Дражайший Хахмед,
Ты ведь знаешь мою ипохондрическую натуру, поэтому едва ли удивишься, что во время переправы на остров Эйдернорн я был твёрдо убеждён: меня настигнет ужасная морская болезнь. Потому-то я сразу отыскал аптеку в пленительно безотрадной портовой округе Альт-Верфтинга и раздобыл там различные лекарства от этого непредсказуемого дорожного недуга, а также практичное вспомогательное средство, носящее деликатное название «наузеальный пакет», которое в вольном замонийском мореходстве без обиняков называют «блевательным пакетом» и бессердечно высмеивают опытные матросы.
Наузеальный пакет
Когда я взошёл на борт маленького трёхмачтовика под названием «Квопед» (что, как ты, разумеется, знаешь, по-древнезамонийски означает «Куда ты стремишься?» — удивительно глубокое название для обыкновенного парома, не правда ли?), который курсирует до Эйдернорна и обратно лишь дважды в неделю, царили едва ли не все погодные условия, подтверждавшие мои худшие опасения насчёт переправы.
Низкое давление барометрической непристойности вызывало головную боль, блуждавшую меж моих висков, мелкий тёплый дождь брызгал мне в лицо, не принося освежения, а чудовищная влажность воздуха вызывала один приступ потливости за другим. Ещё до того, как я вообще ступил на корабельные доски, я уже был телесной развалиной и без всякой морской болезни. Над портом так угрожающе низко нависало гранитно-серое небо из плотных грозовых облаков, словно оно вот-вот с грохотом рухнет. Вода была почти такого же серого цвета — и так же взбудоражена, как мои внутренности! А на борту вообще имелся туалет? Или эти грубые морские волки справляли подобные дела каким-то иным, невыразимым способом? Я ровным счётом ничего не знал об этом насквозь мокром, качающемся мире!
Паруса «Квопеда» были испещрены круглыми отверстиями, что сперва несколько меня озадачило: они выглядели как повреждения от бури. Но, как мне позднее объяснили, это обычное дело для судов, регулярно курсирующих близ острова Эйдернорн. Дующие там ветра порой так свирепы, что уничтожили бы обычные паруса вместе с мачтами, если бы в них систематически не проделывали отверстия, позволяющие части воздушного потока проходить насквозь.
«Квопед»
Крики возбуждённо порхавших вокруг штормовых чаек то звучали как хриплый крысиный писк, то как издевательский хохот русалок, а иногда даже как мрачные пророчества ужасок. Нервы мои были так напряжены, что в птичьих криках мне не раз чудились тревожные слова вроде «мокрая могила», «водяной гроб» или «корабль мертвецов». По гавани плясала дикая ветровая невеста, заставляя все штормовые колокола, якорные и буйковые цепи и всё прочее, способное издавать звуки, синкопически бренчать; это пугающе напомнило мне гипнотическую похоронную музыку легендарных альмдруидов Хутценских гор, которые, по слухам, могут доживать до тысячелетия и по причинам, до сих пор необъяснимым, традиционно, будучи совершенно здоровыми, в свой тысячный день рождения с йодлем бросаются в Демоново ущелье.
Кружившиеся ветра так раздували моё дорожное одеяние, что, должно быть, казалось, будто духи воздуха изо всех сил пытаются удержать меня от вступления на обречённый паром. Но затем они так жестоко толкнули меня вперёд, что я, спотыкаясь, взобрался по доске на борт и там едва не растянулся во весь рост. Карликоподобный, чрезмерно татуированный матрос хохотал так же козлино и издевательски, как штормовые чайки, и продолжал вязать что-то, похожее на висельную верёвку. 1
Я тоскливо оглянулся на сушу, и вдруг даже такое захудалое прибрежное местечко с угасающей рыбоконсервной промышленностью, как Альт-Верфтинг, показалось мне чрезвычайно привлекательным. Я мог бы исследовать его три исторические улочки с домиками капитанов! Мог бы осмотреть семисотлетний позорный столб для мятежников или уникальную пиратскую виселицу с насосом для дыхательного воздуха, на которой, говорят, казнь через повешение длилась несколько недель, прежде чем наступала смерть. Или мог бы посмотреть нынешнюю выставку плавника в Музее гарпунов, совершить экскурсию по фабрике осьминожьих консервов и напоследок отведать знаменитого верфтингского пирога из вяленой трески в трактире «У Полумёртвой Медузы».
