорогой мой Хахмед, остаётся, пожалуй, то, что я вот уже третий день нахожусь на так называемом Острове тысячи маяков, совершил уже несколько экскурсий и немало повидал, даже ночное световое представление в эйдернорнском небе, — но ещё ни единого маяка!

Спокойной ночи: