[Написано в кафе «Пляжебег»]

Следующую после маяков поразительную достопримечательность Эйдернорна, если верить путеводителю, мне довелось увидеть уже сегодня утром, во время первой прогулки, дорогой Хахмед! И она снова была связана с явлениями на небосводе: речь о так называемых «Волнующихся облаках» над островом, которыми можно бесплатно любоваться почти в любой день без тумана — если не считать солидного курортного сбора. Туман наконец рассеялся настолько, что мне открылся беспрепятственный вид на небо.

Одно я тебе гарантирую, мой лучший друг: при виде такого природного зрелища ты тоже не переставал бы изумляться и ходил бы, запрокинув отягощённую мозгами голову, словно у тебя носом шла кровь, — как я, когда, всё ещё слегка раскачиваясь на суше, вышел из отеля «Пляжебег». Ибо столь буйно движущихся и завораживающих кучевых облаков, как над Эйдергардом, я ещё никогда не видел. Эти облака в самом деле «волновались», словно взбудораженное море, высоко над крышами. Точнее и не скажешь. Изобилие форм, разнообразие клубящихся ватных облаков, исполинских тёмно-серых облачных червей и исчерченных дождевых полос в небе было столь впечатляющим, что я долго не мог отвести глаз. Казалось, там наверху невидимый художник упоённо орудует огромными кистями, смело рисуя паром и дождём, всеми оттенками серого и время от времени прорезая их дерзким мазком сияюще-белого света. А вскоре всё переделывает, закрашивает заново или переворачивает холст вверх ногами. Это была не погода, это было искусство.

Как ты знаешь, мне уже не раз доводилось наблюдать, а порой и описывать, движущиеся небеса: поспешно несущиеся облака перед бурей и после неё, пронизанное молниями грозовое небо и даже неистовый ураган. Но здесь было совсем другое. Да и облака ли это вообще? Они не просто плыли, как обычно, — нет, они вращались, обрушивались друг на друга и друг в друга, смешивались и теснили друг друга, кружились и пожирали друг друга, словно обезумевшая стая каннибальских хищных рыб. Я решительно не мог сразу это объяснить, ибо необычайная турбулентность неба, казалось, не подчинялась никаким известным естественнонаучным законам, никакой метеорологической или физической логике. Бури не было, внизу, где стоял я, почти царило безветрие, но наверху казалось, будто ветер одновременно дует со всех сторон. Эти облака обезумели? Или я?

Несколько местных посмеялись надо мной. И совершенно справедливо, мой дорогой, ибо именно так на острове распознают новичка, материковую сухопутную крысу: он, словно пьяный матрос, покачивается по улицам, не сводя глаз с неба. И налетает на стены домов и уличные фонари, к великой потехе старожилов острова и завсегдатаев. Я едва не свалился в один из эйдернорнских сточных каналов, которые есть едва ли не на каждой второй улице и все впадают в море.

Но мне было совершенно всё равно. Я просто не мог отвести взгляда. Я чувствовал себя под водой, словно из водолазного шлема наблюдал за гигантскими рыбами или морскими чудовищами, тесно сбившимися надо мной у поверхности моря. И снова и снова видел пугающие смерчи, которые, напоминая щупальца осьминога, словно тянулись из движущегося неба к острову. А между ними, в мрачной серой каше облаков, вращались тёмные дыры, гипнотически втягивавшие в себя всё своими медленными спиральными движениями. На секунды возникали и вновь исчезали рожи, животные, чудища, горы и леса; небо над Эйдернорном являло весь невероятно богатый арсенал декораций и реквизита облачного театра. Этот небосвод превратил меня в изумлённого ребёнка с миропониманием замонийского туземца. Неудивительно, что в прежние времена островитяне поклонялись столь оживлённому небу как живому существу или как сонму богов и демонов.

Как я позднее узнал из путеводителя, против этого сбивающего с толку зрелища есть верное средство: просто отвести взгляд и, опустив голову, уставиться в землю, как поступает большинство островитян. Этот смиренный взгляд здесь настолько обычен, что у него есть собственное название: его называют «эйдернорнский землегляд». На улицах это выглядит так, словно все поголовно ищут в мостовой потерянную мелочь. Поэтому старые эйдернорнцы при ходьбе смотрят вниз, новоприбывшие и курортники — вверх, а прямо перед собой почти никто не смотрит.

Моя первая прогулка привела меня к городской окраине, к санаторию для лечения заболеваний дыхательных путей, который далее я буду сокращённо называть САФЮАТ. Жители и пациенты насмешливо зовут его ещё «Лёгочным холмом», реже — «замком Коклюш» или «Бронхоградом». САФЮАТ стоит на возвышении вулканического происхождения, на прочном основании из смоляно-чёрной вздувшейся лавы, которая на Эйдернорне встречается повсюду.

Санаторий

С геологической точки зрения это довольно молодой остров, и у природы ещё не было достаточно времени, чтобы сплошь покрыть свежую вулканическую породу — ей всего несколько миллионов лет — землёй и растениями. К входу в безликое квадратное пятиэтажное здание, гостеприимное примерно как крематорий — или сумасшедший дом, — ведёт крутая лестница, высеченная прямо в бугристой лаве. Едва ступишь на первые ступени, уже слышно, как внутри хрипят и задыхаются тяжёлые больные, потому что окна среднего этажа чаще всего распахнуты настежь. Там лечат самых тяжёлых, и постоянное воздействие свежего эйдернорнского воздуха, которому приписывают чудотворные целебные силы, считается мерой, способствующей выздоровлению. Мой домашний врач уже предупреждал меня о нетрадиционных методах лечения в САФЮАТ. Даже когда зимой температура там порой опускается до двузначных отрицательных значений, некоторые окна неизменно остаются открытыми, отчего персоналу и пациентам этих отделений приходится носить толстые меховые пальто, а также шапки и шарфы из эйдернорнской овечьей шерсти.

Уже то, что хронический кашель несчастных обитателей отчётливо слышен внизу, на лестнице, должно было бы послужить достаточным поводом проигнорировать мои собственные недомогания, немедленно повернуть обратно и сесть на ближайший корабль до материка. Но, дражайший Хахмед, корабли отсюда пока вообще никуда не ходили — ни на материк, ни куда-либо ещё. И не затем же я пережил ураган столетия, чтобы позволить первой же невзгоде запугать меня. В конце концов, речь шла о том, чтобы совладать с моей докучливой аллергией на пыль и не утратить удовольствия от чтения антикварных книг. Это было не пустячное дело, а жизненная необходимость, и я вполне понимал, что мне придётся не раз пересилить себя. Итак, вверх, на Кашельный холм! И внутрь САФЮАТ — места паломничества отчаявшихся и одновременно безвкусного объекта недвижимости в жанре ужасов.

Коридоры были населены хрипло дышащими пациентами самого разного происхождения и неприветливым, явно переутомлённым персоналом. Многие были в толстых меховых пальто, отчего походили на эксцентричных миллионеров. Различить их можно было по головным уборам: персонал носил одинаковые синие шерстяные шапки с эмблемой санатория, пациенты — разноцветные. Но будь то больной или медбрат, никто не желал отвечать на мои простые вопросы: «Не могли бы вы сказать, где находится отделение, э-э, аллергических заболеваний дыхательных путей? Где мне найти доктора… э-э…» Обычно они уже успевали заковылять прочь или умчаться, прежде чем я мог изложить свою просьбу. К счастью, по указателям, от чтения которых и людям позакалённее меня могло стать не по себе, мне всё же удалось найти дорогу. Я прочёл: «Отделение терминальных лёгочных заболеваний», «Кабинет выскабливания», «Хирургия трахеи», «Изоляционный блок туберкулёза», «Морг», «Крематорий», «Урновая комната» и так далее. Наконец, изрядно сбитый с толку, я добрался до этажа и отделения, где меня должен был впервые осмотреть врач по имени профессор доктор Тефринт де Бонг. Оно располагалось на третьем этаже, который особенно хорошо проветривался, и в приёмной я провёл безусловно самый долгий и самый промозглый час своей жизни. К тому же на неудобных сиденьях, будто изготовленных из костей выброшенных на берег китов. На стенах висели безотрадные акварели с пустынными пляжами, мёртвыми медузами или обломками выброшенных на берег кораблей.

Передо мной были ещё трое пациентов, а единственные разложенные там журналы посвящались либо редким заболеваниям дыхательных путей и их последствиям («Ингалятор», «Прекрасная жизнь в Медном Лёгком», «Урновый журнал»), либо были специализированными изданиями о развлечении под названием кракенфик. Я схватил один из богато иллюстрированных журналов и узнал, что кракенфик — очень популярный на острове вид спорта, в котором мяч из высушенной и дублёной осьминожьей кожи колотят через дюнный ландшафт битой из резного плавника или китовой кости. Я вспомнил небрежное замечание моего гостиничного пажа: «Я играл в кракенфик в дюнах!» Теперь я понял: кракенфик, скорее всего, был спортивным увлечением моего лечащего врача, которым он отдыхал от ежедневного осмотра гноящихся трахей и воспалённых лёгочных долей. Листая журнал, я узнал, что мяч, Краак, набит смесью измельчённых чаечьих перьев и молотых ракушек, отчего приобретает идеальный лётный вес — лётвес. И что его шьют исключительно из выпотрошенных осьминогов, ещё не метавших икру, поскольку их высушенная кожа прочнее, чем у кракенов, уже отложивших яйца.

Век живи — век учись! Все восемь щупалец дубят вместе с мячом и оставляют на нём; это придаёт ему странный, почти пугающий вид и помогает издавать при полёте над дюнами характерный гудящий звук, называемый «кракеножужжанием».

Краак и клёпер

Резьба по клёперам для кракенфика, по-видимому, соединяет ремесло резчика, скульптуру и реставрацию плавника в своего рода единое искусство, которому в специальном журнале «Клёпер», также лежавшем в приёмной во множестве потрёпанных выпусков, посвящены все его грани. Я узнал немало и о профессиональных поисках подходящего плавника для клёпера, о его обработке, консервации, уходе за ним и так далее. Знал ли ты, дорогой Хахмед, что на Эйдернорне живут сорок четыре резчика клёперов? И что у каждого есть собственная мастерская, официальная лицензия на резьбу по клёперам и свой индивидуальный, неповторимый стиль? Что хороший клёпер необходимо вымачивать не менее трёх месяцев в жире синего кита и выдры, чтобы он как следует пропитался и стал пригоден для игры? Теперь знаешь! А к концу этого предложения узнаешь ещё и то, что существует четыре традиционных основных способа обработки клёперов: острыми ракушками — шнитен, окаменевшими морскими звёздами — слёпен, акульими зубами — байтен и отшлифованными чайчьими клювами — пайкен.

Да, шнитен, слёпен, байтен и пайкен — вот четыре незыблемые опоры правильного изготовления клёперов. Обыкновенные ножи и другие резчицкие инструменты из металла или камня под запретом. Можешь мне верить, дорогой Хахмед: когда меня наконец вызвали на осмотр, я с полным правом мог назвать себя теоретическим специалистом по кракенфику и изготовлению клёперов. Журналы о лёгочных болезнях и уходе за урнами я ради этого пропустил — нельзя же знать всё.

Кабинет профессора доктора Тефринта де Бонга, к счастью, отапливался столь образцово, что мои продрогшие кости начали оттаивать уже на пороге. Если есть что-то, за что я особенно ценю врачей, так это прежде всего то, что они, вероятно, единственная профессиональная группа, которой позволено быть со своими пациентами совершенно честной. Более того, они даже обязаны! Врач ничего тебе не продаёт, если только он не шарлатан; даже торговлей лекарствами занимаются другие — фармацевты и аптекари. Это рождает необыкновенное доверие даже к незнакомым врачам — такое, какого не питаешь даже к самым близким друзьям. Порой намеренно скрываешь своё здоровье даже от ближайших родственников и супруга: «Нет, мне хорошо!» — «Ах, это пустяки…» — «Само пройдёт» и так далее. Но врачу ничего не можешь и не хочешь изображать. В конце концов, к доктору идут не затем, чтобы внушить ему, будто ты здоров. И что это за врач, который распознал болезнь, но не нашёл бы в себе сил сказать тебе о ней правду? Поэтому беседы с врачами почти всегда отличаются беспощадной взаимной откровенностью, не так ли? Однако откровенность, с которой доктор де Бонг начал наш разговор, была исполнена такой бестактной жестокости, к какой я не мог быть готов. Вот как это было: сидя за письменным столом и не встав при моём появлении, даже не поздоровавшись, он сперва долго пялился в мою карточку, не удостоив меня ни единым взглядом. Я без приглашения сел на стул и стал ждать, что будет дальше. Нигде не чувствуешь себя игрушкой судьбы сильнее, чем в кабинете врача, который изучает твою историю болезни. Читает ли он там твой смертный приговор или помилование? Чувства обострены, нервы натянуты до предела. И, возможно, потому я так подробно запомнил тесное царство этого медика и его самого.

доктор Тефринт де Бонг

Доктор де Бонг был коренным эйдернорнским тритонцем — это я с первого взгляда понял по обветренной ящеричьей коже. Высокий и стройный, телом он напоминал прямоходящую саламандру в белом врачебном халате. Кожистая светло-голубая тритонья голова с маленькими, бдительными рептильими глазами. Его четыре руки, вероятно, были одной из причин успешной профессиональной карьеры: тритонцы, как тебе известно, дорогой Хахмед, весьма востребованы в здравоохранении благодаря ловкости рук и природному хладнокровию, особенно в качестве хирургов. Пока доктор де Бонг то молча, то невнятно бормоча изучал мою карточку, я произвёл точную опись его кабинета. Как ты мне, так и я тебе! Обстановка порой говорит о человеке больше, чем её обитатель признал бы даже под пыткой. Кабинет учёного для того, кто умеет его читать, нередко оказывается открытой книгой о его самых сокровенных желаниях и привычках. Поэтому при осмотре я не упустил ни одной детали: на стене в золотой раме висела небольшая картина маслом, изображавшая его тритонью семью из шести голов и двадцати четырёх рук; ниже — несколько свидетельств его профессионального пути: диплом, докторский диплом, свидетельство о хабилитации, сертификат анестезиолога, допуск к должности врача, сертификат специалиста по хирургии лёгких и так далее. Нарисованное генеалогическое древо семьи де Бонг с многочисленными ветвями, которые я не мог разобрать издали. На письменном столе стояла симпатичная бронзовая миниатюра клёпера для кракенфика; на полке за ним я обнаружил различные кубки, очевидно связанные с участием в турнирах по кракенфику. Первого места среди них не было, зато имелись разнообразные утешительные призы, хе-хе! Ещё одна полка с педантично расставленными книгами: главным образом медицинские труды о лёгочных заболеваниях, но также несколько антикварных томиков лирики, вероятно для украшения, как и массивные ракушки, служившие подпорками для книг. Ещё одна крупноформатная картина маслом, на которой он стоял у конторки в позе мыслителя, театрально предаваясь раздумьям и держа в руке перо. Несколько необычно для врача: они ведь куда охотнее заказывают портрет во время вскрытия трупа или со стетоскопом на шее. Заплесневелая гравюра Эйдернорна с нечитабельной для меня надписью, возможно на староэйдернорнском. Страница из древней медицинской книги в рамке с варварским средневековым наставлением по рассечению трахеи и иллюстрациями. Это был профессиональный юмор лёгочного врача? Пожелтевший Краак под стеклянным колпаком, с авторской подписью, вероятно какого-нибудь чемпиона этого вида спорта. Раскладное лёгкое, очевидно вырезанное из дерева. Различные медицинские приборы с трубками и канюлями на столе, из которых я мог с уверенностью опознать лишь стетоскоп. Рядом маленькая грубая игрушечная кукла, по-видимому изображавшая эйдернорнскую овцу, возможно смастерённая его детьми из остатков шерсти. Целая уйма историй болезни, сложенных одна на другую, — несомненно, каждая отдельная карточка была документом ужаса. В углу старинные напольные часы, остановившиеся без нескольких минут двенадцать — опять! В воздухе пахло камфарой. Предварительный итог моей описи: лёгочный специалист с успехом выше среднего, из благополучной семьи, чтящий традиции, консервативный, честолюбивый, тщеславный. Кракенфикер посредственный или плохой, вероятно, имеет ещё одно увлечение, которое я пока не мог точно определить. Склонность к высокомерию и грубости — возможно, из-за стресса, переутомления или расстройства личности. Ну хорошо, дружок, подумал я с лёгким раздражением, высокомерничать я, если понадобится, умею получше.

Наконец доктор де Бонг слышно вздохнул и, не поднимая глаз от моей карточки, произнёс усталым тоном: «Вы ипохондрик, не так ли?»

«Простите?» Вероятно, холод его голоса удивил меня сильнее, чем прямота вопроса.

«Я сразу распознаю симулянта или ипохондрика, — невозмутимо продолжил он. — Для этого мне не нужен стетоскоп. Я достаточно давно работаю по профессии, чтобы…» Он запнулся. «Послушайте, господин… господин… э-э…» Он нервно перелистнул мою карточку. По-видимому, до сих пор он даже не прочёл моего имени и теперь искал его.

«Меня зовут…» — начал я очень медленно, но он тут же вновь перебил меня резким тоном: «Я могу сразу сказать вам, что думаю о пациентах вашего сорта. Таких у нас по трое-четверо в неделю. Они из-за воображаемой хвори или профессионального выгорания обременяют замонийскую систему здравоохранения и хотят урвать особый отпуск за счёт налогоплательщиков с бесплатным посещением сауны. Так? Пока мы тут вынуждены в сверхурочные и посменно заботиться о пациентах, которые с каждым вторым вздохом борются за жизнь, господин… господин…»

Он поднял мою карточку и, по-видимому, впервые прочёл моё имя.

«Господин… фон Мифорез».

Он замер. Резко выпрямился. Внезапно вскочил. Отшатнулся от письменного стола. Остановился. Ещё раз уставился в карточку. А затем впервые посмотрел на меня мерцающим взглядом.

«Фон… Мифорез? Хильдегунст… фон Мифорез?»

«Да, это моё имя», — холодно ответил я и смахнул с рукава несколько несуществующих крошек, чтобы выглядеть ещё снисходительнее. «Вам оно не нравится?»

«А-а-м…» — выдавил он. — «Тот самый Хильдегунст фон Мифорез? Тот… тот писатель?» Его голосовые связки заметно дрожали.

Я кивнул и посмотрел в окно. На сей раз молчание обеспечивал я. Облака в сером эйдернорнском небе всё так же суетливо двигались.

«О… о Орм…» — пробормотал доктор де Бонг и едва не потерял власть над ногами. Он пошатнулся обратно к столу и опёрся на него. Я же несколько удивился, что он упомянул Орма.

«Я… я понятия не имел…» Он снова умолк.

«О вашем роде занятий? — подсказал я. — О хороших манерах? Вполне возможно».

Я хотел подняться, чтобы покинуть кабинет. Да, это, пожалуй, был бы лучший способ с достоинством справиться с этой ситуацией: исчезнуть без комментариев. Даже не хлопнуть дверью, а просто бесшумно закрыть её за собой. Упорхнуть, как оскорблённый дух. И оставить его стоять униженным. Ещё через десятилетия при воспоминании об этой ситуации его будет прошибать холодный пот! Но лишь если сейчас я устою перед искушением вступить с ним в разговор. Тогда я побуду на Эйдернорне ещё несколько дней, пока «Квопед» снова не сможет выйти в море. Подышу свежим воздухом, осмотрю несколько маяков. Загляну в тот или иной ресторан, обойду несколько достопримечательностей. Сочиню ещё один эйдернорнский сонет, вдохновлённый солёным воздухом, а потом поеду домой. Я чувствовал облегчение, нет, самое настоящее избавление! Никаких носовых ванн! Никаких водорослевых обёртываний! Никакой паровой сауны с морской водой! Никаких многочасовых прогулок по пляжу мимо мёртвых медуз и разлагающихся тюленей. Никаких кашляющих кандидатов в покойники в меховых пальто. Великолепно! Этот высокомерный лягушкоголовый и не представлял, какую услугу оказал мне, так меня оскорбив.

«Я… я ваш самый большой почитатель», — хрипло и вполголоса произнёс доктор де Бонг.

«Простите?» Я оторвал взгляд от эйдернорнской игры облаков и ошеломлённо посмотрел на врача.

Тот принял драматическую позу, воздел вверх три руки, четвёртую прижал к груди и продекламировал дрожащим голосом:

«И стена растаяла, и железо рухнуло!

И сквозь пролом струился свет,

Я ощутил дуновенье, тихое,

И взор мой в даль проник без помех.»

Боже мой! Это же из «Мракогорской личинки»! Ты помнишь, Хахмед, мою самую длинную, самую известную и, как ты порой подчёркивал, самую плохую поэму. Де Бонг продолжал декламировать:

«Раз направо, два налево,

Запомнить это несложно.

Лишь в таком ритме выйдет,

А рубашку крахмалить сложней».

Клянусь Ормом, он знал её наизусть! Медик швырнул мою папку на стол и раскинул все четыре руки.

«Вы здесь? Великий Мифорез? Кавалер ордена Вальтрозема? Автор «Дома Наттиффтоффенов»? В нашей клинике? В моём кабинете? Да мне это снится! Какая честь!» Неужели в его левом рептильном глазу блеснула слеза?

Мне не нашлось остроумного ответа. Его внезапное почтение совершенно выбило у меня почву из-под ног.

«Но позвольте: вы ведь, надеюсь, не больны?» В его голосе вдруг зазвучала тревога. Он схватил стетоскоп и поспешил ко мне. «Можно на минутку?» — спросил он и, не дожидаясь ответа, принялся выслушивать мою морщинистую драконью шею.

«Скажите „а“!» — приказал он.

«А-а… ахаргх…» — прохрипел я.

«Как вы себя чувствуете?»

«Э-э… вообще-то вполне… вполне хорошо», — нерешительно ответил я.

«Вот это главное, — сказал он. — Обычно человек настолько здоров, насколько здоровым себя чувствует. Не всегда, но обычно».

«В самом деле, с тех пор как я пребываю в морском климате, мне ощутимо лучше, — правдиво возразил я. — Я даже пережил плавание при ураганном ветре, не испытав морской болезни». И тут между врачом и пациентом внезапно вновь установились традиционные доверительные отношения.

Доктор скептически посмотрел на меня. «Вы без последствий пережили этот ужасный эйдернорнский ураган столетия? Не обижайтесь, но я в этом сомневаюсь. Боюсь, морская болезнь ещё настигнет вас с запозданием. В миг, когда вы меньше всего будете этого ждать».

«Правда? — встревоженно спросил я. — Но я думал…»

«Ничего страшного, — рассмеялся врач и успокаивающе махнул несколькими руками. — Это отсроченная телесная реакция, которая бывает только в эйдернорнском климате. Мы называем её посткинетическим кинетозом». И он снова занялся обследованием моих дыхательных путей.

«И в самом деле, — наконец сказал он. — Лёгкий бронхоспазм. Вероятно, аллергия. Ну что ж. Ничего серьёзного, хвала Орму! Но и с этим шутить не следует. Мы с этим справимся. Справимся».

Он подошёл к письменному столу и стоя нацарапал что-то на бланке, весело напевая. Затем с размаху шлёпнул по нему печатью. «Мифорез! — рассмеялся он. — В моей клинике! Безумие! Я всё ещё не могу в это поверить!»

Я был совершенно ошеломлён. «Вы… заверяете моё заявление на курортное лечение?»

«Да, разумеется! А что же ещё?» Он заботливо посмотрел на меня. «Только не относитесь легкомысленно к своему драгоценному здоровью! Вам необходим отдых! При таких заболеваниях расслабление важнее всего! Чтобы вы и дальше могли радовать нас своим великим искусством. Я был бы горд внести в это хоть малую лепту». Он благодушно рассмеялся и вручил мне справку на курортное лечение с печатью приоритета. «Вы получаете статус срочности „Один плюс“! Больше никаких очередей. Обычно его получают только обречённые на смерть. Но в вашем случае…» Он снова рассмеялся.

«О…» — сказал я, подыскивая слова. Только бы не сказать ничего не того! Только что я собирался по всем правилам риторического искусства так его свернуть, чтобы он вместе со стетоскопом поместился в карман собственного халата. Но положение неожиданным образом разрядилось. «Вы… э-э… любите замонийскую литературу?» — спросил я, взглянув на томики стихов.

Врач скрючился от смущения, что у тритончиков всегда выглядит неприятно змеевидно.

«Ах, знаете… ха-ха… — почти застенчиво ответил он. — Я… э-э… сам немножко пишу стихи. В свободное время. Кракенфик и сочинительство — вот чем я отдыхаю от ночных дежурств и сверхурочной работы».

«Вы пишете?» — спросил я и ещё раз быстро покосился на его портрет у конторки. Перо! Всё ясно! Непризнанный поэт в врачебном халате.

«Стихи, да… — вздохнул он. — На большее у меня, к сожалению, нет времени». Он снова скрючился, как угорь.

Ну конечно, подумал я. Лирика! Для меня это было почти синонимом воскресного стихоплётства и лодырничанья. Стихи пишут, когда лень писать прозу. Но пока я оставил это при себе. Здесь требовалась дипломатия. Такт.

«А-а — стихи! — воскликнул я, словно в восторге. — Королевская дисциплина».

«Ну да… только поздно вечером, когда дети уже в постели. И, э-э, по выходным, если нет дежурств. Хотите послушать?» Он потянулся к лежавшей на столе тетради.

Не-е-ет! — в ужасе вскрикнул мой внутренний голос. — Только не это! Только не любительские чтения! Но вслух я ответил: «Я настаиваю! С огромным удовольствием!»

Де Бонг с притворной неохотой раскрыл тетрадь, поджал губы и прочистил горло. Затем он заговорил неприятно булькающим голосом:

Рот девушки, что долго лежала в камышах,

был словно весь обгрызен.

Когда вскрыли грудь, пищевод оказался весь в дырах.

Наконец в беседке под диафрагмой

нашли гнездо молодых крыс.

Маленькая сестрёнка лежала мёртвой.

Остальные жили печенью и почкой,

пили холодную кровь и

здесь провели прекрасную юность.

И прекрасной, и скорой была их смерть:

Их всех до единой бросили в воду.

Ах, как пищали маленькие мордочки.

Он закрыл тетрадь. «Я называю его… „Прекрасна юность“», — заключил он.

«Это в самом деле, э-э… очень красиво…» — сказал я.

«Ну да», — польщённо ответил де Бонг. «Пишешь ведь о том, что знаешь. А времени оттачивать это у меня немного».

«Тут всё на своём месте, — строго рассудил я. — Не меняйте ни строчки!»

«Вы так считаете?» — спросил доктор и позеленел. Когда тритончики краснеют, они зеленеют. «Вы и правда так считаете?»

«Это, э-э, напоминает мне хорошую партию в кракенфик, — ответил я. — В некоторые дни у тебя ничего не получается. Но вот приходит день, когда каждый удар клёпером точен. И ты загоняешь в лунку одного Краака за другим. Это стихотворение, должно быть, написано именно в такой день». Сам не знаю, как подобное сорвалось с моих губ, дорогой Хахмед, и я при этом не утратил всякого самоуважения. Но лицо врача просияло ещё сильнее.

«Вы интересуетесь кракенфиком?» — спросил он.

«Страстно», — снова нагло солгал я. «Но пока лишь, э-э, теоретически. Я прочёл о нём всё». После вынужденного чтения в его приёмной я и впрямь был убеждён, что усвоил всё необходимое об этом диковинном виде спорта.

«Вам стоит попробовать! — восхищённо воскликнул доктор де Бонг. — Это невероятно расслабляет. Много движения на свежем воздухе! Вполне может поспособствовать исцелению ваших психосоматических недомоганий».

Так-так, теперь мои хвори оказались уже психосоматическими. А не просто воображаемыми или ипохондрическими. Я больше не был симулянтом и даже располагал официально признанными недомоганиями. И появилась надежда на исцеление! Ха-ха! Какое поразительное влияние может оказать на медицинскую карту толика славы, мой дорогой Хахмед! Удивительно.

«Мой поэтический наставник утверждал, что на этом острове Орм струится особенно мощно, — сказал я. — Услышав ваше стихотворение, я охотно этому верю».

«И это сказали вы!» — восхищённо воскликнул де Бонг, разминая свои четыре руки. Всякое высокомерие исчезло из его голоса. «Ну, я… я просто записываю слова так, как они приходят».

«Ах, — возразил я, — вы полагаете, Ойанн Гольго ван Фонтевег поступал иначе? Или Дёлерих Мозгоскрип? Гофид Буквопарень? Вы идёте по стопам старых мастеров! Совершенно инстинктивно. Просто продолжайте в том же духе — и вы на верном пути».

«Вот бы только у меня было больше времени! — посетовал врач. — Тогда я мог бы больше оттачивать свой стиль».

«Есть вещи, которые уже невозможно улучшить!» Я отмахнулся. «Сомневаюсь, что Перла Ла Гадеон над «Пожаром в Книгороде» слишком долго корпела. Если Орм однажды струится — что ж, он струится».

Если я продолжу в том же духе, тщеславный тритон ещё лопнет от гордости. А я сам, вероятно, имплодирую от сплошного самоотречения. Только бы ничего не испортить! Мне срочно нужно было покинуть этот кабинет, пока я окончательно не лишился рассудка.

«Я хочу как можно скорее осмотреть Говорящие надгробия, — сказал я, чтобы сменить тему и подготовить отступление. — А затем и Город без дверей, ураганные мельницы и всё остальное. Я хочу увидеть всё! Не подскажете, какой дорогой лучше всего добраться от санатория до островного кладбища?»

«Надгробия? — перебил он. — О да, вам непременно следует туда сходить! Они относятся к величайшим здешним достопримечательностям. Как, разумеется, и ураганные мельницы. Или Музей эйдернорнской культуры. Обязательно попробуйте ураганный хлеб! Это врачебное предписание!» Затем он понизил голос и серьёзно посмотрел на меня. «Но прошу вас — откажитесь от Города без дверей! Это чистая трата времени. Смотреть там совершенно не на что, ровным счётом ни на что. К тому же это опасно. Там господствуют климатические условия, чрезвычайно суровые даже для нашего острова. А приливы могут стать там смертельно опасными. Погодите, я дам вам официальную карту островной администрации: на ней всё подробно отмечено, часы работы и прочее. На нашем острове заблудиться легче, чем кажется». Он принялся рыться в ящике.

«Я хочу осмотреть всё, — сказал я. — Но прежде всего, конечно, маяки».

Доктор де Бонг протянул мне небольшую карту и долго смотрел на меня. Словно ему трудно было произнести то, что только что пришло ему в голову. Наконец он хлопнул всеми четырьмя руками и сказал: «Знаете что? Я дам вам настоящий секретный совет. Так сказать, между коллегами».

«О», — только и ответил я. Я не ошибся. Моя похвала вскружила ему голову. Но я был не против ещё одной льготы для знаменитости. Я сунул карту в карман.

«На Эйдернорне это, вообще-то, секрет Полишинеля, — понизив голос, сказал де Бонг. — Это даже официально вывешено. Но какой турист ходит в ратушу? Все знают, но при приезжих об этом не говорят. Нечто вроде молчаливого соглашения. Как с безобидной болезнью: она у тебя есть, ничего не поделаешь — но говорить о ней просто не хочется».

Ого. Неужели сейчас всё-таки станет неприятно? Надеюсь, он не начнёт рассказывать случаи из врачебной практики?

«Дело вот в чём… — продолжил де Бонг. — Маяки действительно заслуживают осмотра. Каждый по-своему. Поэтому вам непременно следует увидеть их все. Но самое интересное в них — вовсе не внешний вид. Не то, что видно с первого взгляда».

«Нет? — спросил я. — А что же?»

Он ухмыльнулся. «Особенность маяков — в их содержимом».

«В их… содержимом? Вы имеете в виду различные системы освещения? Механизмы? Линзы, химические огни и всё такое? Я знаю. У каждого маяка свои способы добывать свет, порой весьма оригинальные, и…»

«Нет-нет! — перебил меня де Бонг. — Я говорю не об их техническом содержимом! А о живом. Об обитателях башен. Смотрителях маяков».

«А, вот оно что», — сказал я, почти разочарованно. «Ну конечно, на них я тоже посмотрю». Вероятно, он был прав. Смотрители маяков наверняка были страшно чудаковатыми типами. Суровые ветераны в самовязаных шерстяных шапках и с собственноручно вырезанными трубками из морской пенки, так и скрипевшие от подлинности. Но разве это не скорее натура для акварелистов? Подобный поверхностный местный колорит, как ты знаешь, Хахмед, интересует меня не больше, чем живописно обветшавшие рыбацкие лодки. Туристический фольклор — нет, благодарю! Должно быть, он расслышал разочарованный скепсис в моём голосе, потому что посмотрел на меня с мягкой улыбкой.

«Я говорю не о внешности. Вам, конечно, известно, что на Эйдернорне самая высокая плотность гениальности на квадратный километр?» — выжидающе спросил он. «С огромным отрывом. Во всей Замонии?»

Тут я вынужден был сдаться. «Плотность гениальности? Вы имеете в виду, сколько гениев живёт на Эйдернорне на квадратный километр? Это можно установить?» На этот раз пришлось мне рассмеяться. «Нет, этого я не знал. В самом деле?»

Де Бонг как бы между прочим жонглировал двумя карандашами, перебрасывая их между своими четырьмя руками с таким мастерством, что это поглощало значительную долю моего внимания. У этих тритонцев и вправду необычайно ловкие пальцы, дорогой мой Хахмед! Они могли бы снять с тебя штаны, одновременно помогая тебе надеть пиджак.