Затем я поспешно сбежал бы вглубь страны в карете — в местности как можно более высокогорные, подальше от всякой солёной воды, где парусники существуют лишь в виде миниатюрных моделей в стеклянных бутылках или на старых картинах маслом. Где рыбы водятся разве что в аквариумах. Где цветут горечавка и эдельвейс, а воздух так разрежен, что от него идёт носом кровь или начинается горная болезнь. Или сразу обратно на Линдурмфест! Откуда я, между прочим, бежал ещё и потому, что там через несколько дней начинаются Хамулимепп 2 -празднества, которые я так ненавижу. Но уж лучше участвовать в Хамулимеппе, чем при таких смертоносных обстоятельствах выйти в это взволнованное море, полное скользких чудовищ с присосками, пилообразными зубами и шипами — это же всем известно!
Но было уже поздно. Сходни втянули, раздались лающие морские команды, и вскоре показалось, будто причальная стена закачалась прочь от нас, хотя, конечно, это мы закачались прочь.
Можешь вообразить, дорогой Хахмед, как велико было моё удивление, когда с морской болезнью всё обернулось совершенно не так, как я опасался. Ведь, несмотря на свирепую качку, чёрные волны высотой с дом и ураганную силу ветра, меня не настигло ни единого симптома! Ни головокружения, ни тошноты, ни холодного пота, ни бунтующего желудка. Напротив: прежде чем я успел принять какое-либо лекарство или распаковать свой наузеальный пакет, среди всей этой качки и рёва меня совершенно неожиданно охватило чувство подъёма. Да, вскоре после того, как гавань скрылась из виду, во мне разлились глубокое внутреннее спокойствие и уют, в конце концов перешедшие в подлинную эйфорию, почти экстаз.
Мокрая могила?
Я понял, что я прирождённый моряк, одно из тех благословенных созданий, которые от природы защищены от переменчивых состояний, царящих на такой неустойчивой поверхности, как море. Человек либо устойчив к качке, либо нет — но, чтобы это выяснить, надо попробовать! Крен корабля, колебания горизонта, плеск моих внутренних органов вверх-вниз — всё это, на диво, ничуть меня не беспокоило. Я так же неподвижно держался на досках, как муха на оконном стекле, как бы сильно они ни наклонялись. Даже в ревущую бурю я мог невозмутимо смотреть в кипящий ведьмин котёл замонийского Северного моря, не испытывая ни малейшего недомогания. Ни даже лёгкого головокружения — в то время как все остальные пассажиры либо висели через леер и, блея, блевали в брызжущую пену, либо, белые как мел и с безумным взглядом, цеплялись за снасти. А под «всеми остальными пассажирами» я действительно подразумеваю всех, дражайший Хахмед, — даже команду! Один закалённый матрос, чьё лицо суровый морской климат избороздил глубокими морщинами, всхлипывая, держался за меня и отчаянно молился какому-то архаическому морскому божеству. Я видел, как капитан, крепко сложенный морской волк с длинной серо-зелёной бородой и грубой шерстяной шапкой, выбежал из своей каюты к лееру и изверг толстую с руку струю едва переваренного мидийного супа. Невероятно: даже капитана этого испытанного бурями корабля при нынешних обстоятельствах укачало!
Веришь ты или нет, друг мой, несколько мгновений, исполненных мании величия, я даже подумывал принять командование этой посудиной! На время действительно создалось впечатление, что именно я был единственным на борту, кто сохранил ясный ум, устойчивое чувство равновесия и нечто вроде способности к суждению. Нет, это вовсе не была мания величия, а реалистическая оценка крайне устрашающего положения! Конечно, я прекрасно понимал, что это не выход: в мореплавании и парусном деле я смыслю примерно столько же, сколько кошка в плавании на спине. Но мы находились в величайшей опасности. Я плыл на корабле дураков с командой, которая в почти безнадёжном положении оказалась примерно столь же полезна, как вечером после выдачи жалованья, в состоянии бесчувственного мертвецкого пьянства. Мы, казалось, угодили меж двух чудовищных ураганов, штормов, простиравшихся на целые континенты!
Это была одна из редчайших, опаснейших и злополучнейших метеорологических конфигураций, в какие вообще можно попасть в Замонийском океане, друг мой! Нечто такое, что даже опытнейшим морякам в повседневной службе почти никогда не выпадает. И это случилось со мной в самый первый раз, когда я ступил на корабельные доски!
Уже через час после отплытия мы оказались в почти непроходимой области моря, в зоне смерти, где вихрящиеся края этих вековых бурь сталкивались, словно гигантские мельничные жернова, перемалывавшие и обращавшие в порошок всё, что попадало между ними: корабли, прибрежные города и даже целые острова. Единственным счастливым обстоятельством было то, что «Квопед» оказался железным морским конём древней породы, почти антикварным ледоколом, построенным из самой прочной железодревесины методами, ныне почти забытыми. Современный парусник эти свирепые силы в кратчайший срок разнесли бы на щепки размером с зубочистки, нам же пока недоставало лишь нескольких парусов. С треском и пеной буруны обрушивались на палубу, увлекая всё, что не было привязано или прибито. Целая стая кристальных скумбрий оказалась выброшенной на борт; там сверкающие рыбы отчаянно бились и хватали ртом воздух, пока следующая волна не смыла их обратно в море. Ву-у-уш! С оглушительным яростным рёвом бушующие штормовые демоны терзали туго натянутую парусину и мою одежду, мой плащ хлопал на ураганном ветру, словно крыло дракона. Но я единственный на борту стоял у леера во весь рост и противостоял стихиям, как привинченная носовая фигура. Правда, мои когти были так глубоко вонзены в дерево поручня, как клещ вонзает своё жало в тело хозяина. Я стоял как прибитый. Я был устойчив к качке!
Итак, дорогой Хахмед, ты ведь знаешь причину моей поездки на Эйдернорн: один знакомый врач назначил мне длительное курортное лечение на этом образцово продуваемом острове в Северном море, чтобы вылечить мои астматические недомогания, которые он, кстати, считает психосоматическими — вызванными травматическими переживаниями в душном подземном мире лабиринтов Книгорода. За годы, в течение которых я тянул с лечением, эти симптомы стали хроническими и чрезвычайно докучливыми. Всякий раз, когда я захожу в букинистическую лавку и прежде столь любимая книжная пыль попадает мне в нос, бронхи сводит, и я начинаю задыхаться, порой доходя даже до фантазий об удушье и голого страха смерти. Так дальше продолжаться не может, если я не хочу утратить удовольствие от старых книг, — а ты ведь знаешь, как они мне важны. На Эйдернорне научными методами регулярно измеряют самый чистый и богатый кислородом воздух во всей Замонии; нигде на нашем континенте невидимое, жизненно необходимое вещество, которым мы дышим, не бывает здоровее. Кроме того, особо солёный морской воздух этого острова, по слухам, содержит микроэлементы, которым приписывают продлевающее жизнь действие. Но это научно не подтверждённые утверждения алхимиков, относящиеся к области спекуляций. И всё же доказано, что жители Эйдернорна в среднем живут примерно на сто восемьдесят лет дольше остального замонийского населения, какую бы роль ни играли в этом какие-то неисследованные составляющие воздуха. Вероятно, именно поэтому там находится самая квалифицированная лёгочная здравница во всей Замонии — и самый высокий курортный сбор. «Четыре-восемь недель в таком климате, да хорошенько продышаться — и у вас будут практически два новых лёгочных крыла», — пошутил мой домашний врач и прописал мне два месяца лечения.
