Дорогой Хахмед,

я пишу это письмо в маленьком отеле на замонийском материке, в Альт-Верфтинге, откуда началось моё путешествие. Причины этого, мой, вероятно, любопытный друг, станут тебе ясны из дальнейшего чтения. Поэтому я предпочту продолжать рассказ в хронологическом порядке и не забегать вперёд.

Когда на следующий день после моей поездки к Ледяной башне Квиквигг постучал в дверь моего номера и сообщил, что по поручению Нефелении отведёт меня к так называемой «Деревянной башне», это не стало для меня настоящей неожиданностью. Меня лишь озадачило, что всё произошло так быстро. Я даже не успел как следует позаботиться о гумдуделях, но полагал, что моё отсутствие продлится не слишком долго. Однако в этом я жестоко ошибся.

Когда мы прибыли к Деревянной башне, я удивился, что обычно столь разговорчивый Квиквигг оставил её слева и молча повёл меня мимо, к лежавшим за ней дюнам. Я не задавал вопросов, пока он целеустремлённо шагал впереди меня к маленькому дому берегового гнома, одиноко стоявшему среди пологих песчаных холмов. Неужели это был его собственный дом? Хотел он там что-то забрать? Во всяком случае, ключ от двери у него имелся: он отпер её и молча пригласил меня войти.

Как описать тебе моё изумление, мой лучший Хахмед, когда я увидел, что дом совершенно пуст? Ни шкафов, ни кухни, ни кровати — только пыльный пол. Квиквигг открыл деревянный люк в полу и позволил мне взглянуть на лестницу, уходившую во тьму.

— Келдертраппен! — пояснил он, указывая вниз. — Гехейме Доргангстрат. Мы идём!

Мы спустились по деревянной лестнице, у подножия которой стоял фонарь. Квиквигг поднял его и зажёг. Затем он поспешил вперёд с фонарём. Это была одна из угольно-чёрных подземных лавовых пещер, которыми весь Эйдернорн был изрыт, словно подвалами; эта имела вид длинного горизонтального туннеля. В бледном свете я разглядел, что и здесь сотнями тысяч обитали те микроскопические паучки, которых я знал по Чёрной Свече и которые, по-видимому, не были опасны, однако всё равно внушали мне тревогу. Поэтому я немало обрадовался, когда после недолгого пути туннель закончился. Мы подошли к двери из массивной корнедревесины. И для неё у Квиквигга оказался ключ.

— Гехейме Дойр, — излишне пояснил он.

Он открыл дверь, и мы вошли в пещеру, которая в корне отличалась от подвала ужасок под Белой башней. Этот грот был плоским, вытянутым и освещался мерцающим светом свечей.

Впервые с начала моего пребывания на Эйдернорне я почувствовал себя окружённым природой, привычной мне по материку. Здесь всё выглядело как в лесной пещере, которая могла бы находиться в Мидгардских горах, под буйным смешанным лесом, а не на вулканическом острове посреди ледяного моря.

Здесь росли главным образом мхи, грибы и папоротники — растения, каких я до сих пор не видел на Эйдернорне в подобном изобилии: чудовищно огромные грибы всех видов, моховики и лисички, боровики и шампиньоны, мухоморы и хутценские грибы, губкоголовы, а также кипарисовый мох и пенопапоротник. По мшистому полу я шёл словно по влажному ковру, ноги буквально в нём утопали. Каждый шаг сопровождался чавкающим звуком — совсем как во время прогулки по болоту. Стены густо обросли вьющимся мхом, из которого повсюду росли пучки папоротника.

Несколько мухоморов были столь огромны, что их шляпки служили столами. На них лежали книги и бумажные свитки. На шампиньоны можно было бы присесть, а лисички использовать как зонтики. Повсюду по растениям ползали маленькие жучки с серебристым отливом. Они выглядели безобидными и были мне куда милее пауков в туннеле. Время от времени один из них взлетал и на миг ярко вспыхивал — всякий раз другим цветом. Подобное поведение я знал по болотным огонькам материка; они напомнили мне и о светлячках в твоей антикварной лавке, мой лучший Хахмед! Но эти насекомые, похоже, принадлежали к ещё неизвестному мне виду. Светились они необыкновенно ярко.

Мне казалось, будто подземным ходом я вернулся на материк — по крайней мере, если судить по растительности и насекомым. В конце пещеры, перед стеной, густо заросшей зеленью и увешанной несколькими картинами, стоял большой стол из корнедревесины; за ним сидела маленькая фигура, пробудившая во мне новые воспоминания о материке.

Это был высоколесный шрат из Хутценских гор, дорогой Хахмед! Высоколесные шраты знакомы мне ещё с моих странствий по тому прекрасному краю. Их узнают по здоровому зелёному цвету лица, деревянным зубам и ушам в форме листьев. Говорят, они произошли от смешения флоры и фауны, хотя некоторые учёные утверждают, что это разновидность грибов. Многие носят традиционную шляпу из жёлудя, и этот не был исключением. Обычно это крепкие здоровяки, простодушные и сердечные дети природы, у которых что на уме, то и на языке. Поэтому они без обиняков высказывают тебе в лицо своё мнение. О моих немногочисленных кратких встречах с ними — чаще всего на пеших тропах или в трактирах — у меня сохранились только приятные воспоминания. Их очень ценят как надёжных мастеров, особенно в таких профессиях, как столяр или кровельщик. Многие из них странствуют по землям и предлагают свои услуги там, где ненадолго останавливаются, обычно за стол и ночлег. Я был поистине удивлён встретить именно на Эйдернорне, да ещё и в подземной пещере, такого странника с материка: обычно они держатся в лесистых краях и на свежем воздухе.

Руки высоколесного шрата были зелёными, словно он носил перчатки из мха, а его длинные ногти состояли из бурой корнедревесины.

Квиквигг взял на себя представление. — Хильдегунст фон Мифорез, — кратко произнёс он, указывая на меня.

Я кивнул.

— Флорестан де Чьело, — сказал Квиквигг, указывая на лесного шрата.

— Добро пожаловать в мою лесную пещеру! — дружелюбно приветствовал он меня и поднял одну из своих маленьких зелёных рук. Голос у него был приятный, звучный. Так, пожалуй, говорил бы филин, будь он наделён речью. На столе перед ним стояла резная модель крылатого семени, а миниатюрный привязной аэростат давал мягкий свет.

Флорестан де Чьело

Ещё издали я заметил исходивший от этого человечка густой лесной запах: увядшая листва, смола, кедровая и сандаловая древесина, лесная земляника, мята, влажная земля, камфора, липовый цвет, черемша, шалфей, разнообразные грибы, мёд, каштан, розмарин — всё это были отнюдь не неприятные ароматы, способные на безлесном острове вроде Эйдернорна пробудить тоску по буйной лесной природе материка. Я бы не удивился, вздумай белка взобраться по шрату. Я не мог не жадно вдыхать его упоительный парфюм. Вместо того чтобы встать, он объехал стол — лишь когда он выехал из-за него, я заметил, что он сидит в инвалидном кресле. Зелёное моховое покрывало скрывало его, вероятно, парализованные ноги, а на коленях у него лежала сложенная карта.

— Моё имя наверняка мало что вам скажет, — заметил он. — Поэтому позвольте мне прежде, чем мы перейдём к сути дела, кратко представиться. И прошу вас быть снисходительным, если я немного отвлекусь от темы. Я постараюсь сосредоточиться на главном.

— К отступлениям я весьма терпим, — ответил я.

Флорестан указал на ноги и вздохнул. — Это был несчастный случай при строительстве большого дома на дереве в Флоринтерском лесу, — начал он свой рассказ, — который приковал меня к этому катящемуся креслу. При падении с кроны мамонтового дерева я сломал позвоночник — сами можете судить о высоте падения. Даже у высоколесных шратов позвоночник — конструкция весьма хрупкая: он состоит из ломких костяных позвонков, а не из склеенной смолой древесины, как прочие части нашего тела, к сожалению. С тех пор моя подвижность, как видите, несколько ограничена. Врачи мало чем могли мне помочь, и потому назначили мне лечение на Эйдернорне — быть может, надеясь, что здесь у меня вырастет новый позвоночник. Исцеления на острове я не нашёл, зато обрёл новую родину. С самого начала меня здесь пленили две вещи. Первая — эйдернорнский воздух, вернувший мне волю к жизни. Флорестан глубоко вдохнул и выдохнул. — Нет на нашей планете ничего важнее воздуха. Живые существа гибнут, горы рассыпаются, леса засыхают, реки и моря пересыхают. Но воздух вечен. Атмосферное давление определяет наше душевное состояние, наши настроения и страхи. Оно побуждает нас к действию или подавляет. А воздух Эйдернорна делает это в такой степени, какой я прежде никогда не испытывал. Я вновь обрёл мужество жить — того не совершил бы даже лесной воздух у меня на родине. Поэтому я здесь и поселился.

Квиквигг без спроса принёс мне стул из сучковатой корнедревесины, и я сел. Значит, это ещё, пожалуй, затянется.

— Второе — пляжебеги. — Флорестан указал на чучело представителя этого вида у него на письменном столе. — Птицы, не желающие летать, — вот загадка, которую я хотел разгадать. Будь у меня при падении крылья, я бы сейчас не сидел в этом кресле. Даже в свой первый полёт пляжебеги по-настоящему не летают. Они летают, не летая. Просто расправляют крылья и переходят в штопорный полёт — так же, как поступает в лесу крылатое семя. — Он указал на модель крылатого семени, стоявшую на столе.

— И вот у меня, как ни странно, развилась одержимость полётом. Всем, что может летать, — от крылатого семени до привязного аэростата. Летательными аппаратами всех видов и прежде всего эйдернорнским воздухом, в котором всё, кажется, летает лучше, чем где бы то ни было. Я принялся исследовать воздушный океан над островом — и так остался здесь навсегда.

— Как можно, будучи столь тесно связанным с лесистыми краями, осесть на таком острове, как Эйдернорн? — спросил я. — По-моему, это должно быть нелегко.

Флорестан отмахнулся. — Мы, высоколесные шраты, носим лес в себе и с собой всюду. В густом первобытном лесу я не чувствовал бы себя более лесосродным, чем на льдине.

Несколько светлячков кружили вокруг меня, но я остерегался их прогонять. Говорят, если приложить ухо к раковине, услышишь шум моря. Услышал бы я шумы леса, приложив ухо к Флорестану?

— Чтобы зарабатывать на жизнь, — продолжал он, — я решил стать смотрителем маяка. Мне казалось, для человека, который по состоянию здоровья редко выходит за дверь, это подходящая профессия. Но, по сути, это была не столько профессия, сколько призвание, исходившее от одной из башен острова. От Деревянной башни, что находится над нами. — Он указал вверх, на свод пещеры.

— Береговые гномы построили эту Деревянную башню давно. Вероятно, практического назначения у неё никогда не было. Памятник из плавника.

Стоявший рядом со мной Квиквигг согласно загудел.

— Но едва я увидел её в первый раз, мне пришло в голову, для какой цели можно приспособить эту башню. Перед моим внутренним взором вдруг всё встало совершенно ясно. Это был мой маячный момент.

Значит, и у него такой был. Теперь это уже не могло меня удивить.

— Я подал заявку на лицензию смотрителя маяка. И поскольку этот бесполезный маяк больше никому не был нужен, получил её в два счёта. Они были рады от него избавиться. Как лесной великан, я прекрасно разбирался в насекомых, поэтому мне и пришла в голову мысль со светлячками, которых вы, несомненно, уже заметили. Это баумингские блуждающие огоньки, родом они из Большого Леса. Питаются светящимися лесными грибами и мхами и теперь встречаются едва ли не в каждом замонийском лесу. Этот вид отличается от обычных светлячков яркостью свечения и выносливостью в полёте. А я, как лесной великан, знаю, как их дрессировать и использовать для освещения. Поэтому я велел прислать с родины несколько банок с живыми экземплярами, а также грибные семена и моховые побеги. Затем принялся за разведение. Береговые гномы помогали мне и с этим, и с ремонтом маяка.

Квиквигг, гудя, кивнул.

— Сам я перебрался в подвал, потому что подниматься по лестницам мне уже не по силам. Здесь, внизу, я теперь живу и веду свои исследования. Каждую ночь я отправляю своих светлячков наверх, мимо маяка, в темноту. Они часами кружат вокруг него и стаями взмывают высоко в ночной воздух, чтобы состязаться там в сиянии, а потом возвращаться ко мне. Таков мой скромный вклад в эйдернорнскую фаротехнологию.

Флорестан подкатил ко мне в своём кресле. Странно — почему мне вдруг нестерпимо захотелось заварить себе желудёвого чаю и поджарить несколько каштанов? И чем ближе он подъезжал, тем сильнее хотелось собрать красивых грибов или порыться в лесной почве в поисках трюфелей. Мне также хотелось поискать красивые древесные листья и нарвать луговых цветов, чтобы засушить их в гербарии. Низкорослый великан оказался уже совсем близко. Во мне вспыхнуло жгучее желание забраться на дерево и бросаться сосновыми шишками в диких кабанов. Я хотел быть белкой.

Флорестан внимательно наблюдал за мной с лукавым выражением лица. Не подумать ли мне о лесничьей карьере? Уход за родным лесом и его содержание наверняка были бы исполненным смысла делом. Я вдруг вполне мог представить себе жизнь на охотничьей вышке как полноценную и осмысленную. Я…

— Я прекрасно знаю, что с вами происходит, — прервал Флорестан мой необъяснимый поток мыслей и, ухмыляясь, показал мне свой деревянный зубной ряд. — Вот что вызывает у большинства людей наш парфюм. Мы называем это лесной лихорадкой. Это, правда, не болезнь, но всё-таки заразная штука. Совсем лёгкое повышение температуры тела, сопровождаемое фантазиями о всевозможных лесных занятиях. Мы передаём собственную страсть к лесу каждому, кто способен нас учуять. Это своего рода обонятельное опыление. — Он тихо хихикнул.

Вот это было удивительно! Я едва не превратился мысленно в лесного великана — лишь от телесной близости Флорестана. Его лесной парфюм я с удовольствием разлил бы по флаконам. Он с мучительной ясностью дал мне почувствовать, как сильно я тоскую по материку и насколько я пленён этим островом. Горы, леса, луга, реки, поля, цветы — как же мне всего этого недоставало!

Флорестан положил свою мягкую мшистую руку на мою лапу и сочувственно посмотрел на меня. — Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Тоску по дому. Ваше место на материке, я это ощущаю. Как бы глубоко ни проник в вас Эйдернорн — вы не островное создание.

У меня едва не выступили слёзы. — Пожалуй, это правда, — вздохнул я. — Мне недостаёт и культуры. Больших городов. Шума. Плохого воздуха в антикварных книжных лавках.

Флорестан хихикнул и развернул карту, лежавшую у него на коленях. — Перейдём к делу! — сказал он. — Без пяти двенадцать. Он держал карту так, чтобы я мог хорошо её рассмотреть. Это был скрупулёзный технический чертёж, напомнивший мне привязной аэростат.

— Вот это, — сказал Флорестан с явной гордостью в голосе, — сфероныряльщик.

Сфероныряльщик

— Ныряльщик? — возразил я. — Больше похоже на довольно безумный воздушный шар. Как может воздушный шар нырять?

Флорестан глубоко вздохнул. — Нужно просто перевернуть всё с ног на голову! — заявил он. — Представить атмосферу вывернутым наизнанку океаном. Океаном воздуха. Чем выше поднимается шар, тем глубже он погружается в это воздушное море. Всё наоборот. Чем глубже погружаешься в море, тем сильнее становится давление воды, а чем выше взлетаешь, тем разреженнее воздух. В обоих случаях где-то есть граница, за которой обычная жизнь уже невозможна. И вот тут-то исследования становятся интересными. Потому что я сказал: обычная жизнь. Но иная жизнь, приспособленная к экстремальным условиям, вполне возможна. Ныряльщики Эйдернорна вновь и вновь поднимают со дна новых, неизвестных существ и виды глубоководных животных. Там, внизу, существует совершенно иной мир со своей флорой и фауной — а возможно, и с собственными законами природы. То же самое происходит и в воздушном океане. Чем выше мы поднимемся, тем более удивительные вещи откроем. Чем глубже располагается среда обитания созданий глубин, тем они компактнее и крепче; а существа воздуха становятся тем более тонкоматериальными, туманными и расплывчатыми, чем выше забираешься, — но при всём том они вполне конкретны и опасны. Вспомните хотя бы некоторых медуз! Почти невидимы, но абсолютно смертоносны.

— Почему поверхность, э-э… сфероныряльщика такая неровная? — спросил я. — Она почти похожа на…

— Перья! — коротко перебил он. — Это перья пляжебегов. Такие же, как на вашем плаще. — Он указал на важнейшую часть моего облачения.

— В самом деле? — Я непроизвольно погладил оперение своего плаща. До сих пор я мало задумывался о происхождении этих перьев.

Флорестан ухмыльнулся. — Если использовать этот плащ как зонтик, вы могли бы спрыгнуть с вершины моего маяка. В мягком штопорном полёте вы наверняка приземлились бы целым и невредимым.

— Это правда? — недоверчиво спросил я.

— По крайней мере, я так полагаю. Я выяснил, что перья пляжебегов обладают идеальной фактурой для покрытия летательного аппарата. Хотя сами пляжебеги и не летают, они могли бы делать это превосходно. Их перья валяются по всему Эйдернорну. Поэтому я велел береговым гномам собирать их и наклеивать на крааков.

— Крааков? Воздушные шары на вашем чертеже состоят из кальмаров?

— Верно. Это мёртвые гигантские крааки.

Я ещё раз внимательно рассмотрел чертёж. И правда. Объект выглядел как поставленные друг на друга осьминоги, один больше другого.

— Вы же должны знать, что краак обладает идеальными лётными качествами. Это вам должно быть известно по кракенфику, не так ли? Насколько же лучше должен летать гигантский краак? Слово лётность вам также должно быть знакомо по вашему любимому виду спорта.

Я кивнул. — Разумеется. Им определяется способность краака летать в игре.

— У моего сфероныряльщика колоссальная лётность, уж это я вам скажу!

— Вы велите ловить гигантских крааков? А потом сушить? — недоверчиво спросил я.

— В этом нет нужды. В конце лета они повсюду валяются на берегу. Никто не знает, почему крааки именно тогда выходят из воды, чтобы умереть здесь. Но они это делают — каждый год, до наступления осени. Я велю береговым гномам их вытаскивать и гейзеризировать.

Я опешил. — Гейзеризировать? Боюсь, вам придётся объяснить этот термин.

— Ну, берёте мёртвого краака и бросаете его в жерло гейзера. В кипящую воду вулкана — вскоре после того, как он изверг горячий пар.

— В самом деле?

— Да. К сожалению, это не моя собственная идея, а издревле практикуемый на Эйдернорне способ делать некоторые материалы водонепроницаемыми, воздухонепроницаемыми и износостойкими. Ещё столетия назад обнаружили, что некоторым веществам и предметам можно придать чрезвычайную прочность и долговечность, если швырнуть их в кипящие остатки воды в наших гейзерных кратерах сразу после извержения. Кожу, полотно, канаты, паруса и так далее. От этого материалы становятся куда более износостойкими, растяжимыми и прочными. Корабельные канаты и паруса Эйдернорна — самые долговечные во всей Замонии, поверьте мне! Все они сварены в наших гейзерах, мы называем это «вулканизацией». Всё дело в химическом составе гейзерной воды, который я с удовольствием могу вам подробно разъяснить.

— Спасибо, нет! — отмахнулся я. — До сих пор я, в сущности, всё довольно хорошо понял. Но что заставляет шары летать? Горячий воздух?

Флорестан рассмеялся, а Квиквигг издал блеющий звук.

— Упаси боже, нет! Горячий воздух — для любителей. И здесь эйдернорнский вулканизм играет важную роль. Я говорю о гиперстабильном гейзерном паре, который поднимается из жерл на морском дне. Его я использую вместо заурядного горячего воздуха. Если этот гейзерный пар не выпускает, на нём можно летать месяцами, если понадобится.

— И как же ловят пар с морского дна? — спросил я.

— Некоторые береговые гномы, обученные нырять за ракушками, владеют смертельно опасным способом ловить подводный гейзерный пар и наполнять им гейзеризированные мешки. Они используют его, чтобы поднимать со дна моря на поверхность ещё более тяжёлые грузы. Если ловить его прямо у источника, он остаётся гиперстабильным, иначе со временем растворяется в воде. Иногда он попадает и на сушу — в виде туманочервей, но и те живут недолго.

Туманочерви! Вот, значит, в чём заключалась тайна ватного существа в Городе без дверей, которую Флорестан мимоходом мне раскрыл! Я не хотел прерывать поток его речи, поэтому ничего об этом не спросил.

Флорестан загребал руками, возбуждённый собственной лекцией. — Я выяснил, что этот гейзерный пар, смешанный с гелием, развивает чудовищную подъёмную силу, во много раз превосходящую подъёмную силу горячего воздуха. Предполагают, что это пар из центра нашей планеты. То есть он стар, как сама наша планета, — а возможно, даже гораздо старше! Быть может, это газ из космоса, заключённый в ядре, смешавшийся с водой и теперь выходящий наружу. Элемент из начала нашей Вселенной, а может быть, даже из другой галактики — кто знает? Ничего удивительного, что он стремится вверх. Снова к звёздам.

Я вспомнил странный сон, приснившийся мне, когда я сунул руку в туманочервя, но и это оставил при себе.

Флорестан замахал маленькими руками над головой. «Гейзерный пар, смешанный с гелием, движется вертикально. Он слепо рвётся вверх, как мотылёк к свету. При этом он развивает огромную направленную вверх центробежную силу. Чтобы сфероныряльщик не просто летел вверх, мне пришлось установить на его гондоле маленькие пропеллеры, способные создавать горизонтальную тягу. Энергию для них дают алхимические батареи. С их помощью сфероныряльщиком можно направлять по горизонтали во все стороны: на север, юг, запад, восток или куда-нибудь между ними. Нужно лишь задействовать один из соответствующих, по-разному ориентированных пропеллеров. Кроме того, я устроил подвижный ветровой парус, чтобы использовать для движения и воздушные потоки». Флорестан сопровождал свой рассказ оживлёнными жестами. «Понимаете? Это не обычный привязной аэростат, беззащитно отданный на милость ветру. В более плотных нижних слоях воздуха у сфероныряльщика настолько сильная собственная подъёмная сила, что его можно поднимать строго вертикально, не слишком поддаваясь воздушным течениям, даже при свирепом эйдернорнском ветре. Оказавшись в более высоких и спокойных слоях воздуха, выпускают гейзерный пар и продолжают двигаться по горизонтали. Там же при помощи по-разному ориентированных пропеллеров можно подниматься и опускаться. Всем этим управляют из гондолы — канатными тягами и клапанами. Поняли? Это полностью манёвренный аэростат. Настоящий воздушный корабль».

«Впечатляет», — похвалил я. «Но кто способен управлять такой штукой? Для этого ведь нужны исключительные технические и навигационные навыки, верно?»

«Береговые гномы умеют. У них это в крови. Это воздушный корабль, но всё же корабль, не так ли? Квиквигг с самого начала помогал мне строить сфероныряльщик. Он для него идеальный пилот и капитан».

«Строить? Вы хотите сказать, такой воздушный корабль действительно существует? И не только на бумаге?»

«Разумеется. Он уже построен и готов к полёту». Флорестан обмяк. Этот рассказ, похоже, отнял у него немало сил.

Я был глубоко впечатлён. Какая захватывающая история жизни! Некто, не способный ходить, строит летательные аппараты и намерен покорить на них эйдернорнское небо. Вот что прямо противоположно смирению или ожесточению! Однажды мой поэтический крёстный предостерегал меня от лесных шратов. Не потому, что они так опасны, а потому, что так симпатичны. «Свяжешься с высоколесным шратом — мигом обзаведёшься другом на всю жизнь», — сказал он. «А это может быть утомительнее заклятого врага».

«А сфероныряльщик можно где-нибудь осмотреть?» — спросил я. «Мне было бы чрезвычайно интересно».

«Такая возможность представится раньше, чем вам хотелось бы», — ответил Флорестан и посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица. «Но сперва я должен показать вам ещё кое-что». Он подал знак Квиквиггу; тот ухватился за кресло и покатил лесного шрата к другой двери в пещере. Береговой гном открыл её и ввёз Флорестана внутрь.

«Пожалуйста, следуйте за нами, — предложил мне лесной шрат. — Перед вашим путешествием многое ещё требует объяснений».

«Моим… путешествием? — удивлённо возразил я. — Вообще-то я никуда ехать не собираюсь».

Квиквигг рассмеялся так, что это меня встревожило.

«Есть путешествия, которые человек сам не планирует, — парировал Флорестан. — Обычно они самые интересные».

Когда я последовал за ними в соседнее помещение, меня уже на пороге обдало запахом, очень мне знакомым и менее всего ожидаемым здесь. Это был кисловатый запах гниющего хлеба и чешуи ящеров. Так пахнут лишь очень старые драконгорцы. То был совершенно особый парфюм Грифиуса фон Одоструга.

Комнату скупо освещали несколько свечей, так что я едва различал в ней что-либо, кроме большой кровати.

На этом ложе, казалось, целиком состоявшем из мхов и лишайников, под толстым моховым одеялом, положив голову на подушку из трав, лежал Грифиус. В ногах стояла Нефеления Маурзеглер; теперь вокруг ложа собрались также Флорестан, Квиквигг и я.

«Я тоже не ожидал, что нам придётся вновь встретиться при таких обстоятельствах», — обратился ко мне Грифиус, с трудом приподнимая голову. Голос его звучал устало и слабо. «Но уж как есть».

«Что случилось? — спросил я. — Где ты был всё это время? Я несколько раз приходил к твоему маяку, но…»

Он поднял руку, велев мне замолчать.

«У меня осталось мало времени, — начал он. — А слишком много его я уже истратил. Будет лучше, если ты позволишь мне всё объяснить, не перебивая».

«Разумеется», — ответил я, оробев.

«Мне бесконечно жаль, мой мальчик, — продолжал он, — что я был вынужден участвовать в том, чтобы внушить тебе эту историю. Но иначе, к сожалению, было нельзя: на кону стояло и стоит многое. Однако судьба и в этой пьесе приложила перо самым непредсказуемым образом — всё было задумано иначе. И ты тоже не совсем невинен в том, как развивались события. Одним лишь своим прибытием на остров ты пустил немало камней под откос». Он ещё раз глубоко вздохнул.

«Сначала я хотел как можно дольше удержать тебя в стороне от всего этого. Ты должен был лишь некоторое время помогать мне с картографией, пока не уедешь с Эйдернорна. Но затем события понеслись вскачь, и теперь карты на столе сданы заново. Наша шахматная партия с Облаком длится уже несколько столетий и до сих пор чаще всего была равной. Вечная ничья. Обе стороны научились совершенствовать свои ходы и в буквальном смысле держать противника в шахе. Осмелюсь утверждать, что своей картографией я добавил в наш арсенал возможностей действенный инструмент, поднявший всю игру на новый уровень. Важную роль сыграли и исследования Нефелении. И могучий союзник, с которым ты уже успел познакомиться».

«Квакваппа», — добавила Нефеления из ног кровати.

Грифиус кивнул. «Именно. Квакваппа. Наш таинственный общий друг в этой игре. Пользуясь сведениями и предположениями Нефелении, я создал галлюциногенную карту Облака и сам предпринял картографическое путешествие внутрь него. Вообще-то это должно было быть поручено тебе. Но после твоего путешествия в глубоководье, едва не окончившегося плачевно, мне показалось это слишком рискованным. Поэтому я сам совершил воображаемое путешествие на сфероныряльщике сквозь Облако, чтобы исследовать местность. И могу утверждать, что это было самым изнурительным из всего, что случалось в моей жизни. Полученными при этом сведениями я затем поделился с Нефеленией и Флорестаном, и так возник наш план, в который мы в конце концов посвятили и остальных смотрителей маяков. К несчастью, во время этой безумной вылазки я немного переутомился — почти так же, как ты во время путешествия в глубоководье. Я преступно недооценил действенность собственной картографии: всё оказалось чуть слишком реальным на мой вкус. И ко многому, что я там увидел, я попросту не был готов. К облакопаукам, например». Грифиус застонал.

«Облакопаукам?» — спросил я.

«Я объясню это позже», — вмешалась Нефеления, чтобы древний драконгорец мог продолжать.

«События так меня измотали, что теперь я уже не способен сам справиться с настоящим путешествием на сфероныряльщике. Ибо я достиг конца собственного жизненного пути. Это было бы слишком рискованно не только для меня, но и для всего предприятия». Грифиус закашлялся с хрипом.

«Короче говоря: мы и все остальные смотрители маяков Эйдернорна совместно решили, что сфероныряльщик в Большое Облако поведёт кто-то другой, а не я».

Я всё ещё не имел ни малейшего понятия, о чём, собственно, он говорит. Я быстро взглянул на Нефелению. Если он имеет в виду кого-то из присутствующих в этой комнате, то, конечно, её. Она была анатомом Облака, обладала самыми обширными познаниями об Облаке и, несомненно, умственными способностями, необходимыми для такого предприятия, в чём бы оно ни состояло. Точные взаимосвязи превосходили моё разумение. Для меня всё это по-прежнему оставалось загадкой.

Грифиус посмотрел на меня мутными глазами и с удивительной для его ослабевшего состояния силой сжал мою лапу. «Эта честь выпадет тебе. Ты избранный! — прохрипел он. — Окажись достоин этой чести, во вечную славу Линдурмфеста! Отныне судьба всего нашего континента в твоих руках, сын мой!»

Я не имел ни малейшего понятия, о чём, собственно, он говорит, но человеку, который, возможно, умирает, в подобной ситуации не возражают.

«Нефеления объяснит тебе всё остальное, — продолжал он. — Но теперь слушай внимательно! Это очень важно: берегись облакопауков! Не подходи к ним близко! Они там опаснее всего! Самые опасные!»

Затем он очень медленно закрыл глаза, и его крепкая хватка тут же ослабла.

«Он заснул», — тихо сказал я и осторожно опустил его руку на моховое одеяло. «Чего я не совсем понял, — шёпотом добавил я, — так это этой истории с избранным. И что он имел в виду, говоря об облакопау…»

«Он умер! — перебил меня Флорестан. — Да примет его Орм!»

«Да примет его Орм!» — словно хором воскликнули остальные.

«Чепуха! — возразил я и приложил пальцы к шее Грифиуса, чтобы проверить пульс. — Он просто немного устал. Он…» Тут я запнулся. Пульса, который можно было бы сосчитать, не было.

«Он прожил долгую жизнь, какой редко кому дано прожить, — торжественно произнёс Флорестан. — Да пребудет с ним Орм!»

Я приложил ухо к груди Грифиуса. Сердцебиения не было. Сомнений не оставалось: поэтический крёстный моего поэтического крёстного умер у меня на глазах. Никогда не сумею я достойно описать хаос чувств, бушевавший во мне, дорогой Хахмед. Слёзы навернулись мне на глаза.

«Ты можешь чрезвычайно гордиться тем, что драконгорец вроде него удостоил тебя этой чести, — сказал Флорестан. — Но теперь, к сожалению, нет времени ни для гордости, ни для скорби. Прежде всего ты должен быть сильным и храбрым».

«Я ничего этого не понимаю! — всхлипнул я. — О чём вы все говорите?»

«Ты избранный!» — торжественно воскликнул Флорестан.

«Избранный!» — не менее елейно повторили хором остальные.

Квиквигг подкатил Флорестана к большой проволочной корзине, свисавшей в комнату через отверстие в потолке. Теперь я понял, что это своего рода лифт для кресла, которым они оба и воспользовались, чтобы подняться в башню.

Нефеления подошла ко мне и взяла меня за руку.

«Флорестан прав, — сказала она. — К сожалению, у нас нет времени на подобающую скорбь. Я всё тебе объясню. Без пяти двенадцать».

Опять?, подумал я. Что у них у всех здесь вечно с этим временем?

Нефеления порылась в своей сумке через плечо и извлекла что-то наружу. Это был падпараджа-сапфир, очень похожий на мой собственный. Его пульсирующее сияние окрасило её лицо зелёным светом. «Ваш-то наверняка тоже при вас», — сказала она.

«Разумеется!» — ответил я.

«И вы, несомненно, помните мою модель Эйдернорна и систему связи между смотрителями маяков».

«Как я мог бы это забыть?»

«Так вот, теперь с нами будет примерно так же. Во время вашего полёта мы будем поддерживать телепатическую связь через эти два сапфира. Вполне достаточно, если вы будете носить свой где-нибудь при себе, в одежде. Только не потеряйте!»

Я кивнул.

«Когда телепатическая связь установится, я буду видеть вашими глазами всё, что видите вы. Слышать вашими ушами всё, что слышите вы. Чуять вашими ноздрями всё, что чуете вы. Чтобы говорить со мной, вам не нужно произносить ни слова. Достаточно думать. Всё ясно?»

Я снова кивнул.

«Хорошо. Когда вы окажетесь у Большого Облака, я возьму навигацию на себя. Я буду опираться на собственные наблюдения и исследования, но главным образом на то, что Грифиус сообщил мне о своём воображаемом путешествии».

Это звучало не как план, а как задание на верную смерть. Но я опять кивнул, парализованный страхом.

«Я постараюсь избегать обходных путей и тупиков, а также обходить опасные места.

«Опасные места?» — тревожно спросил я.

«Ну, всё облако — одно сплошное опасное место. Но мы всё же постараемся не идти на ненужный риск».

И это тоже звучало не слишком обнадёживающе. Пока мы продолжали подниматься по лестницам, вокруг нас царила лихорадочная суета. Береговые гномы сновали вверх и вниз по ступеням, толкались и мельтешили. Некоторые тащили тяжёлые металлические цилиндры, вероятно наполненные гейзерным паром. Наконец мы через люк вошли внутрь маяка. Здесь стоял затхлый запах древесины совсем иной породы, чем в пещерной части. Это была пропитанная морем мёртвая плавниковая древесина, из которой был сделан маяк Флорестана.

Повсюду были расставлены ворванные лампы, слабо освещавшие высокое помещение, но и этого хватало, чтобы выхватить из темноты то, что внушительно его заполняло: сфероныряльщик.

В действительности воздушный корабль Флорестана выглядел ещё гораздо причудливее, чем на бумаге. Раздувшиеся баллонные оболочки из желтоватой осьминожьей кожи скорее напоминали чудовищное сооружение, чем летательный аппарат. Наполняясь паром, они всё расширялись, раскачивались из стороны в сторону, скрипели и скрежетали. Казалось, этому созданию место на дне океана, а вовсе не в небесах.

Тысяча вопросов и мыслей проносилась у меня в голове. Какое мне дело до этого нелепого летательного аппарата? Стремление летать у меня не больше, чем у проклятого пляжебега! Грифиус утверждал, что судьба нашего континента лежит в моих руках. Что он имел в виду? Какого чёрта меня вообще избрали? И какова, собственно, славная цель этого таинственного предприятия? Но в ту минуту я уже давно лишился собственной воли и позволил увлечь себя волне всеобщей деятельной лихорадки, охватившей всех вокруг. И всё же я осмелился высказать своё сомнение.

«Вы действительно уверены, что эта штука летает? — спросил я. — По-моему, она сейчас лопнет».

«Ну да, — ответила Нефеления, — пока что аэростат испытывали лишь чисто теоретически. Но такова уж наука. Никакой уверенности не бывает. Успех или неудача — это всякий раз неизвестно». В этот миг это было не слишком утешительной новостью, поэтому от дальнейших вопросов я воздержался.

Квиквигг уже сидел в гондоле и умело орудовал приборами, пока Флорестан снаружи выкрикивал ему последние указания: «При восходящем потоке не слишком сбавлять! Больше гейзерного пара в средний баллон! Отрегулировать пропеллеры!» — и так далее.

Меня скорее заталкивали и подсаживали, чем я сам взобрался в корзину. Я всё ещё толком не понимал, что со мной происходит. Когда я наконец оказался внутри, то понятия не имел, что мне там делать.

«Сапфир! — напомнила мне Нефеления. — Просто думайте о нём, когда будете наверху! Так мы и свяжемся». При этом она помахивала собственным драгоценным камнем, словно флажком.

«Во славу Линдурмфеста!» — торжественно воскликнул Флорестан, вероятно, чтобы воодушевить меня.

«Линдурмфест! Линдурмфест!» — закричали несколько гномов, видимо тоже желая внести свой вклад в торжественность мгновения.

Флорестан пронзительно свистнул двумя своими деревянными пальцами — сигнал этот все береговые гномы тут же поняли. Они деревянными молотками выбили из земли колья. Внезапно кто-то выкрикнул команду, которой я не понял. Стены деревянного маяка угрожающе скрипели и трещали, со всех сторон сквозь всё удлинявшиеся щели внутрь падали лучи света, становилось светло. В воздух летели щепки и мелкие осколки, вздымалась пыль — а затем маяк вокруг нас рассыпался, словно карточный домик. Одна высокая стена за другой откидывалась наружу, падала, как срубленное дерево, и с грохотом ложилась во всю длину на дюнный песок. И вот сфероныряльщик уже оказался под открытым небом!

Второй свист; несколько береговых гномов схватили топоры и несколькими решительными ударами перерубили канаты, всё ещё приковывавшие аэростат к земле. Третий свист.

Квиквигг открыл на своём пульте несколько вентилей и энергично дёрнул за несколько ручных тяг. В механизмах зашипело и забурлило, затем у меня под ногами всё мощно рванулось — и вот мы на этом нелепом сооружении поднялись в воздух. Такого молниеносного старта я и правда не ожидал. Но всё происходило так стремительно, что уже через несколько секунд Флорестан и все остальные казались мне крохотными насекомыми на дюнном песке. Маяк лежал вокруг них, разложившись на шесть частей, словно деревянная звезда.

Аппарат взмывал в воздух по меньшей мере в десять раз быстрее обычного воздушного шара! Его изобретатель и впрямь не преувеличивал — это было совершенно новое измерение воздухоплавания. Не вцепись я в поручень, я бы наверняка растянулся во весь рост: подъёмная сила была настолько свирепой. Прошло лишь несколько мгновений, а я уже мог обозреть остров целиком — обе его части и сверкающее море вокруг.

Встревоженные чайки с криками шарахались с нашего пути, и в мгновение ока мы оказались в первом тонком слое перистых облаков.

«Вот это скорость!» — крикнул я Квиквиггу.

«Можно ещё быстрее!» — с ухмылкой крикнул он в ответ и сильно дёрнул за верёвку, отчего подъёмная сила рывком возросла.

Только теперь я впервые отважился взглянуть вверх. Сфероныряльщик возвышался над нами, как маяк, а ещё выше угрожающе громоздилось мрачное облачное чудовище, занимавшее всё большую часть моего поля зрения по мере того, как мы поднимались. Да, мы направлялись прямо в погодное море тёмно-серого пара.

На что же я согласился? Я сидел в этом безумном летательном аппарате смотрителя маяка, которого, по сути, совсем не знал, вместе с береговым гномом, с которым мог объясняться почти исключительно знаками, и летел прямо в гигантское грозовое облако, описанное мне как абсолютное зло. В моём плаще лежал сапфир, с помощью которого я якобы мог общаться с эйдеткой, намеревавшейся провести нас сквозь облако, но пока ещё не подавшей голоса. Шансы свои вернуться невредимым я рисовал в самых мрачных красках.

«Я бы посоветовала Квиквиггу сейчас уменьшить подъёмную силу», — наконец услышал я в голове голос Нефелении. «А до сих пор я не выходила на связь потому, что лишь с этого участка путешествия становлюсь нужна этому предприятию».

«Я думал, вы принципиально не читаете мыслей», — ответил я, сам удивляясь своей находчивости в таком положении.

«Сейчас и правда не время для придирок. Отныне нам нужно навигировать с предельной точностью, чтобы проникнуть в облако в правильном месте. Вам надо держаться на три румба к левому борту».

Я передал указание Квиквиггу, и тот тут же принялся возиться со своим пультом и ручными тягами.

«Левый борт! — прохрипел он. — Три румба». Корабль слегка дёрнулся в направлении, которое, надеюсь, было левым бортом.

«Это не слишком-то видимая дыра в облаке, через которую оно испражняет большинство своих штормовых вихрей. Она находится прямо над вами. Её можно распознать по медленному вращению облачного корпуса».

Я посмотрел вверх. В море пара и в самом деле происходило соответствующее движение.

«Просто летите туда», — приказала Нефеления. «Облако, вероятно, примет вас всего лишь за вздутие».

Мысль о том, чтобы проникнуть в облако через один из его выделительных органов, не внушала мне особого доверия, но пути назад уже давно не было. Квиквигг направил сфероныряльщик прямо в вихрь.

Я ожидал, что при проникновении в облако мы натолкнёмся на какое-нибудь физическое сопротивление — жидкую стену или нечто вроде мембраны. Но мы всего лишь скользили сквозь тонкий туман, пока наконец не потеряли из виду остров под нами.

Туман вскоре рассеялся, и воздушный корабль дрейфовал по просторной трубе из тёмно-серого пара, по внутренней стенке которой вверх и вниз плясали потрескивающие электрические разряды, словно нервные птицы.

«Теперь мы внутри облака, — прокомментировала Нефеления. — Это торнадная шахта. В точности как я предполагала».

Шум и свист воздушных потоков звучали здесь как ночной вой горных демонов, а порой их прерывало зловещее далёкое грохотание. У монументального внутреннего пространства гигантского облака была совершенно особая акустика. Уже теперь я слышал звуки, каких прежде никогда не слыхивал.

«Разумеется, — сказала Нефеления. — Это гигантская лабиринтная звуковая камера, непрестанно меняющая свою форму, а значит, и звуки, которые в ней рождаются и отражаются. Звуковые волны постоянно перенаправляются, эхо сжимается или растягивается, как в огромном аккордеоне; всё это похоже на чудовищный музыкальный инструмент из воды и воздуха. Вполне можно утверждать, что облако производит собственную погодную музыку».

Мне ещё предстояло привыкнуть к тому, что она теперь постоянно читает мои мысли. Пока мне не оставалось ничего иного, кроме как вонзить когти в поручень, крепко держаться, твёрдо упереть ноги в палубу — как некогда во время бурного перехода на «Квопеде». И я надеялся, что меня не настигнет воздушная болезнь. Моя устойчивость к морской качке тут мало помогала: ведь равновесие и желудок испытывали здесь не волны, а турбулентность. С тревогой я заметил, что она всё усиливалась по мере того, как мы поднимались выше по трубе, — пока внезапно не прекратилась. Именно тогда мы вплыли в огромное помещение внутри облака, чей колоссальный вид захватил у меня дух, мой лучший друг Хахмед!

Я не могу сказать, каковы были истинные размеры этого помещения, ибо в этом облачном мире соотношения величин оценить было трудно. Но такой город, как Эйдергард, несомненно поместился бы внутри — даже если бы несколько раз поставить его один на другой. С первого взгляда оно почти походило на гигантскую пещеру, полную чудовищных, криво выросших сталактитов и сталагмитов, соединявших потолок с полом. Но это были не известняковые колонны, росшие тысячелетиями, мой лучший друг Хахмед, а зрелые смерчи из сверкающих снежинок и ледяных частиц разной величины. Удивительнее всего было то, что они не двигались, словно застыв во времени и пространстве.

«Согласно моим расчётам, это должна быть камера вихрей, — пояснила Нефеления. — Здесь облако производит и хранит свои зимние вихри из снега и льда. Но неподвижными они вовсе не стоят! Они вращаются вокруг собственной оси, хотя и чрезвычайно медленно. Это грезящие торнадо. Спящая армия погодных явлений, ждущая, когда её разбудят.»

В этом огромном помещении царила призрачная тишина; единственными звуками были наши пропеллеры. От застывших гигантов исходил отчётливо ощутимый холод, но в царившем безветрии он был терпим.

«Нам нужно пройти между ними, — решила Нефеления. — В конце зала должен быть туннель, ведущий в другие области облака. Другого пути нет.»

Квиквигг оказался совершенно невозмутим перед этой воздухоплавательной задачей. Он преспокойно управлялся с клапанами и начал пересекать камеру вихрей.

Я воспринял это не столь спокойно. Что случится, если мы подойдём слишком близко к одному из гигантских вихрей? Подхватит ли он нас или даже засосёт в себя?

К счастью, торнадо стояли на таком расстоянии друг от друга, что наш сфероныряльщик мог петлять между ними змейкой. Теперь всё было в умелых руках Квиквигга.

Мой лучший друг, когда приходится проплывать совсем рядом с вызывающе медленно вращающимся торнадо, это невероятно напрягает; всё равно что красться мимо огромного спящего чудовища, способного проснуться в любую минуту. А нам предстояло миновать десятки торнадо. Что случится, если облако приведёт в действие одного из своих спящих гигантов? Каким образом он пересечёт этот зал и покинет его? Я не решался это представить. Мне казалось, будто я на цыпочках крадусь по пещере, полной спящих драконгорцев, чтобы похитить их сокровища. Если проснётся один, проснутся ли и все остальные?

Спящие бури не издавали ни звука, отчего картина становилась ещё нереальнее, но чем ближе мы к ним подлетали, тем яснее я видел, что они и вправду вращаются — очень, очень медленно.

Квиквигг уверенно провёл сфероныряльщик сквозь строй этих гигантов. Достаточно было постоянно подправлять клапаны, чтобы держать верный курс — изящную змейку между вихрями. Только теперь я получил представление о том, как гениально была продумана и изготовлена эта сложная воздухоплавательная конструкция, как эффективно и точно работали её винтовой привод и ручное управление. Между вихрями тоже царила полная тишина. Иногда нас окутывал почти осязаемый ледяной туман, так что вскоре наше воздушное судно покрылось инеем и зубчатыми ледяными цветами.

Странное спокойствие внушало благоговение; я слышал лишь гудение пропеллеров и биение собственного сердца. Интересно, о чём же видят сны спящие торнадо?

«Разумеется, о разрушении, — наставительно сказала Нефеления. — Больше они ничего не умеют.»

На то, чтобы пересечь спальную залу гигантов, ушла, казалось, целая вечность. Так что у меня было вдоволь времени мрачными красками вообразить, что ждёт нас в остальных помещениях облака. Уверенности мне это, к сожалению, не прибавило. Но по крайней мере этот первый этап мы вскоре преодолели без телесных повреждений.

Затем Квиквигг направил сфероныряльщик в тёмный туннель в конце зала торнадо.

«Это одна из артерий облака, — вновь заговорила Нефеления. — Это главные кровеносные сосуды: они напрямую соединяют большие камеры и органы облака. Нам следует держаться их и избегать лабиринтных боковых путей, если мы хотим как можно скорее достигнуть цели. Их можно узнать по тому, что там перемещается больше всего молниемедуз.»

«Молниемедуз?» — тревожно переспросил я.

«Да, здесь они встречаются практически повсюду, — ответила Нефеления. — Удивительно, что мы до сих пор не видели ни одной. Но скоро мы должны встретить первых. И лучше сразу к ним привыкнуть, потому что они, как я уже сказала, населяют почти все области облака.»

«Они опасны?»

«Этого я не знаю. Они большие и сильно заряжены электричеством. Можешь представить их себе чем-то вроде кровяных телец облака. Они поддерживают весь метеорологический обмен веществ, работающий преимущественно на электромагнитной основе. Время от времени облако выводит отработавших молниемедуз с дождём, и тогда они попадают в море и на пляжи Эйдернорна. Оттуда мы о них и знаем.»

И в самом деле, мой лучший Хахмед, предсказание Нефелении вскоре сбылось, и нам довелось увидеть первые экземпляры. В этой названной Нефеленией «аорте» их кишмя кишело. Они были во много раз больше обычных медуз — примерно двух-трёх метров в обхвате — и во всём прочем лишь отдалённо напоминали прозрачных морских обитателей, если не считать студенистой консистенции. Так вот что это были за мерзкие слизистые трупы, которые я видел на пляже! В живом состоянии они выглядели далеко не так отвратительно, как их гниющие тела в песке. Напротив, они были изящны и прекрасны какой-то неземной красотой. Внутри них непрестанно сверкали зарницы. Казалось, состояли они главным образом из воды, в которой безостановочно содрогались ослепительные вспышки света, сопровождаемые электростатическим потрескиванием и чрезвычайно высокими свистящими звуками, словно помехами в моём слухе. Иногда они попискивали на самых высоких частотах, какие мне когда-либо доводилось слышать. Из их водянистых тел свисали длинные студенистые щупальца, служившие им, вероятно, хватательными орудиями. Они навязчиво пахли озоном.

«Именно они, собираясь в огромные стаи, вызывают зарницы внутри облака, — пояснила Нефеления. — С Эйдернорна это выглядит как разряды больших молний, но в действительности это коллективная работа десятков тысяч молниемедуз, вспыхивающих в согласованном ритме.»

Поначалу сфероныряльщик дрейфовал по аорте, совершенно не тревожа медуз. Они словно либо игнорировали нас, либо вовсе не замечали; иногда две или три сопровождали нас на расстоянии вытянутой руки. Тогда я отчётливее слышал их потрескивание и свист. Однажды из другой области облака донёсся такой могучий удар грома, что вздрогнули не только мы в гондоле, но и медузы. Поверь мне, Хахмед: кто ни разу не слышал удара грома там, где он возникает, тот не знает, что такое гром.

«Даже когда облако грезит, оно всё равно бодрствует, — предостерегла меня Нефеления. — Нам следует поторопиться.»

Я передал совет Квиквиггу, и вскоре сфероныряльщик вплыл в ещё одно огромное помещение. Стены словно были сложены из жирных тёмных грозовых облаков, а с гигантского сводчатого потолка из тумана моросил лёгкий дождь. Тонкие завесы дымки то и дело заслоняли нам обзор, но, миновав их, мы увидели самое чудесное из всех зрелищ, представших нам до сих пор внутри Большого Облака.

«Маяки!» — невольно вырвалось у меня при этом зрелище. Вероятно, мне пришлось произнести это вслух лишь потому, что я просто не мог поверить собственным глазам.

Ибо они действительно были там — маяки Эйдернорна, все сто двенадцать, включая тайную башню Нефелении. Они стояли не на большом расстоянии друг от друга, как на острове, а все вместе, тесно сбившись на самом дне этой гигантской облачной пещеры, — словно целый город маяков. Я полагал, что они были той же величины, что и настоящие башни на острове, но состояли, разумеется, не из камня, железа, дерева или какого-либо иного строительного материала, а из серого тумана — сто двенадцать гигантских скульптур из вылепленного пара и мглы.

Уже достаточно странно было видеть все эти маяки, столь знакомые мне теперь в стольких обликах, стоящими так близко один к другому, ведь это совершенно противоречило принципам фаротехнологии. Как будто это было самым примечательным в увиденном! Под нами стояла призрачная армия туманных маяков, а я удивлялся малым промежуткам между ними, мой лучший Хахмед! Они слегка клубились и покачивались, их очертания были расплывчаты, но в основном они сохраняли форму и не двигались с места, как обычно поступает туман. Некоторые были столь нежны и прозрачны, что сквозь них виднелись следующие башни. Другие были столь же непроглядно тёмны, как жирные грозовые облака, третьи — почти белы и пухлы, как облачка ясной погоды. Во всех оттенках серого туманные башни стояли под нами, словно фигуры гигантской шахматной доски, расставленные для партии великанов.

Никаких завихрений не было, и сфероныряльщик бесшумно скользил совсем низко над этим туманным миражом, так что я мог любоваться им во всех подробностях: облако поразительно достоверно скопировало башни — по крайней мере, казалось, что пропорции и архитектурные детали в основном совпадают. Вот — Линдурмфест Грифиуса! Вот — Белая башня ужаски. Вот — Хроностурм. Вот — Ржавая Труба! Деревянная башня Флорестана де Сиэло. Эйдергардский баумкухен. Здесь были все они, включая, как уже сказано, тайную ледяную башню Нефелении.

«Облако всё видит сверху, — тихо заметила эйдетка. — Похоже, оно испытывает некоторое уважение к нашим башням.»

Несколько молниемедуз дрейфовали между башнями, другие то тут, то там пристыковались к ним. Казалось, будто они своими щупальцами поддерживают облачные скульптуры в форме, подобно садовникам, ухаживающим за деревьями, кустарниками и кустами в хорошо содержимом парке. Даже температура в этом помещении была приятной, как тёплой весенней ночью. Это была самая мирная и наименее пугающая область облака из всех, которые мы до сих пор пересекли.

В самом деле, облако должно было испытывать некоторое уважение к маякам, если так скрупулёзно воспроизводило их и велело за ними ухаживать. Или у него были иные намерения? Словно в ответ на мой вопрос, издалека по помещению прокатился глубокий громовой рокот, всполошивший молниемедуз и приведший их в лихорадочное движение. Туманные башни тоже пришли в движение, как морские водоросли, подхваченные течением.

«Нам нужно поторопиться», — предупредила Нефеления. Мы достигли конца помещения с маяками; наш путь вёл к трубчатому выходу, навстречу которому также струились многочисленные молниемедузы. Квиквигг уверенно направил туда наше воздушное судно, а я ещё раз оглянулся на колеблющиеся башни из пара. Если облако способно, подумал я, создавать нечто столь целенаправленное и систематическое, на что ещё оно способно? Затем сфероныряльщик исчез в туннеле, и башни скрылись из виду.

Этот туннель вновь был очень просторен — стало быть, как и предсказывала Нефеления, ещё одна главная артерия, населённая множеством медуз, которые своими яркими электрическими разрядами создавали беспокойное освещение.

«Облако пытается создать имитацию нашего мира, — постаралась объяснить Нефеления. — Оно занято тем, что делает нас ненужными. Подход столь же нелепый, сколь и пугающий.»

Внезапно наш неторопливый полёт застопорился. Мы не могли продвинуться дальше, хотя пропеллеры яростно вращались. Квиквигг возился с приборами и выглядел совершенно озадаченным — что бы он ни предпринимал, мы попросту не сдвигались с места. К тому же в гондоле вдруг стало очень жарко и душно, внутрь потянулись клубы тумана, и стало горячо, как в сауне САФЮАТ.

— Что случилось? — спросила Нефеления. — Почему мы остановились? Нам нельзя терять время.

Я перегнулся через поручень и посмотрел вниз. Под нами находилась круглая шахта, вертикально уходившая из туннеля; сфероныряльщик поместился бы в ней несколько раз. Когда дымка, поднимавшаяся из этой дыры, на миг рассеялась, я увидел, что шахта наполнена бурлящей кипящей водой. Одновременно я ощутил незримую силу, которая грубо терзала гондолу и явно пыталась затащить сфероныряльщик в эту шахту. Мы опускались всё ниже и ниже.

Попытки Квиквигга маневрировать уже обрели оттенок отчаяния. Против этой тяги он, очевидно, ничего поделать не мог. Неумолимо гондола опускалась к кипящей воде, от которой поднимался гнетущий сернистый запах.

— Это обратный гейзер! — вскричала Нефеления. — Полный ход вверх!

Легко сказать! Нас безжалостно втягивало в клокочущую сернистую воду — если только береговой гном не сумеет вновь усилить подъёмную силу. Впервые я заметил у него признаки паники. Но какие бы регистры, рычаги или ручные тяги он ни приводил в действие, мы опускались всё глубже. Влажный жар стал невыносим; одного поднимавшегося пара вскоре хватило бы, чтобы сварить нас заживо. Наконец он сделался таким густым, что я едва мог различить Квиквигга.

— Полный ход вверх! — пронзительно прозвучал у меня в голове голос Нефелении, громче, чем когда-либо.

— Полный ход!

Внезапно под нами оглушительно забулькало и задымилось, словно в горах обрушился могучий поток. Меня окутали спасительная прохлада и свежий воздух. Пар рассеялся, стало светлее. Что произошло? Я перегнулся через поручень корзины и посмотрел вниз. Кипящая вода под нами просто исчезла. Там, где она была, в облачной стене зияла огромная круглая дыра, сквозь которую я мог видеть открытое пространство. Квиквигг тоже выглянул через край корзины. Далеко внизу мы различали части Эйдернорна.

— Вверх! — приказала Нефеления. — Немедленно снова вверх!

Квиквигг исполнил приказ, и мы поднялись обратно в освещённый медузами туннель.

— Что, к чёрту, такое обратный гейзер? — спросил я, едва вновь обретя способность сколько-нибудь ясно мыслить.

— Облако имитирует гейзеры острова! — ответила Нефеления. — Оно выбрасывает наружу горячую воду в виде пара. Так оно передвигается собственной силой, независимо от господствующих ветров. Благодаря этому оно может уходить в море и возвращаться обратно даже в почти полный штиль и даже когда навстречу ему дует шторм. Я всегда подозревала, что у него есть такие внутренние двигатели, работающие почти так же, как пропеллеры нашего сфероныряльщика. При этом оно использует силу ветра и воды.

— А откуда оно берёт энергию, чтобы так нагревать воду? — спросил я.

— По всей видимости, оно нашло способ запасать колоссальную тепловую энергию солнца, которое ежедневно светит на него. И использовать её, когда понадобится. Оно способно вскипятить собственную воду и выбросить её через эти клапаны вместе со своими ветрами, подобно островным гейзерам. Такие двигатели должны быть у него повсюду. Так оно маневрирует само. Век живи — век учись! Облако всего лишь немного изменило направление, вот и всё, что произошло.

— И из-за этого мы едва не погибли, — добавил я. — Без такого урока я вполне мог бы обойтись.

— Если в следующем туннеле мы повернём направо, то снова двинемся глубже внутрь облака, — завершила Нефеления разговор. — Нам туда.

Я передал это Квиквиггу, и он сразу изменил курс, направив воздушный корабль в следующий огромный зал облака. Здесь снова стоял лютый холод — это было видно по облачкам, вырывавшимся у него изо рта, да я и сам чувствовал его всем телом. Я плотнее закутался в свой плащ на пляжебежьем пуху.

К тому времени я уже несколько привык к масштабам внутренних пространств облака, поэтому размеры этого зала больше не так меня поразили. Но его содержимое превзошло все мои ожидания. С первого взгляда здесь было похоже на внутренность пчелиного улья. Правда, это должно было быть жилище исполинских пчёл, ибо бесчисленные соты в стенах, на потолке и в полу были значительно больше, чем в обычном улье. И в каждой отдельной ячейке, мой лучший Хахмед, находилось живое существо.

— Вот она! — провозгласила Нефеления дрожащим голосом. — Чертог всей жизни. Я знала, что здесь внутри должно быть нечто подобное.

Издали казалось, будто все эти пленённые существа живы. Но чем ближе мы подлетали к многоугольным ячейкам самых разных размеров, тем яснее становилось, что все они мертвы и целиком заключены во льду. Я видел альбатросов и пляжебегов, осьминогов и скатов-хвостоколов, кровяных червей и бла-птиц, ондатромедведей, дододо и саламандр, пудрорыб и медуз, шерстоцыплят и пингвинов, акул-молотов, лягушек-быков, груперов и бельфегаторов — чтобы назвать лишь несколько видов, мимо которых мы проплывали. Были и сравнительно маленькие ячейки с такими же крохотными животными: земляными гномиками и гранитными жуками, эльфийскими осами, ледяными мотыльками и другими насекомыми. Разнообразию размеров ячеек соответствовало множество существ, которых они вмещали. Все эти создания находились на самых разных стадиях жизни: зарождения, взросления, зрелости и распада. В одних ячейках я видел яйца или эмбрионы, в других — скелеты. Были и ячейки со взрослыми существами: экземплярами рыб и млекопитающих, земноводных и пресмыкающихся, птиц и жуков, моллюсков и бабочек. Некоторые опасные хищники выглядели так, словно вот-вот проломят лёд и прыгнут в наш воздушный корабль. У гигантской летучей мыши размах крыльев был как у кондора. Где она жила на Эйдернорне? Быть может, в лавовых пещерах у подножий вулканов? Этой чудовищной птице мог быть миллион лет, но она выглядела так, словно умерла только вчера, в расцвете своего существования. Остров и его воды всегда были приютом для стойких форм жизни — многие миллионы лет. Я видел древних акул и гигантских крыс, пещерного медведя с красной шерстью, кораллы всех цветов и целого синего кита в исполинской ячейке. Чудовищных крабов, прозрачных осьминогов и вновь и вновь — причудливых, совершенно неведомых мне насекомых и пресмыкающихся всех эпох. Трилобитов и раковины больше вёсельной лодки, многоглавых змей и стрекозу с размахом крыльев орла. Но и знакомых животных: эйдернорнских овец, тюленей и гигантских черепах. По шерсти, шкурам и чешуе некоторых созданий я мог судить, как радикально менялся климат Эйдернорна, как ледниковые периоды сменяли тропический зной и наоборот, и как ничтожна жизнь отдельной особи в масштабах истории Земли. Видовое разнообразие моря многократно превосходило разнообразие суши. Богато были представлены и земноводные: ящерицы с рыбьими головами, рыбы с ногами и крыльями, кракены с крабьими клешнями. Ледяной музей всей жизни на Эйдернорне и вокруг него, замороженный навеки.

— Гномы! — вдруг вскричал Квиквигг и обвиняюще указал на ряд ячеек, мимо которых мы как раз проплывали. И впрямь — там были десятки береговых гномов, замороженных в тесных камерах, некоторые в ужасных скрюченных позах. Неужели это те пропавшие без вести, о чьём исчезновении я читал в островной газете?

— Это облако, очевидно, находится здесь уже миллионы лет, — сказала Нефеления, — и оно собирает, взращивает, пестует и пожирает жизнь во всех её формах. Оно пьёт живительный воздух Эйдернорна и кишащую организмами воду моря. Оно насыщается, проливается дождём и так обновляется в бесконечном круговороте. Здесь собраны существа, которых оно миллионы лет вылавливало из моря своими вихрями и добывало на острове. Это его неисчерпаемая кладовая, из которой оно само создаёт новую жизнь. Из этих ячеек возникла и Квакваппа.

— Квакваппа? — спросил я. — Она — создание облака? — Я вдруг вспомнил миф Грифиуса о Квакваппе, согласно которому её сотворил злой дух из воздушных просторов.

— Квакваппа — прототип новой жизни, созданной облаком. Тогда оно ещё экспериментировало и без разбора соединяло части захваченных существ, словно алхимик, играющий с первоэлементами. Но опыт с треском провалился. Облако послало Квакваппу вниз, на остров, добывать для него новую жизнь. Но вместо этого существо полюбило этот остров и его обитателей — и отказалось повиноваться. С тех пор Квакваппа живёт в изгнании в водах и пещерах Эйдернорна.

Какой там миф! Грифиус отлично знал, что рассказывает мне о действительности, а не бабушкину сказку. — Облако создало ещё какую-нибудь собственную жизнь? — спросил я. — Или только Квакваппу и этих безмозглых медуз?

— Боюсь, очень скоро мы увидим, что ещё создало облако из этой сокровищницы законсервированной жизни, — к моему беспокойству ответила Нефеления. — Ты заметил суету и количество медуз, устремляющихся в следующую камеру? Я заключаю из этого, что там находится нечто чрезвычайно важное для облака. Мы рассмотрим это поближе.

С некоторой тревогой я передал её распоряжение Квиквиггу, и он направил корабль в поток медуз, который перенёс нас в следующее облачное помещение. В этом опять-таки огромном зале царил лютый мороз; в нашу гондолу даже падал снег крупными хлопьями. И вскоре мы увидели причину. На своде висел монументальный объект из чистого льда, из которого валил снег. Я называю его артефактом, потому что после маяков из тумана он снова напомнил мне нечто искусственно созданное, уже виденное мной на Эйдернорне, — Город без дверей. Ибо там, на потолке, действительно висел этот город, воспроизведённый из замёрзшей воды. Но самым поразительным было то, что город стоял вверх ногами.

— Это интересно, — заметила Нефеления. — Облако, очевидно, попыталось воспроизвести печально известный эйдернорнский полуостров! Но, по-видимому, утратило пространственную ориентацию и вырастило город сверху вниз.

— Зачем оно это сделало?

— В пространственном воображении облака верх и низ, возможно, поменялись ролями. Это была бы одна из объяснительных моделей. К тому же сосульки любят расти именно в этом направлении.

Но не эти проблемы должны были по-настоящему занимать меня, мой лучший друг Хахмед. Дело в том, что ледяной город наверху был обитаем, и это становилось всё очевиднее по мере нашего приближения. То, что я сперва принял за тени и отблески света, оказалось несчётными созданиями, карабкавшимися по сооружению из снега и льда. А поскольку мы должны были пролететь прямо под ним, я сильно тревожился: не могут ли эти обитатели оказаться для нас опасными. Все они были похожи обликом, но различались размерами. Формой и манерой двигаться они напоминали, с одной стороны, насекомых — пауков или термитов, с другой — осьминогов и крабов; число их ног я решительно не мог определить. Эти существа выглядели как ожившие облака с гибкими щупальцами или туман с конечностями. Наконец я понял, что уже видел некоторых из них — во время прогулки по Эйдернорну в грозу. У них не было чётких очертаний, они больше напоминали тени или силуэты, чем настоящие тела, и всё же казались чрезвычайно живыми.

— Я называю их облакопауками, — пояснила Нефеления. — Я часто наблюдала за ними в телескопы. Особенно ночью они любят выходить к поверхности облака: тогда им кажется, будто за ними никто не наблюдает. Я изучаю их уже очень давно и на основании их поведения разработала различные теории.

— Я тоже однажды их видел, — ответил я. — Но счёл их обманом чувств.

— С такой внешностью это понятно. Облакопауки — более развитая форма жизни. Во всяком случае, по меркам облака, свободная от всех изъянов и слабостей прежних форм жизни. Они не знают ни страха, ни сострадания. Они не испытывают любви, лишь неколебимый инстинкт разрушения и повиновения. Из них вывели всякую слабость и уступчивость. У них нет понятия о милосердии. Это совершенные воины. Это создания облака, его собственное творение. Там наверху — его больная версия Города без дверей, а облакопауки — его больная версия совершенной жизни.

— Они разумны?

Нефеления рассмеялась. — По моим меркам — уж точно нет. Сомневаюсь, что у них есть мозг, зато конечностей у них тем больше, чтобы исполнять как можно больше приказов. Ног, рук, хватательных и осязательных органов, щупалец у них в избытке. Тут облако ориентировалось на пауков, каракатиц и медуз, которые во все эпохи, климатические зоны и жизненные сферы зарекомендовали себя как особенно жизнеспособные существа.

— А вообще они хоть что-нибудь чувствуют?

Нефеления помедлила. — Сомневаюсь: ведь они не должны чувствовать боли.

— Даже по льду вверх ногами они передвигаются, как мухи по стеклу, — заметил я. — Похоже почти на танец.

— Могу представить, что они способны передвигаться по поверхностям, на которые не рискнёт ступить никакое другое живое существо. По зыбучим пескам и болотам, по тончайшему льду и, быть может, даже по воде.

— По воде?

— Это лишь предположение. Для такого существа на нашем континенте не существовало бы границ. Оно могло бы пересекать моря, без труда странствовать по горным вершинам. Быть может, они умеют балансировать на нити паутины, не разрывая её. Создания нашего мира вынуждены были мучительно приспосабливаться к физическим и прочим условиям. А эти существа являются в жизнь безупречно спроектированными для любых требований и условий. Им даже не нужно завоёвывать наш мир — он их естественная танцплощадка.

Я услышал звуки, доносившиеся сверху, из ледяного города. Они походили на очень тихий гром. Неужели это были облакопауки?

— Не знаю, как облакопауки общаются друг с другом. Быть может, они умеют греметь! Но я предполагаю, что они сообща грезят. Все эти облакопауки вместе с облаком видят коллективный сон. Они подобны обитателям муравейника, термитника или улья, которые следуют одному и тому же видению. И это видение — уничтожение всей замонийской жизни, чтобы заменить её ими самими. К счастью, они не умеют летать. Иначе у вас сейчас была бы проблема.

— Я вижу несколько особей, значительно крупнее остальных.

— Это их королевы, как я их называю. Они могут откладывать яйца. Взгляни-ка из гондолы вниз!

На дне зала лежали десятки тысяч, а может, и сотни тысяч ледяных яиц, местами припорошённых снегом. Над ними огромными стаями парили блицмедузы, создавая впечатление, будто они патрулируют там, охраняя яйца. Эти яйца тоже напомнили мне кое-что, уже виденное на Эйдернорне, — верно, гигантские градины на улицах Эйдергарда.

— Облако уже не раз проливало над Эйдернорном такие яйца. Мы исследовали несколько, но настоящей жизни в них ещё не было — только серый слизистый студень.

— Да, я сам их видел. На улицах Эйдергарда.

— Но на этот раз всё будет иначе! Те яйца внизу наверняка содержат нечто большее, чем просто эмбриональный слизистый студень. Ради этого мы тоже здесь. Нужно спешить! Раз в этом помещении живут облакопауки, я твёрдо предполагаю, что в следующем находится тот орган, который в действительности представляет облако. Его мозг. Или как там ни назвать то, что создало всё это. Квиквигг уже начал направлять сфероныряльщик в примыкающую аорту. Она вывела нас в огромный облачный зал, где блицмедуз было несравненно больше, чем где-либо прежде. Их здесь должны были быть мириады: поодиночке или плотными стаями они суетливо дёргались, вспыхивали зарницами и носились врассыпную.

В центре сфероидального помещения находилось нечто, казавшееся непрерывно движущимся, хотя оно явно оставалось на месте. Размером оно было примерно с «Квопед» и походило на смесь летучих веществ — тумана, дыма, чада или пара; его очертания и форма беспрестанно менялись. То оно напоминало дым, который выпускают вулканические жерла на морском дне, то туманную завесу или чернильные облака, выбрасываемые осьминогами. Субстанция сияла всеми мыслимыми цветами: синим, бирюзовым, оливково-зелёным, оранжевым, красным, сланцево-синим, розовым, золотым, зелёно-жёлтым, слоновой костью, лавандовым, индиго, лимонным, фиолетовым, орхидейным, старорозовым, голубиным, жёлто-зелёным, кораллово-красным, миндально-белым, карминным, киноварным, кадмиево-жёлтым, умброй, изумрудно-зелёным, цианом, кобальтово-синим и ультрамарином. То формой она напоминала раковину, то трилобита, медузу, улитку, то глубоководную рыбу, осьминога, морскую звезду или коралловый цветок.

— Поразительно, — вдруг снова подала голос Нефеления. — Я не представляла его таким красочным. Полагаю, это все цвета и формы, которые облако обнаружило в подводной и надводной природе Эйдернорна. И теперь оно не может выбрать. Оно неустойчиво всем своим существом.

— Что это? — спросил я. — Орган?

— Во всяком случае, это не только мозг облака, но и его сердце, желудок и кто знает какие ещё неведомые нам органы. Сверхорган, какого нет ни у одного другого существа на свете. В нём оно собирает и архивирует всё, что вобрало за всё своё существование, и переваривает это в ритме, отсчитываемом миллионами лет. Он представляет жизнь нашего мира, свернувшую не туда. Не на путь величайшего разнообразия, а движимую болезненным желанием насильно соединить всё в себе.

Из неустойчивой субстанции снова и снова вырывались синие молнии, пронизывали помещение и ударяли в какую-нибудь блицмедузу, которая тут же суетливо уплывала прочь и исчезала в одном из выходов.

— А облако может нас видеть? — тревожно спросил я.

— Боюсь, на этот вопрос я не могу ответить с уверенностью. Но, скорее всего, я бы сказал: нет. Иначе оно давно приказало бы своим блицмедузам уничтожить сфероныряльщик. Вероятно, облаку совершенно немыслимо, чтобы в это помещение могло проникнуть что-либо враждебное. Ведь такого ещё никогда не случалось. Мы здесь первопроходцы.

— Ты думаешь, облако мыслит этим?

— Нет, я думаю, облако этим грезит. Оно грезит своей вечной грёзой о власти, завоевании и уничтожении. О том, о чём обычно грезят тираны. Но довольно! Мы должны действовать.

Словно Квиквигг тоже услышал голос Нефелении, он принёс большой металлический цилиндр, которого я до сих пор не замечал.

— Это наше главное оружие! — пояснила Нефеления.

Квиквигг принялся отвинчивать металлический цилиндр. Внутри и впрямь находился падпараджа-сапфир — крупнейший из всех, что я видел. Длиной и толщиной он был с мою руку.

— Это сапфир Квакваппы, — сказала Нефеления. — Оно само выращивало и лелеяло его много столетий в своей раковине на морском дне. Это его наследие. Это наше сильнейшее оружие против облака. Если нам удастся внедрить его в его мозг, оно погибнет. Сапфир — всё то, чем оно не является. Всё то, чего оно не может вынести. В нём заключена любовь ко всей жизни на этой планете. Любовь Квакваппы.

— И как нам поместить сапфир внутрь этого органа? — спросил я. — Камень слишком тяжёл, чтобы его бросить. Мы слишком далеко.

— Всё очень просто, — ответила Нефеления. — Вы направите гондолу сфероныряльщика прямо внутрь. Вместе с сапфиром. Таков план.

— Таков план? — в ужасе спросил я. — Но ведь мы при этом погибнем! Если блицмедузы не прикончат нас по дороге, это мозг сделает сам. Он раздерёт наш шар, как бумажный пакет. Он…

— Да, — перебила меня Нефеления, — это единственный пункт нашего плана, который в столь короткий отпущенный срок мы ещё не сумели уладить к всеобщему удовлетворению. Но попытаться мы должны. Ты избранный.

— А я вовсе не хочу быть избранным! — упрямо воскликнул я. — Я, конечно, понимал, что это рискованно! Но не думал, что это будет самоубийственной миссией. И почему именно я? Почему вы не взяли кого-нибудь другого?

— Потому что у каждого из нас в этой битве своя важная роль. Сегодня мы умрём, мой друг. Но сперва исполним свою задачу.

— Умрут все? — испуганно вскрикнул я. — Что ты хочешь сказать?

— Это последняя битва смотрителей маяков, — ответила Нефеления.

— И что это значит?

— Что это конец всему. Другого пути нет. Весь Эйдернорн должен погибнуть, увлекая за собой на морское дно облако и всех облакопауков. Ведь если хотя бы одна облакопаучья королева со своими яйцами выживет и доберётся до материка — это будет означать власть облака над всем нашим миром. Тогда всё оказалось бы напрасно — и дело всей жизни Грифиуса тоже. Эта последняя битва и твоё участие в ней — тоже его наследие. Ты понял? Сегодня мы все исполним своё предназначение.

— Весь Эйдернорн погибнет? — в ужасе спросил я. Электрическое потрескивание, которое во время моего разговора с Нефеленией становилось всё сильнее, теперь почти полностью наполнило мою голову. Я мог лишь угадывать голос Нефелении, но уже не понимал ни слова. Потом я перестал слышать её вовсе. Связь оборвалась.

— Я потерял связь с Нефеленией! — простонал я. — Что же нам теперь делать? — в отчаянии обратился я к Квиквиггу. Береговой гном уже вынул падпараджа-сапфир из цилиндра и привязывал его верёвкой к своему пульту управления. Он был так поглощён своим делом, что едва обращал на меня внимание.

— Они идут! — только и ответил он.

— Идут? Кто идёт?

Он указал мне за плечо. Обернувшись, я заметил, что немалое число молниемедуз приблизилось к сфероныряльщику. По-видимому, теперь они всё-таки сочли наше присутствие угрозой для своего драгоценного облачного мозга. Вероятно, именно они и стали причиной обрыва связи с Нефеленией.