«То, что интеллект поддаётся измерению, в том числе у целых групп населения, вам, конечно, известно, да? Но впервые именно на Эйдернорне обнаружили, что таким образом можно выявить сверхсреднюю плотность гениальности в определённом регионе». В голосе де Бонга теперь звучала некоторая гордость. «Замонийское министерство здравоохранения провело на нашем острове статистическое исследование. При этом фиксировались доходы, вес, возраст и подобные данные. Помимо прочего измеряли и интеллект населения — ну, насколько это вообще возможно».

Я кивнул. По крайней мере, о существовании таких исследований я знал.

«Я работал волонтёром в ходе этого опроса. И случайно отвечал за тесты на интеллект среди смотрителей маяков. Результаты поразили не только меня! Поскольку личные данные подобных исследований засекречены, общественность узнала об этом не слишком много. Правда, в ратуше висит объявление. Разумеется. И есть заметка в рубрике „Разное“островной газеты. Но кто туда смотрит? И кого вообще интересуют вопросы интеллекта? Проведи мы опрос о глупости Эйдернорна, газеты, вероятно, напечатали бы специальные выпуски: «Экстренный выпуск! Самые глупые люди живут на Эйдернорне!» Но всё было как раз наоборот. К собственному изумлению мы установили, что на Эйдернорне самая высокая плотность гениев. Во всей Замонии! Причём в профессиональной группе, которой прежде, вероятно, никто не приписал бы сверхсреднего интеллекта. На нашем маленьком острове ровно сто одиннадцать гениев».

«Сто одиннадцать? Вы хотите сказать…?»

«Да, именно». Де Бонг ухмыльнулся ещё шире. «В каждом маяке сидит по одному. К какой бы форме существования ни принадлежал смотритель маяка на Эйдернорне, коэффициент интеллекта у него рекордный. У некоторых даже по нескольку мозгов».

Я насторожился — и ты, дорогой мой Хахмед, наверняка сейчас тоже навостришь уши. «В маяках есть эйдеты?» — спросил я.

«Да. Я всегда говорю, что эти башни похожи на устриц: встречаются только у берегов, у них толстые стенки, они упорно хранят свои тайны, и раскусить их нелегко. А внутри всегда находишь живой деликатес. Иногда даже жемчужину. Или драгоценный камень, как в наших местных падпараджамидиях».

«В самом деле? — оживлённо спросил я. — Но ведь это вполне могло бы привлечь к Эйдернорну внимание за пределами острова. Остров гениев, например. На этом можно было бы сыграть».

«Казалось бы… — покачав головой, ответил доктор. — Но есть и другая сторона медали. Эти мозговые акробаты нередко бывают довольно утомительными современниками, понимаете?» Он пристально посмотрел на меня. «Это чудаки! Трудные! Своеобразные! Со странными привычками, тиками и заскоками. Порой уже на грани сутяжничества или даже душевной болезни. А это не тот материал, которым туристическое общество охотно привлекает внимание: „Больше всего психов — на Эйдернорне!“» Он всеми четырьмя руками начертал в воздухе заголовок. «„Бронируйте отпуск на острове с самой высокой плотностью эксцентриков в Замонии!“ Ведь вместе с этими мозговыми гигантами у нас имеется и множество упрямцев, манией величия одержимых и строптивых отшельников, — вздохнул де Бонг. — Это люди, в основе своей совершенно негостеприимные. Своё личное пространство они защищают прямо-таки воинственно, порой грубейшими методами. И, положа руку на сердце, разве хочется, чтобы в маяке, от безупречной работы которого, быть может, зависят многие жизни, сидел некто с чем угодно, только не нормальными мозгами? Кто доверится смотрителю маяка, который помимо работы составляет таблицы логарифмов для других измерений и одновременно вычисляет плотность гелия на Юпитере? Или выращивает у себя в подвале лавовые грибы, которые на самом деле вымерли миллионы лет назад?»

«Они и правда такое делают? — весело спросил я. — Теперь вы действительно разожгли мой интерес».

«Они делают вещи и похлеще! Смотрителя маяка — признаемся же прямо! — скорее представляешь себе, я бы осторожно сказал, несколько ограниченным, верно? С доской во лбу и с Румбудделем, играющим в шахматы против самого себя. И таким же сосредоточенным на своей ответственной, но сравнительно простой профессии, как пастух на трёх своих овцах. Воробьиные мозги — вот это был бы идеальный смотритель маяка! А не тот, кто занят расчётами физических условий в кротовых норах, попутно набивая сигнальные ракеты чёрным порохом. Куда лучше иметь человека, который с заходом солнца вовремя зажигает сигнальный огонь в своей лампе. А в остальное время занят разве что выпиливанием лобзиком. Но, ради всего небесного, не профессора, которому от избытка интеллекта не спится, который переводит иероглифы, словно другие разгадывают кроссворды. И попутно строит на кухне своего маяка машину времени».

«Они действительно строят машины времени? — спросил я, взволнованно. — Или вы просто так говорите?»

«Понятия не имею, чем они на самом деле занимаются в своих башнях!» Доктор де Бонг вскинул все четыре руки. «Я знаю только, что они написали в своих анкетах. Один назвал своими увлечениями „гиперпространственную молекулярную физику и межпространственное ковроткачество“. Докторская диссертация другого носила заглавие: „Общение с умершими на основе осязательного языка глубоководных омаров с учётом медиэвальных колебаний“. Я даже не знаю, что значит „медиэвальный“! И знать не хочу — точно так же, как не хочу доискиваться, чем он и его коллеги действительно занимаются в своих башнях. Так я лучше сплю! Что вы скажете на то, что у всех этих мозговых акробатов в любое время есть неограниченный доступ ко всем химикатам и взрывчатым веществам, какие только может добыть для них островная администрация?»

Доктор де Бонг таращился на меня слегка безумным взглядом, словно и вправду ожидал ответа.

«На это мне, э-э, сходу ничего не приходит в голову», — искренне ответил я.

«Но это закреплённое договором право всех смотрителей маяков! Бесплатная взрывчатка в любом количестве! Пожизненно. Так записано в их древних договорах, первоисточники которых восходят ещё к эйдернорнскому Средневековью. Сожжения ужасок отменили триста лет назад, но в договорах смотрителей маяков с тех пор ничего не изменилось. Ничего! Во всяком случае, я до сих пор каждый вечер втягиваю голову в плечи, когда начинается их фейерверк».

«Боже мой! — сказал я. — Я и не думал, что это настолько яркая профессиональная группа. Теперь мой интерес к ним ровно удвоился».

«Не за что, — сказал доктор де Бонг. — Тогда я могу сразу дать вам ещё одну рекомендацию, которой не удостаивается ни один обычный турист: если хотите увидеть как можно больше смотрителей маяков, собранных в одном месте — да, это вполне возможно, здесь нет внутреннего противоречия, — поужинайте как-нибудь в эйдергардском ресторане «У Рыбы-факела». Это, так сказать, излюбленное место нескольких смотрителей маяков».