Ты также знаешь, дорогой Хахмед, что я не из тех, кто бездеятельно предаётся восстановлению здоровья. Просто отдыхать я счёл бы безнравственным. Поэтому, чтобы извлечь из этой поездки ещё и практическую пользу, я, помимо прочего, намерен во время своего пребывания обстоятельно изучить архитектуру тех легендарных сооружений, что дали этому островку его несколько хвастливое прозвание: Остров тысячи маяков. На самом деле их там всего около сотни. Сто одиннадцать, если быть совершенно точным. Но всякий, кто хоть раз видел их ночью в действии, как уверяет «Практический путеводитель по Эйдернорну» Фарокустоса де Бонга, поклянётся, что они сияют и сверкают, словно тысяча. Я хочу оказаться среди этих счастливых очевидцев! И желаю сделать о них как можно больше подробных письменных заметок и рисованных набросков. Так что прости меня, пожалуйста, если я порой буду портить эти письма маленькими рисунками, которые станут главным образом постыдными свидетельствами моей художественной несостоятельности. Но ты ведь знаешь: одна картинка порой и впрямь говорит больше тысячи слов — даже если выглядит всего лишь как детский рисунок. Так что можешь избавить себя от пренебрежительных замечаний: я, увы, слишком хорошо знаю пределы своих рисовальных способностей.
Данцелот фон Слоговерт
Я хотел бы также порасспрашивать того или иного смотрителя маяка о его профессиональном опыте — если эти одиночки, печально известные своей неразговорчивостью, вообще это позволят. Тебе известно, дорогой Хахмед, что я не архитектор и не мечтаю о карьере смотрителя маяка. Но писатель может черпать мёд для собственного творчества из любой дисциплины, всякого иного искусства и всякой науки — в этом моё глубокое убеждение. Особенно это верно для архитектуры, которая имеет дело как с точным расчётом, так и с творческим воображением, если ею занимаются мастера. Увы, такое случается всё реже. Даже для постройки воздушных замков нелишне изучить законы статики, мой дорогой! И какие сооружения лучше годятся для изучения прочности творческих конструкций, чем маяки? Что может быть устойчивее и надёжнее этих крайних форпостов нашей цивилизации? Эти крепости одиночества перед лицом сил природы, которым нередко приходится выдерживать самые свирепые климатические нападки, ледяные штормовые ветры и приливные волны высотой с дом, — порой многие столетия и даже тысячелетия? Есть ли здание романтичнее и насыщеннее метафорами, чем маяк? Такое, которое сильнее напоминало бы пресловутую башню из слоновой кости писателя? А на Эйдернорне меня ждут самые старые и самые новые, самые старомодные и самые передовые, самые дорогостоящие и самые безумные из них. Более сотни штук — столько на таком тесном пространстве нет нигде. Уже Ойанн Голго ван Фонтевег воспевал эти бастионы спасения жизни в сонетах. «Ничего удивительного, — скажешь ты, — этот неисправимый болтун и ко всему прочему присовокупил свою классическую горчицу; как же могли там отсутствовать маяки?» Совершенно верно, не ради Фонтевега я отправился на Эйдернорн. Куда важнее для меня был совет моего крёстного отца в поэзии, Данцелота фон Слоговерта, который ещё в мои совсем юные годы — мне тогда только-только исполнилось шестьдесят — настоятельно рекомендовал мне хотя бы раз в жизни посетить этот диковинный остров. «Там ты можешь узнать многое из того, что следует знать об одиночестве и безумии писательского ремесла», — таинственно прошептал он, разворачивая передо мной старинные, нарисованные от руки морские карты острова, до сих пор будоражащие моё воображение. «И вещи тревожные и пугающие. Да, строго говоря, там можно узнать главным образом тревожные и пугающие вещи. Но, мальчик мой, нигде на нашем континенте нельзя быть ближе к Орму! Поверь мне! Маяки Эйдернорна не красивы. Нет. Не в общепринятом смысле. Не с первого взгляда. Свой особый статус они обретают лишь с течением веков — благодаря стойкости и благородной пользе. Как хорошие книги, как благородные мысли. И если ты когда-нибудь окажешься там, непременно взгляни также на Говорящие Надгробия. И на Город без дверей».