— Сейчас нападут, — сказал Квиквигг. — Но я знаю план. — Он ещё раз туго затянул верёвку вокруг сапфира и, похоже, остался доволен своей работой.

— План? — спросил я в величайшей панике. У каждого здесь, кроме меня, имелся какой-то план. — Какой ещё план? Нас сейчас зажарят живьём.

— План простой! — сказал Квиквигг. — Ты летишь. Я остаюсь. Я еду в мозг. Один. С сапфиром. А потом — бум! — Он вскинул в воздух свои обветренные руки и заблеял от смеха.

Электрический треск медуз теперь был так громок, что я едва мог разобрать слова берегового гнома. Со всех сторон нас окружала целая медузья армия. Я чувствовал чудовищный жар, исходивший от их электрических разрядов.

— Я лечу? — заорал я Квиквиггу. — Что ты хочешь сказать?

Он кивнул. — Ты летишь. Спиральным полётом. Как пляжебег.

— Что?

— Пляжебег! Пляжебег! — закричал Квиквигг, раскинул руки и замахал ими, как птица, впервые покидающая гнездо. Затем он схватил мой плащ и дёрнул за него. — Пляжебег! — крикнул он ещё раз. — Лётность! Лётность!

Он что, лишился рассудка? Неужели всё, что с нами сейчас происходило, оказалось чрезмерным даже для крепкого берегового гнома?

Квиквигг теснил меня к перилам гондолы. — Прыгай! — заорал он. — Прыгай!

— Мне прыгать? — заорал я в ответ. — Из гондолы? Ты спятил?

— Прыгай! — снова властно приказал он. — Лети! — А потом случилось нечто, что даже в этой необычайной ситуации совершенно меня изумило: он нагнулся, обхватил мои ноги на уровне колен, мощным рывком задрал их вверх — и перевалил меня через борт гондолы сфероныряльщика. Я был так ошеломлён и потрясён, что даже не попытался за что-нибудь ухватиться.

И вот я уже летел в свободном падении.

— Пляжебег! Пляжебег! — ещё раз донёсся издали крик Квиквигга.

Я падал, снова и снова кувыркался, проносился мимо роёв трещащих молниемедуз и нырнул в пелену тумана, совершенно заслонившую мне обзор. И вот я уже покинул мозговую камеру облака.

О том, что случилось потом, я помню лишь как смутный сон. Я выпал из тумана в другое огромное облачное пространство, наполненное густой метелью. Затем пробил ещё один слой тумана — более плотный, холодный и тёмный, — который промочил меня насквозь. Я влетел вниз головой в пространство, полное молниемедуз, мимо которых пронёсся, точно падающий лот. И ещё одна туманная пелена. И ещё, и ещё, и ещё. Между ними — пространства совершенной тьмы и ослепительного света, быстро сменявшие друг друга. Зал, где дул могуче ревущий ледяной ветер, грубо изменивший траекторию моего падения и швырнувший меня по широкой дуге в другое пространство, где по стенам плясали тысячи шаровых молний. Я больно пробил слой градин, к счастью не слишком плотный. Наконец я плюхнулся в особенно плотную и объёмную туманную пелену, оказавшую мне больше сопротивления, чем прочие. Мне казалось, будто я ныряю вниз сквозь студенистую слизь, которая лезет мне в горло и нос и лишает зрения. Несколько ужасных мгновений я думал, что задохнусь в ней.

А потом — свет! Солнечный свет! И воздух! Свежий, ласково-тёплый воздух! Я покинул облако; далеко внизу сверкало море, а посреди него лежал остров Эйдернорн. Тут же ко мне вернулся рассудок. Разумеется, я всё ещё пребывал в состоянии величайшей паники, но впервые вновь смог связно мыслить.

Что произошло?

Что это сделал Квиквигг?

— Пляжебег! Пляжебег! — кричал он мне вслед. Это было последнее, что я от него слышал.

Он обезумел? Я падал в бездну, навстречу смерти, а он кричал мне вслед название этой нелетающей птицы? Неужели хотел издеваться надо мной даже в смертный час? Или он и вправду лишился рассудка? Мысли мои мчались вскачь, в голове проносилось всё что угодно. Поразительно, сколько времени остаётся на размышления, когда падаешь с такой высоты навстречу смерти. Но Квиквигг был моим другом! И он не мог внезапно сойти с ума — в этом я почему-то был уверен. Он выбросил меня из гондолы, чтобы спасти мне жизнь и пожертвовать собой. Возможно, его поступок был безрассуден, но намерения у него были благие. Просто он сделал всё в неправильном порядке и должен был снабдить меня необходимыми сведениями, прежде чем выбросить меня из воздушного корабля. Но тогда я бы понял его намерение и, вероятно, остался на борту.

Пляжебег! Пляжебег!

Своими последними словами и жестами он хотел сообщить мне нечто, способное спасти мне жизнь, — я был в этом уверен. Но что? Что он имел в виду?

Пляжебег! Пляжебег!

И тут я увидел решение — краем глаза, прямо у себя за спиной: мой плащ из перьев пляжебега. Он хлопал надо мной, словно флаг на ветру.

Ну конечно! Именно его и имел в виду Квиквигг. Но что мне было с ним делать? Мои мысли кувыркались быстрее тела, проделывавшего акробатические пируэты в разреженном воздухе, пока я летел в бездну.

Пляжебег! Пляжебег!

И тут, мой лучший друг Хахмед, — веришь ты или нет — я внезапно совершенно успокоился. Быть может, потому, что моему мозгу в этой ситуации попросту ничего другого не оставалось, если он хотел ухватиться за спасительную мысль. И она вдруг явилась — в виде совершенно нелепого вопроса. Я подумал: как лучше всего летать, если летать не умеешь? И ответ был таков: как пляжебег, болван!

Ведь я сразу вспомнил молодого пляжебега, за первым полётом которого наблюдал. Он вовсе не летел по-настоящему! Он лишь расправил крылья и больше ими не двигал. Но этого вполне хватило, чтобы превратить его падение из гнезда на головокружительной высоте в изящное спиральное планирование. Он не летел, он планировал.

«В эйдернорнском воздухе вообще всё может летать!» — утверждал Флорестан де Сиело. И ещё: «У вашего плаща наверняка хорошая лётность!» Вот о чём хотел напомнить мне Квиквигг!

Мой плащ! Мой роскошный штормовой плащ на любую погоду, оклеенный перьями пляжебега! Теперь он мог стать моим летающим ковром — правда, на свой вывернутый лад. Если мне удастся ухватить когтями на ногах оба его конца, а руками схватить его слева и справа и расправить как можно шире — скопится ли под ним воздух и надует его, словно парус? Это же должно резко замедлить моё падение, как раскрытый зонтик. Падезонт — точно, вот подходящее слово. Это, мой лучший друг Хахмед, был лучший МИФОрезов ГЕниальный БЛИЦ, какой посетил меня на этом острове! Хотя на самом деле обязан я им другому.

Но одно я могу тебе заверить: в свободном падении куда труднее ухватить когтями рук и ног развевающийся над головой плащ в нужных местах и расправить его, словно парус, чем может показаться по рассказу. Должно быть, я выглядел как безумец, борющийся сам с собой, пока в отчаянии пытался мёртвой хваткой схватить собственную одежду. Несколько раз мне удавалось ухватить это бешено хлопающее нечто когтями — но столь же часто оно снова выскальзывало. И всё это время я раз за разом кувыркался и вопил как резаный! Я избавлю тебя от литании проклятий и ругательств, которые при этом из меня извергались, мой дорогой! Я выгибался, выворачивался и завязывался узлом вместе с плащом, а дважды чуть не задушил себя. Но наконец мне удалось одновременно ухватить когтями все четыре стратегически важные точки плаща!

Руки и ноги у меня дёрнуло, а в ушах грохнуло, когда воздух подо мной внезапно скопился и раздул мой плащ, словно парус. От грубого рывка концы плаща чуть снова не вырвало у меня из когтей, но на этот раз я держал их со всей силой, которой успел напитаться за последние недели в эйдернорнской атмосфере. Я вцепился в оперение так же, как некогда вцеплялся в поручень «Квопеда» или в лестницу Чёрной Свечи.

Плащ надо мной больше не хлопал и не трещал, а сохранял устойчивую форму натянутого паруса. И тут я действительно перешёл в спиральное планирование. Почти без моего участия законы физики сделали так, что траектория моего полёта пошла уже не круто вниз, а по длинной и широкой нисходящей спирали. Я испустил экстатический победный вой.

— Пляжебег! — закричал я. — Пляжебег! — Никогда бы я не подумал, что эта надоедливая и назойливая птица когда-нибудь приобретёт для меня столь судьбоносное значение.

Лишь пробив последнюю тонкую пелену вуалевых облаков, отделявшую меня от нижнего слоя воздуха над островом, я понял, сколь роковым в конечном счёте окажется для меня это спиральное планирование, призванное стать моим спасением. Ибо теперь я мог точно разглядеть, что меня ожидает. Я надеялся, что во всяком случае упаду в море. Но чем дальше я планировал вниз, тем менее вероятной становилась эта перспектива. Я находился точно над границей воды и суши, и, если мысленно продолжить нынешнюю траекторию полёта, выходило, что я вовсе не упаду в океан. Не упаду и на пляж или отмель, что тоже могло бы смягчить посадку. К счастью, и не в город, где я, вероятно, переломал бы себе все кости о крыши или булыжную мостовую. Нет, ничего подобного — с величайшей вероятностью я должен был приземлиться в гавани. А это, пожалуй, было самое неподходящее место для посадки, какое я только мог себе выбрать.

Ибо там меня ждали корабли. Целый флот пассажирских и торговых судов, рыбацких лодок и яликов, клиперов и шхун, которые из-за урагана столетия всё ещё стояли там на якоре плотными рядами в ожидании ремонта. Все эти корабли с мачтами, чьи острия тянулись мне навстречу, словно копья и пики вражеского войска. При приближении эта гавань с моей точки зрения выглядела как лес мясных шампуров или гигантская доска с гвоздями.

Я беспомощно описал ещё два нисходящих круга — и вот настал этот миг: я оказался на уровне самых высоких мачт. Я пролетел над дюжиной с лишним из них, не коснувшись. Первый кончик мачты, задевший меня, принадлежал огромной четырёхмачтовой барке и распорол мне штанину, но, к счастью, больше ничего. Матрос, сидевший в смотровой корзине корабля, ошеломлённо проводил меня взглядом, когда я с визгом пронёсся мимо. Его недоверчивого лица я, вероятно, не забуду никогда.

Следующая задевшая меня верхушка мачты принадлежала среднему трёхмачтовику. Она распорола мою прекрасную жилетку поперёк груди, словно изящным выпадом шпаги, но тело моё тоже пощадила. Третья верхушка мачты, принадлежавшая всего лишь небольшой шхуне, нанесла наибольший урон. Она покончила с моим драгоценным парусом — плащом из пляжебега — и ровнёхонько разорвала его надвое.

На этом мой планирующий полёт внезапно закончился. Но лететь мне оставалось уже недалеко, и мне невероятно повезло: я не врезался в палубу корабля и не ударился о борт, а нырнул в ледяную воду гавани — под крутым углом, ногами вперёд.

Плюх!

Хотя удар отдался болью во всём теле, словно меня оглушительно хлестнула гигантская ладонь, хотя я так глубоко погрузился в гавань, что коснулся дна, хотя рот и нос у меня были набиты морской водой и ряской, которыми я булькал, — всё же этот прыжок в воду принадлежит к величайшим счастливым мгновениям моей жизни. Я был жив! После падения с высоты не менее десяти километров! Меня не размозжило и не насадило на что-нибудь — я всего лишь промок.

Я тут же оттолкнулся от дна гавани и вынырнул на поверхность, где в панике стал жадно ловить воздух. Едва я кое-как перевёл дух, как ноздри мои неудержимо защекотало. Моя аллергия на морскую воду! Но на этот раз мне удалось сдерживать чихание, пока я не догрёб несколько метров до причальной стены и по скользкой лестнице на нетвёрдых ногах не выбрался на сушу. Лишь тогда я дал волю могучему приступу чихания. Аллергией не властен управлять никто, но со временем учишься с ней обходиться.

Гавань была полна суетливых людей, но никто не обратил внимания на мою авантюрную и эффектную посадку. Все боролись с собственными бедами. Ибо за время моего недолгого отсутствия на острове, очевидно, многое произошло.

Эйдернорнцы, курортники и туристы, матросы и береговые гномы, дети и взрослые — все они возбуждённо бегали и кричали, смешавшись в одну толпу. Многие пытались попасть на одно из повреждённых судов, хотя ни одно ещё не вернуло себе мореходность. У большинства не было даже новых парусов. Береговые гномы старались навести порядок, удержать людей от захвата кораблей и успокоить их, но совершенно не справлялись с положением. Над городом на многие километры в небо вздымался исполинский чёрный столб дыма. Не нужно было быть геологом, чтобы догадаться: он исходил от Нумаци, который, по-видимому, извергся, пока я путешествовал сквозь облако. Лаву он, кажется, пока ещё не изрыгал, но воздух пах гарью и серой, а мелкие хлопья пепла сыпались вниз, как серый снег.

Некоторое время я стоял на холодном ветру в насквозь мокрой одежде и глядел на хаос, пока не понял, что вот-вот заработаю себе смерть. Мне срочно требовалась сухая одежда, поэтому я оторвался от этой лихорадочной суеты и направился к ближайшему отелю. Кроме того, мне ещё предстояло спасти семейство гумдуделей.

По дороге мне навстречу попадалось всё больше взбудораженного народа, большей частью в светлой панике; дети кричали и плакали. Звонили штормовые колокола, хотя шторм был, вероятно, наименьшим из того, чего следовало опасаться.

Незадолго до того, как я добрался до отеля, начался град. Даже по эйдернорнским меркам это был не обычный град, против которого помог бы градовый шлем. Внезапно посыпались толстые яйцевидные глыбы льда величиной с арбуз и с ударной силой пушечных ядер. На улицу, по которой я бежал, их упало не так уж много, может, с полдюжины. Но последствия были ужасны. Одна угодила в кузов ехавшей кареты и разнесла его вдребезги. Другие с грохотом врезались в окрестные крыши, так что черепица так и летела во все стороны. Одна со звоном разбила большую витрину и осталась лежать, дымясь, в выставочном окне. Проходя мимо, я сразу понял, что это такое. Это были те же градины, которые я видел в этих переулках ещё несколько недель назад. Те же самые, что лежали в зале облакопауков. Это были яйца облака, которые оно теперь низвергало дождём.

Лишь теперь я впервые с тех пор, как спасся от него, осмелился подольше и внимательнее взглянуть на чудовище вверху. Облако там колыхалось и клубилось сильнее, чем когда-либо. Мысль о том, что Квиквигг всё ещё находится у него в самой середине, едва не разорвала мне сердце. Что с ним случилось? Выполнил ли он свою задачу? Облако стало густо-чёрным, чернильным: его тёмный пар теперь смешивался с громадным дымным столбом Нумаци, который прямо в него вторгался и питал его вулканическими частицами из недр планеты. Казалось, от этого чудовище с каждой минутой становилось всё больше, могущественнее и опаснее.

Пока что я испытал облегчение, войдя в гостиничный вестибюль и вообразив, будто над головой у меня прочная крыша. Но и здесь всё пребывало в великом смятении. Небельхаймец-консьерж, заламывая руки, пытался успокоить встревоженных постояльцев, столпившихся у стойки.