«Да неужели?»

«Да. Вообще-то это достопримечательность только для местных, настоящий секретный совет. Однако должен вас предупредить: к еде там довольно трудно привыкнуть. И она дорогая! Это связано с тем, что там подают исключительно чрезвычайно редких глубоководных рыб, которых нет в меню ни одного другого заведения на Эйдернорне. Да и вообще нигде во всей Замонии. Звучит это декадентски, но пусть вас это не отпугивает! Ведь даже если бы там нельзя было наблюдать столько смотрителей маяков, ресторан всё равно стоил бы посещения. У этих глубоководных рыб такие кулинарные качества, каких не достигают даже самые вкусные благородные рыбы из менее бездонных областей моря».

«В самом деле? Вы там уже ели?»

«Ещё бы!» — ухмыльнулся доктор. «Правда, в «У Рыбы-факела» я обыкновенно пировал лишь по торжественным случаям — так поступают многие эйдернорнцы, которым это по карману. В дни рождения, на свадьбах, юбилеях и тому подобное. Я ни разу не пожалел, хотя каждый раз на это уходит месячное жалованье! Мясо этих рыб совершенно необычной консистенции. Более плотное. Более концентрированное. Всё из-за высокого давления, которому подвергаются глубоководные рыбы. Их вкус сведён к сути. Между рыбой и глубоководной рыбой такая же разница, как между углём и алмазом. Да — если хочешь узнать что-нибудь о глубинах моря, есть, по сути, только два способа: первый — построить подводную лодку. Второй — съесть полное меню в «У Рыбы-факела»». Доктор де Бонг принял просветлённый, тоскующий вид. Вероятно, он как раз вспомнил о своём последнем посещении этого заведения, и его ящерья пасть, должно быть, слегка приоткрылась потому, что из неё потекли слюнки.

«Хорошо, я рискну месячным жалованьем», — пообещал я. «Но если это настолько дорогой ресторан, как смотритель маяка может регулярно себе его позволять? Они так хорошо зарабатывают?»

Де Бонг рассмеялся. «Смотрителям полагается бесплатная еда в каждом заведении острова. Это тоже одна из их абсурдных привилегий, оставшихся со Средневековья. Поэтому нельзя их винить за то, что они регулярно выбирают самое дорогое заведение на острове. Разумеется, смотрителей маяков можно встретить и в других трактирах. Но странно, что так многие из них бывают в «У Рыбы-факела», ведь в остальном они хронически избегают друг друга. Они даже не здороваются на улице! Но не думайте, будто они посещают это заведение, чтобы проводить время вместе! Или тем более общаться там. Совсем наоборот! Каким гротескным образом смотрители маяков взаимно игнорируют друг друга в «У Рыбы-факела» — это тоже одна из тайных достопримечательностей Эйдернорна. Наблюдать за этим очень забавно, поверьте мне! Значительно забавнее, чем посетить наш провинциальный островной театр. Да, на Эйдернорне вполне можно развлечься, надо только знать, где и как».

Мне пришёл в голову ещё один вопрос: «А как распознать смотрителя маяка? Они носят форму или что-нибудь в этом роде?»

Де Бонг улыбнулся, покачивая головой. «Нет! Нельзя требовать такого от подобных вольных духов. Но они носят маленький, сразу заметный знак: на шее у них золотая должностная цепь с символами — морской звездой, розой ветров и падпараджа-ракушкой. Её торжественно возлагают на них при вступлении в должность. Эта цепь призвана облегчать им пользование привилегиями смотрителя маяка: бесплатной едой во всех заведениях, неограниченным получением химикатов в аптеках и алхимических лабораториях, свободным входом во все островные учреждения, музеи и библиотеки и так далее. Это вроде удостоверения, которое не нужно предъявлять. Потому что эту безвкусную золотую штуку невозможно не заметить».

Доктор вдруг хлопнул всеми четырьмя руками. «Господи, я выболтал уже слишком много островных тайн! Смотрите, никому не говорите, откуда знаете все эти секреты! Иначе меня утопят в море, в свинцовом гробу!» Он ухмыльнулся. «А теперь мне, к сожалению, придётся вежливо вас выпроводить. Иначе мои пациенты умрут».

«Я даже не знаю, как вас благодарить! — ответил я. — За всё». Я помахал справкой о курортном лечении, в которой он перечислил все предписанные мне процедуры. «Только одно мне ещё интересно: вы сами когда-нибудь бывали внутри маяка?»

Де Бонг снова покачал головой. «В жилом маяке? Нет. Никогда. Это удаётся лишь очень немногим. Эти эксцентрики впускают только тех, кто убирается у них или помогает им с опытами. Обычно это береговые гномы, к которым они питают некоторое доверие. Их считают необычайно преданными и молчаливыми, хотя с их Живыми Татуировками на лбу они смахивают на пляжных пиратов. Но простого смертного у маяков обычно заворачивают прямо от двери».

«А вы пробовали?»

«До сих пор — нет. И всё же я лично знаком с несколькими смотрителями маяков. То исследование интеллекта, к сожалению, проводилось по почте, посредством анкет, без прямого общения. Но врачу на маленьком острове со временем доводится узнать многих его жителей. Смотрители маяков тоже иногда болеют, и некоторые лечились у меня. Я никогда не бывал у них дома, они всегда приходили ко мне. Так что с тем или иным я познакомился немного ближе, если можно так сказать. И я могу подтвердить некоторые слухи о них, особенно касающиеся их эксцентричности и ума. Один позволял осматривать себя только с расстояния пяти метров. Другой — исключительно в абсолютной темноте. Один разбирался в медицине куда лучше, чем я когда-либо смог бы выучиться. А один говорил со мной только флажным языком, используя для этого два носовых платка». Де Бонг рассмеялся. «Разнообразию всегда радуешься, но будь у меня только такие пациенты, я бы сменил профессию. „Трудно“ — это ещё мягко сказано! В любом случае желаю вам успеха в попытке вскрыть этих особенно бронированных устриц! И вырвать у них профессиональные тайны! Вам понадобится нечто большее, чем удача, чтобы хотя бы один из них вообще открыл вам дверь».

«Тогда с чего вы взяли, что именно меня они могли бы впустить?» — спросил я.

«Потому что вы нечто совершенно особенное», — ответил доктор и посмотрел на меня так, что я не сумел истолковать этот взгляд.

«Что вы этим хотите сказать?»

Доктор де Бонг снова что-то нацарапал на бумажке и протянул её мне. «Тогда и узнаете! Просто не торопите события. Вот! Это адрес одного совершенно определённого маяка. Если будете проходить мимо, не упустите случая позвонить в дверь. А если кто-нибудь окажется дома — вас непременно ждёт сюрприз». Он загадочно улыбнулся.