Лишь позднее я узнал, дорогой Хахмед, что Данцелот никогда собственными глазами не видел ни Эйдернорн, ни его маяки и Говорящие Надгробия, ни тем более Город без дверей. Он там никогда не бывал. Ведь этот старый домосед ни разу не покидал Линдурмфест. Он знал обо всём этом только из своих книг. Но, очевидно, этого ему хватило, чтобы передать мне свою тоску по Эйдернорну. Целый остров, озарённый Ормом. С сооружениями, подобными хорошим книгам, подобными классической литературе, — в такое место грёз мне всегда хотелось попасть! И вот теперь, когда я наконец был в пути, всё выглядело так, будто мы не достигнем островка живыми. Ведь положение на борту драматически ухудшилось. Корабль без рулевого рыскал среди волн высотой с башню, вокруг нас ревело инферно. Никто больше не заботился о навигации «Квопеда», все были заняты лишь тем, чтобы вновь обрести власть над собственным телом и не дать бурунам смыть себя в море. Повсюду царил хаос. Акулодил 3 длиной в два гроба запутался в такелаже и яростно щёлкал пастью, пока не освободился и не плюхнулся обратно в море. Молния расколола одно из немногих спасательных шлюпок посередине надвое; она горела призрачным сине-зелёным пламенем.
Акулодил
Было крайне маловероятно, что мы вообще ещё держим курс к острову, — да и где он вообще был? В любую секунду одна из чудовищных волн высотой с башню могла так неудачно накренить корабль, что он набрал бы воды и мы изменили бы курс в направлении морского дна. Одна из мачт надломилась и попросту исчезла в воздухе, словно её сорвала невидимая рука великана. Веришь ты или нет, дорогой Хахмед, в этот миг я громко и безумно расхохотался — и, несомненно, меня к этому побудило скорее чистое отчаяние, чем юмор. Да, я смеялся вслед взлетавшей в облака парусной мачте, как удачной шутке. Ведь это было всё, что мне оставалось: безумный хохот отчаявшегося. И как раз этот миг, этот судьбоносный момент, стал тем, когда я впервые увидел легендарные огни тысячи маяков Эйдернорна. Сперва это был всего лишь один тонкий луч, который я принял за солнечный свет, пробивающийся сквозь чёрные тучи. Но для солнечного луча он был слишком горизонтален и непостоянен: он перемещался, укорачивался, превращался в точку, а затем снова удлинялся с другой стороны — это был несомненно вращающийся луч. Ну конечно же! Вращающийся свет маяка!