— Это лишь временное сейсмическое раздражение! — вновь и вновь выкрикивал он. — Икота вулкана, и ничего больше. Нет никаких причин для беспокойства!

— А вот я другого мнения, — возразил я, вырвав ключ от своего номера из его зябких тонких пальцев. Затем я, всё ещё насквозь мокрый и дрожащий от холода, взбежал по лестнице к себе.

Я успел как раз вовремя. Едва я открыл дверь, мне навстречу уже донеслось отчаянное пищание гумдуделей. Давка в террариумах стала столь ужасной, что на стёклах появились первые трещины. Флейтящие земноводные лежали там слоями, вплотную друг к другу, отнимая друг у друга воздух.

Ещё прежде чем переодеться, я должен был спасти моё многочисленное семейство гумдуделей от удушья. Немедленно, терзаясь виной и упрёками к себе, я принялся эвакуировать измученных животных из их стеклянных темниц. Я выложил всех гумдуделей на большую простыню и позволил им для начала перевести дух. Тем временем я переоделся. Потом завязал простыню над ними в большой мешок.

Затем я занялся всеми письмами, записными книжками и набросками — их я никак не мог бросить. Я взял водонепроницаемую капитанскую сумку, которую приобрёл в лавке выброшенных морем вещей на Косом Ряду, набил её доверху, тщательно закрыл и привязал к спине. Затем взвалил на плечо мешок с гумдуделями и навсегда покинул свой номер. Мои чудесные клёперы пришлось, увы, оставить: теперь уж точно какое-то время не будет ни одной партии в кракенфик. Затем я расплатился с консьержем, отдал ему ключ и напоследок дал добрый совет:

— Ваши часы остановились, — сказал я. — Уже не без пяти двенадцать. Они давно пробили тринадцать. — Он посмотрел на меня так, словно в моих собственных часах не просто разболтался винтик, а лопнула пружина.

За отелем проходил сточный канал, который, как и многие другие, тёк через весь Эйдергард в море. Гумдудели были земноводными, а земноводные всегда находят дорогу — с моря на сушу или с суши в море. И повсюду чувствуют себя как дома: и над водой, и под водой. Большего я для них сделать не мог. Их шансы выжить теперь были гораздо лучше моих. Они были мне поистине добрыми друзьями, хотя мы происходили из самых разных миров и даже не говорили на одном языке. Я махал им вслед, терзаемый жестокой болью разлуки и не без слёз, пока они, флейтя и йодля, плыли вниз по каналу и наконец навсегда исчезли у меня из виду за поворотом.

Затем я побежал к гавани, чтобы выяснить, есть ли у меня хоть какой-то шанс покинуть остров на спасительном корабле. Особо большим я его не считал. Я ведь знал, что суда в гавани ещё не были мореходны и вообще не могли выйти в море, но попытаться было необходимо. По-хорошему, я уже давно должен был умереть, так что мог ещё раз попытаться пожить хоть немного.

Улицы вокруг отеля теперь почти опустели: вероятно, все устремились к гавани. Чудовищный дымный столб вулкана и отсюда был пугающе хорошо виден, а серый снег из недр планеты стал почти чёрным. Земля с интервалом в несколько минут слегка содрогалась. Повсюду я видел большие лужи серой воды, оставленные исполинскими градинами. Их вид тревожил меня сильнее, чем если бы они всё ещё лежали там невредимыми. Куда исчезло то, что находилось внутри них? Эта мысль не шла у меня из головы.

Когда я свернул в портовый квартал, навстречу мне густым потоком хлынули беглецы. Неужели я выбрал неверное направление? Может, по какой-то причине разумнее было бежать в глубь острова и спрятаться под лавовой глыбой?

Тогда я увидел первого облакопаука. Он возвышался над рядом домов: несколько его ног были вонзены в улицу, другие — во дворы. Оставшимися туманными конечностями он выдёргивал черепицу из крыш. Когда одна из дыр стала достаточно большой, он вырастил из своего серого тела тонкий водяной смерч, ловко просунул его в отверстие — и втянул в себя кричащих жильцов. Всё произошло с такой захватывающей дух быстротой, что я даже не сумел отвести взгляд.

Облакопаук издал рокот, похожий на близкий гром и уже знакомый мне по его сородичам в облаке. От этого звука невольно втягиваешь голову в плечи и бежишь, спасая жизнь. Мне больше всего хотелось присоединиться к паническим крикам людей, вместе со мной ставших свидетелями этого ужасного события. Но я оторвался от них и поспешил дальше, против потока беглецов, вглубь новых владений облакопауков.

Так вот что находилось в граде: существа облака, которых оно взращивало в своих недрах и теперь посылало на Эйдернорн. Растаявшие градовые яйца, которые я видел несколько недель назад возле отеля, были ещё пусты или недоразвиты — возможно, это был всего лишь пробный запуск в подготовке к большой мобилизации. Но теперь они оказались наполнены, и выводок внутри после оттаивания молниеносно развивался в этих огромных чудовищ.

Теперь почти на каждой улице я видел облакопауков, усердно сдиравших крыши с домов и выискивавших внутри добычу. Другие охотились на эйдергардцев, успевших вовремя покинуть свои жилища, чтобы прикончить их на улице. Их способ охоты был прост, но действенен: многочисленными длинными ногами они окружали жертв, которых без труда превосходили в скорости. Затем они выпускали из своих туманных тел длинные толстые вихри, одновременно похожие на торнадо и щупальца, и втягивали добычу в себя так, словно смакуя, — особенно из-за звуков, которые издавали эти чудовища.

Мысль о «Квопеде» влекла меня к гавани. Я ведь не забыл, что сообщил мне один матрос во время одной из прогулок по гавани: если хоть какое-нибудь судно и будет готово к плаванию раньше срока, то это должен быть «Квопед», чтобы хотя бы вновь наладить жизненно важное почтовое сообщение с материком.

Я знал, где он стоял на якоре, и знал дорогу по улицам и переулкам, ведущим в эту часть гавани. Но между мной и «Квопедом» лежала ещё половина портового квартала, где бесчинствовали облакопауки. Они шествовали по улицам, словно новые властители завоёванного города; смерть и разрушение отмечали их путь. Новые чудовища появлялись непрерывно, потому что облако без конца проливало дождём свои яйца. Я видел, как особенно крупное яйцо пробило крышу дома; всего несколько мгновений спустя из дыры выглянул паучий щупалец и принялся срывать вокруг черепицу. Росли они с бешеной быстротой!

Когда я вышел на улицу, где находилась рыба-факел, я увидел, как особенно громадный экземпляр всасывает отчаянно ржущее животное. Карету, к которой оно было запряжено, он оставил без внимания, а кучер укрылся в дверях дома.

Я продолжал жаться к стенам, хотя так продвигался лишь очень медленно. По-видимому, пауки предпочитали нападать на большие группы, двигавшиеся посреди улиц и переулков. Какими чувствами они при этом ориентировались, определить было невозможно. Ничего похожего на глаза у них во всяком случае не имелось.

Когда я был уже почти у гавани, я увидел на усеянной кровельной черепицей и осколками стекла улице облакопаука, охотившегося на берегового гнома. Казалось, он играл с ним в кошки-мышки и наслаждался его отчаянными попытками спастись. Своими многочисленными тощими ногами он соорудил посреди улицы клетку вокруг жертвы, но гному всё же удалась последняя попытка бегства: он проскользнул между двумя ногами, стоявшими недостаточно близко друг к другу. Вместо того чтобы бежать прочь, гном с отчаянной храбростью бросился в узкий уличный сточный канал и нырнул, вероятно, в смутной надежде исчезнуть таким образом из поля восприятия облакопаука. Береговые гномы хорошо ныряют и могут долго задерживать дыхание под водой.

Но облакопаук был охвачен охотничьей лихорадкой и не позволил этому отвлечь себя от добычи. Он подковылял к каналу, широко расставил над ним ноги и принялся неторопливо раскачивать из стороны в сторону своё облачное тело — быть может, таков был его способ обнаруживать добычу под поверхностью воды, каким бы отвратительным чувством облакопаука он ни пользовался. Затем он вырастил из тела маленький тонкий туманный вихрь — вызывающе медленно и размеренно. А потом всё произошло с молниеносной быстротой. Вихрь вдруг стал толще и длиннее и с быстротой удара хлыста стремительно вытянулся вниз, в канал. Чудовище, по-видимому, хорошо прицелилось, потому что я отчётливо увидел, как силуэт гнома всплыл из пенящейся воды, был втянут в туманный вихрь и наконец исчез в облачном теле. Это было больше, чем я мог вынести.

Я хотел отвернуться от ужасного зрелища, как случилось нечто странное. Облакопаук начал шататься. Сперва я подумал, что, возможно, это относилось к его пищеварительному ритуалу, но тут несколько его ног подломились. В то же время он продолжал засасывать вихрем всё новую воду, но чем дольше это длилось, тем сильнее мне казалось, что делает он это не по собственной воле, а попросту не может остановиться. Он издавал жуткие булькающие звуки, его серое тело всё больше раздувалось и в конце концов, казалось, стало слишком тяжёлым для тонких ног. Он бесцельно шатался над каналом, и ноги его одна за другой подламывались.

Затем он лопнул, словно невидимый клинок распилил надвое середину его раздувшегося тела. Из него хлынула омерзительная смесь сточных вод и внутренностей облакопаука — вместе с гномом, который рухнул на землю. Наконец облакопаук полностью обвалился. Оставшиеся ноги одна за другой подломились, затем он с глубоким бульканьем повалился набок, как срубленное дерево, и рухнул в поток. Верхняя часть его тела сложилась, словно воздушный шар, из которого выпустили воздух. В конце концов сточный поток понёс его обмякшие останки, как пустой мокрый мешок из-под муки: больше от него ничего не осталось.

Я подбежал к гному, который неподвижно лежал в омерзительном месиве и больше не шевелился. Легендарной живучести береговых гномов и их способности необычайно долго задерживать дыхание в этом случае, по-видимому, не хватило. Лишь теперь я узнал Живую Татуировку на его лбу. Это был кладбищенский садовник, показавший мне на островном кладбище Говорящие Надгробия. Меня одолели горе и бессильная ярость. Я не знал, что делать дальше.

Тут я заметил, что Живая Татуировка гнома шевелится. Возможно ли это, если он уже мёртв? Я понятия не имел, умирает ли Живая Татуировка вместе со своим носителем, но принял это за знак того, что кровь в нём ещё пульсирует, а жизненные функции не угасли окончательно. Я тотчас принялся за попытки реанимации. Я совершенно не знал, как это делается, — просто прижал обе ладони к его грудной клетке и стал выдавливать воду из лёгких качающими движениями. К моему великому изумлению, это и впрямь сработало: из его губ хлынула струя серой жидкости. Сначала он захрипел, потом закашлялся и наконец приподнял туловище и вырвал себе на грудь. Значит, всё-таки знаменитая живучесть береговых гномов!

Он выбрался из гадкого месива и кое-как очистился водой из канала. Затем молча пожал мне руку, от чего я предпочёл бы отказаться, потому что перед тем этой же рукой вычищал из одежды остатки внутренностей облакопаука. Наконец он снова бросился в гущу событий, побежав туда, откуда доносился самый сильный шум. Я продолжил путь к гавани.

Вот что я узнал, мой лучший Хахмед: облакопауки не переносили эйдернорнской воды. С того мгновения, как облакопаук соприкоснулся с водой из канала, его судьба, казалось, была решена. Он утратил контроль над своими телесными функциями и вынужден был пить её, пока она его не погубила. Неужели это тоже была аллергическая реакция — как столь многое на этом якобы таком здоровом острове?

Что ж, в моём тогдашнем положении это открытие помогало мне до обидного мало. Пока облакопауки не соприкасались с эйдернорнской водой, они оставались опасными, чудовищными и непобедимыми созданиями, какими и были. А в местности, через которую мне теперь предстояло пробираться, ими так и кишело. Я по-прежнему искал защиты у домов, даже проходил через пустые дома и руины с открытыми дверями или окнами, бежал через задние дворы и маленькие сады. Повсюду я видел удручающий размах разрушений, а отовсюду слышал пугающий шум событий, происходивших на улицах и площадях, свидетелем которых мне, к счастью, не пришлось стать: страшные всасывающие и чавкающие звуки, издаваемые облакопауками, громовое урчание из их тел и предсмертные крики жертв — всё это теперь раздавалось непрестанно.

По-настоящему прочный дом может защитить почти от любой непогоды. Но что, если погода в образе облакопаука способна проникнуть в твой дом, сорвав крышу? Если она может пробраться через дымоход?

В панике я шарил по своим просторным карманам в поисках предмета, которым мог бы защититься. Но нашёл только Нахтигаллеровский термометр земной лихорадки. Несмотря на своё отчаянное положение, я рассмеялся. Что мне с ним делать — мерить облакопаукам температуру? Я удручённо отшвырнул его прочь. Я был безоружен.

Подземные толчки с всё более короткими промежутками и всё большей силой сотрясали здания, заставляя звенеть окна, дребезжать посуду, плясать мебель и скрежетать каменную кладку. В Эйдергарде, совершенно очевидно, не осталось больше ни одного безопасного места.

Когда я хотел выйти из пустого дома, я как раз вовремя заметил на улице облакопаука, превосходившего своих сородичей размерами как минимум на треть. Я немедленно отступил обратно в дом и продолжил наблюдать за ним через разбитое окно. Цветом он был значительно темнее остальных, почти чёрный. И его громоподобный гул был глубже и громче. Из него непрерывно лил дождь, по-видимому липкий. Я видел группу беглецов, которые намертво приклеились к большой луже этой жидкости. Затем случилось нечто, что даже после всего увиденного и пережитого мной за последние часы ещё поразило и жестоко потрясло меня. Облакопаук широко расставил ноги над группой и окружил её ими. Некоторое время я слышал лишь отчаянные возгласы и крики пленников, потом внутри облакопаука так загрохотало и засверкало зарницами, как я не видел ни у одного другого. На пугающее мгновение он изнутри озарился столь ярко, что мне почудились его чужеродные органы, а также силуэты жертв, которых он уже поглотил. Потом он грянул чудовищным громом, и пучок ослепительных молний ударил из его чёрного тела вниз, в маленькую группу отчаявшихся. Я услышал ужасное потрескивание и шипение, почуял запах горелого мяса и резкий, пронзительный аромат озона, а затем увидел, что все его жертвы лежат в луже — обгоревшие, причудливо скрюченные и обугленные; некоторые ярко пылали.

Облако издало гром, который я могу назвать лишь торжествующим. Шествуя прочь, оно уронило большое замороженное яйцо, затем ещё одно. И ещё одно. Все три тотчас начали дымиться и оттаивать. Ничего более потрясающего оно, на мой взгляд, совершить не могло, мой лучший Хахмед! Ибо тем самым королева облакопауков продемонстрировала, что способна самостоятельно размножаться независимо от облака и обеспечивать продолжение своего вида. Ничего более гибельного для нашего континента я не мог себе представить.

Поэтому я предпочёл воспользоваться задним выходом и через сад выбежал в переулок по другую сторону квартала. Когда я хотел там выйти наружу, то налетел на стену льда. Зрелище было настолько поразительным, что я, пожалуй, испугался бы, не сошёл ли с ума, если бы телом не ощущал жестокий холод льда. Из стены доносились чудовищный скрежет и треск — и тут она сдвинулась!