Я сунул бумажку в карман. «Понимаю, — сказал я. — Если бы вы рассказали мне, что это такое, сюрприза бы уже не было. Этот остров полон тайн. Большое спасибо! Я непременно попробую. Когда нужно, я умею быть очень настойчивым».

«Тогда на Эйдернорне вы по адресу!» Он снова ухмыльнулся. «Упрямство изобрели здесь, а смотрители маяков возвели его в ранг искусства. Но за своим культурным заданием не забывайте и о медицинских процедурах! Побольше движения на свежем воздухе — у нас это процедура номер один. Вам следует как можно чаще гулять и при этом…» Он запнулся. На миг задумался. А затем снова принялся что-то царапать на бумажке.

«Знаете что? — сказал он. — Сегодня ваш счастливый день! Вдобавок к лечению я пропишу вам начальный курс кракенфика — движение на свежем воздухе в него уже включено. Это совершенно официально, если выдать справку с диагнозом острого недостатка движения».

Я намеренно пропустил мимо ушей его очевидный выпад против моего лёгкого избыточного веса. Он поставил на бланке печать и вручил его мне вместе с визитной карточкой. «Мой брат, по какому-то курьёзному совпадению, держит превосходную школу кракенфика. Быть может, лучшую на всём Эйдернорне. Предъявите там эту справку — и сможете провести счёт через медицинскую страховку. А ещё вычесть из налогов десять процентов стоимости клёпера, если купите его в лицензированной клёперной мастерской. Мой другой брат, — он протянул мне новую визитную карточку, — по ещё одному курьёзному совпадению считается одним из самых талантливых резчиков клёперов во всём Эйдернорне. Его мастерская на портовой набережной. Не заметить невозможно. Просто совет. Разумеется, можете обратиться и к любому другому резчику клёперов». Он лукаво улыбнулся.

Вот как тут всё устроено, дорогой Хахмед! Одна кракенфикерская рука моет другую. Я едва прибыл, а уже стал частью организованной преступности, отдела кумовства. Благодаря моей известности. Мне было немного совестно уже в первый день на острове извлекать выгоду из его общественных связей. Но что мне оставалось делать? Отказаться? Партия-другая в кракенфик с Крааком и клёпером мне не повредит и наверняка поможет немного убить кракенфиком уйму времени между процедурами. А если это ещё и бесплатно, и полезно для здоровья, то…

«Приходите ко мне каждые три дня! — строго приказал де Бонг. — Я буду внимательно следить за вашими медицинскими успехами. А потом мы сможем поговорить как специалисты. О поэзии. И о кракенфике».

Я заглянул ему глубоко в глаза. «Разве это не одно и то же? — спросил я. — Удачное стихотворение? Хорошая партия в кракенфик? В чём разница?»

Мы оба несколько деревянно рассмеялись, затем я встал и убрал бумаги и визитные карточки. А всё прошло не так уж плохо! Мы встретились врагами, а расстались друзьями. Он проводил меня до двери, и мы попрощались рукопожатием. Затем я пропитал носовой платок дезинфицирующим средством из дозатора, висевшего возле двери в приёмную, прижал его к ноздрям и попытался как можно скорее покинуть санаторий, не вдохнув ни единой туберкулёзной бациллы или чего-нибудь столь же губительного.

Чтобы быстро и точно записать содержательную беседу с доктором де Бонгом, я сел в кофейне неподалёку от Лёгочного холма («Кафе „Пляжебег“»), пью уже третий взбитый эйдеркофе с ванильным ароматом и пишу это письмо в своём блокноте. Так что не удивляйся, дражайший Хахмед, что оно написано не на гостиничной бумаге, а на вырванных страницах моей тетради.

Я несколько удивился, когда официант — молодой лягушонок в модном матросском костюме и с хорошими манерами — подал мне к каждому кофе по копчёной скумбрии. На мою жалобу он голосом этой формы существования, слегка отдававшим кваканьем, объяснил, что на Эйдернорне издревле принято к любому заказу, что бы это ни было, бесплатно подавать копчёную скумбрию. Заказываешь жареную колбаску — получаешь жареную колбаску и копчёную скумбрию. Заказываешь кофе — получаешь кофе и копчёную скумбрию. Заказываешь кусок пирога — получаешь кусок пирога и копчёную скумбрию, сочетаются они по вкусу или нет. И даже если заказываешь копчёную скумбрию, к копчёной скумбрии получаешь ещё копчёную скумбрию.

Как объяснил мне официант, этот обычай восходит к передаваемой из поколения в поколение подлинной истории: когда много сотен лет назад островной король Индолтепп Аан Великий (говорят, он был на редкость мал ростом) однажды прогуливался по своему острову, он повстречал нескольких голодающих подданных, которые выпрашивали у него хлеб. Индолтеппу стало от этого так стыдно и неловко, что он постановил следующее: впредь каждый, кто находится на острове Эйдернорн, будь то житель или приезжий, должен бесплатно получать каждый день по копчёной скумбрии — дабы никто в его королевстве никогда больше не терпел голода, баста! Что ж, со временем снабжение и питание эйдернорнцев становились всё лучше, и закон в конце концов сделался ненужным, но эйдернорнские рестораторы сочли сохранение указа Индолтеппа в таком виде мерой, способствующей делу. Однако едва ли кому-то хочется есть скумбрию с куском пирога, да и чашка кофе обычно идёт куда лучше, если при этом не есть скумбрию, поэтому многие копчёные рыбины просто оставляли на столах, а затем несъеденными выбрасывали или скармливали пляжебегам. Потому-то со временем немало заведений стало сокращать бесплатные порции скумбрии: подавать только маленькие скумбрийные кусочки, скумбрийную выпечку или всего лишь символических бумажных скумбрий, которыми можно пользоваться как салфетками. Но совсем без скумбрии нигде не обходится! Ведь многие суеверные эйдернорнцы и поныне опасаются, что, не соблюди они скумбрийный закон, Индолтепп Аан Великий в гневе восстанет из могилы. А поскольку, помимо своего скумбрийного вердикта, он был особенно ненавистным, несправедливым и одержимым манией величия тираном с самолично изобретёнными способами казни, этого, вообще-то, никто не хочет.

Но теперь я отправляюсь, воспользовавшись островной картой доктора де Бонга, осмотреть Говорящие Надгробия и ураганные мельницы. Ведь сейчас всего лишь ранний день, первые лечебные процедуры у меня только завтра, а для кракенфика мне ещё не хватает клёпера.

Земнолихорадочный термометр

Кстати, дорогой Хахмед: я решил всегда брать с собой на прогулки по Эйдернорну нахтигаллеровский земнолихорадочный термометр, который ты однажды великодушно мне подарил. Я, правда, не знаю, какой смысл привычно измерять основное тепло земной почвы, да и на острове, поверхность которого по большей части состоит из лавы, делать это не так-то просто. Но эта штука просто смертельно шикарна, потому что придаёт моим прогулкам научный оттенок.

Ахой: твой