Маяк! Земля! Мы были близ берега! По лучу я мог не только наконец вновь определить горизонт, но и установить положение острова Эйдернорн, ведь мы шли прямо на свет. Всего один огонь? Нет, появлялось всё больше световых явлений: длинные сияющие призрачные пальцы ощупывали туман и брызги, протягиваясь нам навстречу! Между ними пульсировали жёлтые, синие и зелёные пятна, возможно, исходившие от более далёких маяков. Ослепительно яркие столбы, похожие на застывшие молнии, раскачивались взад-вперёд в брызгах и облаках. Светящиеся шары поднимались, как воздушные шары, а затем, медленно угасая, опускались вниз. Красные и жёлтые, гибкие, флуоресцирующие щупальца извивались, хлеща воздух, к небу. Я слышал взрывы, глухие удары, подобные пушечному грому, а временами пронзительный свист, вой и шипение фейерверка. Но это зрелище с первого взгляда было скорее устрашающим, чем чарующим — столь же пугающим, как глубоководное существо чудовищных размеров, внезапно всплывшее, чтобы заманить тебя в свои объятия органическими световыми играми и светящимися глазами. Да, в водах Замонии, особенно вокруг Эйдернорна, такое, говорят, вполне встречается, мой дорогой. От этого могло стать не по себе не только суеверному моряку или неопытному пассажиру! К счастью, во время подготовки к путешествию я прочёл, что высокоразвитая эйдернорнская фаротехнология располагает самыми разнообразными и оригинальными способами освещения — от старомодного фосфорного огня с зажигательными зеркалами до современной алхимической батарейной лампы с дорогостоящими алмазными линзами. Изощрённое инженерное искусство, допускающее всякое мыслимое оптическое колдовство. Простой световой луч для эйдернорнских смотрителей маяка — всего лишь устаревший метод, над которым посмеиваются с жалостью. Некоторые маяки снабжены пушками, способными запускать сквозь дождь и бурю в тропосферу водонепроницаемые фейерверочные ракеты. Другие выстреливают горючими жидкостями в стеклянных шарах, которые на вершине траектории лопаются и рассыпаются сверкающей звёздной туманностью. Третьи швыряют катапультами в воздух пороховые капсулы, содержимое которых самовоспламеняется на точно рассчитанной высоте. Говорят, есть смотрители маяка, работающие с дрессированными блуждающими огоньками и светляками, с отражателями лунного света, с воспламеняющимся кладбищенским газом или биологическим ужасочным огнём. С направленной лавой — и бог знает с чем ещё.
Как именно и во всех частностях это устроено, дорогой Хахмед, — ну, это по большей части тайное знание смотрителей маяков, которое они веками ревниво хранят и непрестанно совершенствуют. Эйдернорн — единственная замонийская община, где световое фейерверочное искусство официально объявлено самостоятельным видом искусства. Знал ли ты, что ежегодно один из этих фейерверочных приёмов награждают как «лучший в году»? За это вручают «Эйдернорнскую Жар-птицу», чрезвычайно желанный среди смотрителей маяков трофей. Всё это я уже знал из прочитанного об острове, но, разумеется, понятия не имел, насколько впечатляюще эти световые игры выглядят в действительности и как действуют даже посреди урагана! Повстречай я это зрелище совершенно неподготовленным, я бы наверняка не просто слегка усомнился в собственном рассудке, а тотчас с ним распрощался. В самом деле, существуют достоверные истории о моряках, которые в панике спасались бегством от спасительных огней, приняв их по неведению за чудовищ, адское пламя или извергающиеся вулканы. Они бежали в противоположную сторону — то есть прямиком навстречу гибели. Представь себе, дражайший Хахмед, что северное сияние зачало бы с новогодним фейерверком дитя любви, которое затем во время пронизанной молниями грозы Мрачных гор вместе со стаями блуждающих огоньков, охваченных брачным неистовством, явилось бы на небосводе и праздновало оргию иллюминации, — тогда ты, возможно, получишь приблизительное представление об этом безумном явлении, разыгрывавшемся над Эйдернорном, пока наш корабль ещё боролся с волнами. Это нужно увидеть, чтобы поверить. Это одно из великих чудес нашего континента, пусть и созданное искусственно. Чудо эйдернорнской фаротехнологии.
И даже казалось, будто это могущественное световое колдовство прогоняет ужасную непогоду! Разумеется, это было всего лишь случайное совпадение, однако буря наконец немного ослабла, а волны уменьшились настолько, что вновь стало возможно уверенно вести корабль. Но поразительнейшую перемену я мог наблюдать у команды «Квопеда», которая при виде светового зрелища, казалось, тотчас начала приходить в себя. Причём столь стремительно, что я, право, могу назвать это лишь чудесным исцелением, мой дорогой! Тот, кто ещё недавно, плача, полз на четвереньках по палубе или, ревя, блевал в спасательную шлюпку, теперь артистично карабкался по вантам и распускал взятые на рифы паруса. Капитан вновь расхаживал с высоко поднятой головой и уверенно выкрикивал на этом нелепом матросском наречии свои точные морские команды, которые команда немедленно исполняла: «Фок-мачту брасопить! Кливер килевать! Топ-гасты заклёпывать!» Или что-то в таком роде. Я с восхищением и волнением наблюдал, какую могучую, почти волшебную силу имеют сигналы маяка для терпящей бедствие корабельной команды. Как они превращают глубочайшее отчаяние и изнеможение в решимость и волю к жизни, а обречённых на смерть вновь делают закалёнными морскими волками. Однако море всё ещё было слишком неспокойным, чтобы говорить об отбое тревоги или даже о спасении, а высадка по-прежнему оставалась рискованным приключением, которое ещё предстояло пережить. Вопреки первоначальному плану она должна была состояться в Кляйн-Хафинге, самом маленьком из трёх островных портов, расположенном на южном побережье западного Эйдернорна.
Это имело то преимущество, что при всё ещё сильном волнении нам уже не требовалось огибать юго-западную оконечность острова, как пришлось бы обычно, чтобы пришвартоваться в Эйдергарде, столице острова. Но тогда нам пришлось бы ещё пройти Западные Водовороты и Вечную Туманность — два природных явления, которых моряки боятся и которые мешают судоходству у этого побережья. При данных обстоятельствах наш капитан выбрал меньшее зло: при сильном волнении войти в Эресунд — мелкую бухту с чрезвычайно узким входом между высокими утёсами. Моряки шепчутся, что это приблизительно то же самое, что пытаться с завязанными глазами вдеть нитку в игольное ушко, стоя на корабельных качелях, которые раскачивают двое пьяных матросов. Что ж, не стану больше докучать тебе подробностями этой волосодыбной высадки, дорогой Хахмед; только вот этой одной подробности я не могу не сообщить: нам пришлось трижды возвращаться в открытое море и делать новый заход, прежде чем всё наконец удалось, что изрядно потрепало всем нам нервы и вызвало среди пассажиров новые приступы морской болезни.
Незадолго до того, как я наконец смог сойти на берег, ко мне подошёл капитан «Квопеда» и почти торжественно заявил, что никогда ещё не видел такого волнения, хотя ходит этим маршрутом уже двести семьдесят восемь лет. Ни единого раза. Не подумываю ли я, случаем, избрать морскую карьеру? Ведь, очевидно, я для этой цели и создан! Он может немедленно предложить мне место первого помощника на своём корабле: три недели оплачиваемого отпуска в год, бесплатная страховка от цинги, столоваться я буду вместе с ним в капитанской каюте, а одна двенадцатая ежегодных доходов паромного предприятия мне гарантирована. Сперва я принял это за шутку. Затем заметил, что всё ещё стою на том же месте, где находился в миг, когда разразилось инферно: стоя у релинга, глубоко вонзив когти в дерево поручня. Я не сдвинулся ни на шаг. Это всё же преисполнило меня, старого горного ящера, некоторой гордостью. Но столь соблазнительное предложение мне, разумеется, пришлось вежливо отклонить, как ты можешь себе представить, дражайший Хахмед. Поэтому на остров я ступил в состоянии облегчения, почти эйфории — словом, того, что испытываешь, только что бросив вызов худшим демонам бури и не воспользовавшись блевательным пакетом.
К тому времени уже стояла непроглядная ночь. Грозовые фронты ушли дальше, последние порывы ветра гнали мелкий дождь по переулкам Кляйн-Хафинга. Земля всё ещё качалась у меня под ногами, когда я постучал в дверь первого же пансиона, который смог отыскать в портовом квартале. Я занял маленькую чистую комнату, в которой не было роскоши, зато чувствовалось заботливое гостеприимство. Поскольку я всё ещё был весьма возбуждён пережитыми событиями и к тому же испытывал настоятельную потребность запечатлеть их письменно, я написал тебе это письмо, прежде чем наконец свалиться в постель.