Даже прежние встречи с морозокрысами не могли подготовить меня к подобному, потому что столь гигантского экземпляра я ещё никогда не видел. Я даже не подозревал, что они способны вырастать такими огромными! Ибо это и впрямь была морозокрыса: она с грохотом и треском проползла мимо меня, высотой с трёхэтажный дом и длиной в целый уличный квартал.

Подобно тающему леднику или потерпевшему крушение айсбергу, мёрзлое чудовище продиралось через этот квартал Эйдергарда, где ещё недавно стояли уютные капитанские домики, оживлённые трактиры, мастерские и лавки. Теперь здесь громоздились груды обломков: кирпичи, балки фахверка, расщеплённая дранка и осколки стекла. Запах морозокрысы был почти невыносим. От неё зверски воняло дохлой рыбой, океанской гнилью и разложившимися водорослями. В её дыхании смешались запахи всевозможных морских обитателей — тюленей, криля и китового жира, аромат всех форм морской жизни, какие она когда-либо поглотила.

Как ни странно, при виде этого чудовищного создания я почти не испытывал страха — лишь безграничное изумление. Морозокрыса двигалась медленнее лавового потока и совершенно мной не интересовалась. Лишь изредка её судорожно передёргивало, и тогда в её ледяном теле впечатляюще трещало и грохотало. Когда море становится для морозокрыс слишком тёплым, они выходят на сушу. Вот почему она была здесь. Только выйдя на разрушенную улицу, я заметил всех береговых гномов, которые бесстрашно втыкали железные копья в морозокрысу.

Почему чудовище в таком состоянии казалось столь малоопасным, я понял, увидев огромные жабры на его боку: они судорожно качались и отчаянно трепетали. Это и впрямь было совершенно беспомощное создание, не опаснее выброшенного на берег кита. В воде морозокрысы, возможно, были самыми опасными обитателями океана, но на суше становились совершенно беззащитны, едва у них заканчивался воздух. А это, по-видимому, неизбежно происходило, если они забирались слишком далеко на сушу. Громкое хриплое дыхание и судорожное сопение морозокрысы вызывали жалость. Береговые гномы довершали дело: похоже, они точно знали, в какие чувствительные места вонзать копья, чтобы отнять у чудовища последние жизненные силы. Морское чудовище едва не вызвало у меня сострадание. Я оставил его вместе с береговыми гномами, продолжавшими своё жестокое, но необходимое дело.

Наконец я услышал гавань — вернее, множество корабельных колоколов, звонивших странно неровно. Никогда прежде их трезвон не был таким хаотичным и многоголосым. Когда я наконец свернул в Косой Ряд, я понял, что должно было случиться. Новое, и на этот раз более сильное моретрясение вызвало приливную волну, куда более разрушительную, чем та, что мне уже довелось пережить. Она не только повредила, перевернула вверх килем или потопила множество кораблей в гавани, но и полностью затопила Косой Ряд. Многие лавки были совершенно разрушены, витрины и двери вдавлены внутрь. Отхлынувшая вода всё ещё стояла на набережной по колено, обломки судов и маленькие лодки застряли в витринах. Гавань превратилась в сплошное поле обломков. Но ещё больший ущерб нанесла огромная морозокрыса, последовавшая за приливной волной. Она проложила полосу разрушений: начала с кораблей, которые перемолола в гавани, затем прошла через несколько домов Косого Ряда, просто продавившись сквозь них, и добралась до расположенного за ним портового квартала, где разбила целые улицы, прежде чем береговые гномы положили конец её слепому, яростному разрушительному походу.

Далеко в глубине гавани я различил «Квопед» Старый морской ветеран, насколько я мог судить, оказался единственным кораблём, который хоть сколько-нибудь пережил новые катастрофы, и уже поднял первый небольшой парус. По-видимому, нескольким счастливчикам удалось попасть на борт и привести корабль в мореходное состояние: я видел, как поднимали ещё один парус и как повсюду на палубе кипела работа.

Меня охватило сильное беспокойство. Как мне отсюда добраться до «Квопеда» прежде, чем он снимется с места и выйдет из гавани? Это было почти невозможно. Между мной и кораблём лежала не только гавань с водоворотами отступающей воды, но и поле обломков из сцепившихся друг с другом судов и частей кораблекрушений, опасно шевелившихся и сталкивавшихся. Плыть было нечего и думать. В отчаянии я огляделся.

Мой единственный шанс покинуть остров состоял в том, чтобы на одной из небольших вёсельных лодок, бесхозно покачивавшихся на остатках воды приливной волны посреди улицы, добраться до «Квопеда» Недолго думая, я побрёл к одной из них и, не без труда, взял её на абордаж. Лишь оказавшись внутри, я понял, что она снабжена шестью с лишним вёслами и одному человеку грести на ней очень трудно. На этом моя попытка бегства естественным образом пришла к концу. Я покорился судьбе и остался сидеть в лодке, словно парализованный. С тоской я наблюдал за группой трилобитоулиток, плывших через гавань от береговой набережной к открытому морю. Амфибией надо быть! Я вспомнил о гумдуделях. Где же они теперь?

Внезапно голоса вырвали меня из меланхолических раздумий. Я обернулся и увидел четырёх вооружённых копьями береговых гномов, шагавших ко мне по воде. Только когда они добрались до моей лодки, я узнал в одном из них того, кого недавно вернул к жизни. Гном, по-видимому, тоже меня узнал. Судя по его жестам, он объяснял остальным на густом островном наречии, что обязан мне жизнью. Затем он спросил, как я себя чувствую. После того как я объяснил ему, что тщетно пытался добраться до «Квопеда», он отдал другим береговым гномам приказ, и все они без лишних вопросов тут же прыгнули ко мне в лодку и налегли на вёсла.

Кто никогда не видел, как гребут береговые гномы, тот вообще ничего не знает об этом способе передвижения по воде. Они запели песню, знакомую мне по незабываемому вечеру с процессийными крабами и моей первой встрече с морозокрысой, а затем быстро погребли через обломки гавани — так же, как их сородичи провезли меня через льдины Эресунда. Правда, здесь продвигаться было несколько труднее, но могучие гномы своими железными копьями отталкивали с пути одно препятствие за другим, и мы двигались на удивление быстро. Всё же надежды у меня было мало: «Квопед» явно собирался покинуть гавань. Подняли ещё один парус, я услышал команды, несомненно означавшие выход в море. Береговые гномы, умевшие истолковывать эти знаки, налегли на вёсла ещё яростнее. Особенно упорным препятствием оказалась потерпевшая крушение бригантина, плывшая в воде вверх килем, но в конце концов гномам удалось оттеснить её своими шестами в сторону, и перед нами открылся свободный путь к «Квопеду».

Когда мы подгребли достаточно близко к кораблю, мы дали знать о себе громкими криками. Несколько тревожных мгновений ничего не происходило. Затем я увидел матроса, но тот сразу же исчез. Вскоре у поручня появились две фигуры. Одна из них была капитаном, с которым я познакомился ещё по дороге сюда. Другой, к моему удивлению, оказался доктор Тефринт де Бонг.

Вскоре вниз спустили трап, по которому я смог подняться на «Квопед» Береговых гномов никакими доводами не удалось убедить взойти со мной на спасительный корабль. Я настойчиво объяснял им, что Эйдернорн обречён на гибель и это их единственный шанс выжить. Но они упрямо твердили: их место на острове, где они должны исполнить свой проклятый долг. Пока я карабкался наверх, они, весело распевая, погребли обратно через разорённую гавань. Навстречу устрашающему дымовому столбу Нумаци.

На борту «Квопеда» меня ожидал не один де Бонг, а все тройняшки: Тефринт, Мануоло и Боханн. Вместе с капитаном они встретили меня.

Доктор начал разговор. — Какой сюрприз и какая радость! — воскликнул он, раскинув все четыре руки. — Честно говоря, вы — последний человек, которого я ожидал здесь увидеть. Разве вы не должны быть там, наверху, в облаке, на борту сфероныряльщика Флорестана де Сиело? Что-то пошло не так?

— Всё вышло несколько иначе, чем предполагалось, — ответил я. — Значит, вам известны планы смотрителей маяков? Нефеления упоминала мне, что она…

— Должен, к сожалению, признаться, — перебил меня Тефринт, — что в некоторых ваших приключениях на Эйдернорне мы были замешаны куда сильнее, чем давали вам понять. Не с самого начала нашего знакомства, но со временем всё больше и больше. Нам, к сожалению, приходилось играть свои роли, но уверяю вас: всё служило великому делу.

— Теперь мне это ясно, — ответил я. — Я не держу зла.

— Очень хорошо! — сказал доктор де Бонг. — Это я сообщил смотрителям маяков о вашей аллергической реакции. Боханн рассказал им о ваших поразительных талантах в кракенфике. А Мануоло — о примечательном происшествии в своей мастерской. Оба кивнули.

— Не одна только Нефеления сделала из этого свои выводы. Простите нас за весь этот спектакль и фокусы, которые нам пришлось пускать перед вами. Но на кону стояло нечто очень большое, и с самого начала мы не понимали, какова ваша истинная роль во всём этом. Вы и сами устроили несколько сюрпризов и неожиданных поворотов.

— Все здесь на борту — союзники смотрителей маяков? — спросил я.

— Более или менее, да, кроме матросов. На «Квопеде» находится круг избранных, которые уже давно посвящены в планы смотрителей маяков и помогали им: аптекари, врачи, химики, ремесленники, алхимики… Вот награда за нашу верность. Нам разрешено покинуть остров, прежде чем начнётся последний фейерверк.

— Вы и правда были в облаке? — спросил Боханн. — И как же тогда добрались сюда?

Я в сильно сокращённом виде рассказал троим де Бонгам о том, что случилось со мной в облаке, а затем в Эйдергарде. Лишь тогда я осознал, насколько невероятно всё это должно было звучать.

— Вы настоящее дитя удачи! — воскликнул доктор де Бонг и захлопал всеми четырьмя руками. — Вам пора наконец это принять и распрощаться со своей ипохондрией. Это лишь пустая трата времени.

— И вы союзник воздушного царства над Эйдернорном, — добавил Боханн. — Я знаю это ещё с ваших успехов в кракенфике. А теперь вы даже умеете летать.

— Когда мы выйдем в море? — спросил я капитана.

— Мы делаем всё возможное, чтобы как можно скорее привести корабль в мореходное состояние, — ответил он. — Это займёт ещё недолго.

Его прервали возбуждённые крики с левого борта. Большинство пассажиров стояло у поручней, они говорили все разом и взволнованно указывали в сторону Косого Ряда.

Я одолжил у одного из матросов подзорную трубу, чтобы составить себе как можно более точное представление о происходящем. Увиденное повергло меня в величайшую тревогу: один из облакопауков покинул портовый мол и двигался в нашу сторону. Он делал это, перешагивая своими длинными конечностями с одного обломка на другой и так ловко балансируя на них, что не соприкасался с водой. Я сразу заметил, что это одна из королев. Она быстро приближалась. Её целью, совершенно очевидно, был «Квопед».

— Это одна из их королев, — немедленно сообщил я остальным. — Они крупнее и опаснее. Очевидно, она пытается добраться до нашего корабля.

— Выбирать якорь! — находчиво крикнул капитан.

— Невозможно, чтобы она добралась до «Квопеда»! — заявил один из пассажиров. — Мы больше чем на корпус корабля от последней части обломков. Таких длинных ног у неё всё-таки нет. Она нас уже не догонит. Разве что умеет плавать.

— Это уж точно невозможно, — пояснил я ко всеобщему успокоению. — Вода этим существам совершенно не по нраву.

— Поставить все паруса! — крикнул капитан. — Немедленно выходим в море.

Когда я снова взглянул на облакопаука, подзорная труба мне уже не требовалась. Он уже преодолел половину пути до нас — так ловко и артистично, что это почти походило на танец.

Заворожённые и одновременно охваченные тревогой, мы наблюдали это невиданное зрелище, словно явившееся из кошмара. В воздухе между двумя частями обломков облакопаук выделывал изящные пируэты, придававшие его телу вращательный импульс, который уносил его по воздуху значительно дальше, чем позволил бы простой прыжок. Это был совершенно новый способ передвижения: ни одному другому существу нашего континента не удались бы столь дерзкие скачки. Очевидно, облакопаук мог по желанию менять плотность своего тела, становясь лёгким, как воздух, и паря невесомо, словно семя одуванчика. Мягко приземлившись, он протанцовывал по нескольким небольшим лодкам, плывшим вверх килем, или молниеносно пробегал по корпусу опрокинутой шхуны, лежавшей на боку. Однажды он использовал для промежуточной посадки несколько связанных бочек — всё, что плавало на воде, служило ему средством передвижения. Это и впрямь был вид живых существ, наделённый способностями и силами, какими до сих пор не обладало ни одно замонийское создание. В одном Нефеления была совершенно права: если они распространятся, то вскоре подчинят себе весь наш мир. Ничто не дало мне яснее ощутить этот ужасающий факт, чем эти дерзкие и изящные танцующие прыжки облакопаука над водой гавани. Вероятно, он и не знал, насколько опасна для него стихия под ним! Иначе, быть может, вовсе не отважился бы на эти прыжки. Существо из воды, единственным противником которого в этом мире была сама вода.

Мы все затаили дыхание, когда паук опустился на обломок, находившийся ближе всего к «Квопеду», и в то же мгновение вновь оттолкнулся, чтобы достичь цели; по кораблю, который должен был нас спасти, прокатился общий вопль ужаса. Облакопаук поплыл к нам причудливо очерченным, несомым ветром облаком тумана, неумолимый, как злой морской дух. Когда первые щупальца достигли корабля и присосались к поручням, несколько человек на борту снова закричали от ужаса. Затем чудовище энергичным рывком подтянуло за собой остальное облачное тело — и вот уже оно было на борту. Среди команды и пассажиров вспыхнула неприкрытая истерия. Королева, почти такая же большая, как наша фок-мачта, приземлилась на «Квопеде». Торжествующий грохот из её недр не оставлял сомнений: она считала себя новой владелицей корабля.

Пассажиры бестолково заметались; некоторые пытались укрыться внизу, а один в величайшей панике даже прыгнул в воду. Несколько отважных матросов схватили абордажные крюки и гарпуны, чтобы сдерживать чудовище.

Облакопауку же, для которого мы были не более чем несколькими взбудораженными насекомыми, всё это было безразлично. Он лишь некоторое время неуклюже вышагивал на длинных ногах и словно между прочим разодрал своими вихрями один из больших парусов, будто осматривал новое владение.

Ещё до того, как капитан успел отдать какие-либо приказы, пятеро самых храбрых матросов атаковали паука своим самодельным оружием. Один привычным и мощным броском всадил в него гарпун. Другой попытался отрубить абордажной саблей одно из его щупалец. Трое остальных старались опутать буксирной сетью нижние конечности, чтобы заставить его споткнуться.

Но все эти попытки потерпели неудачу. Атаковать облакопаука гарпунами или клинками было столь же разумно, как стрелять в туманную завесу. Чудовище могло по своему желанию сгущаться и становиться жидким, за доли секунды повышая или понижая свою температуру и превращаясь из летучего тумана в плотный лёд — и обратно. В один миг его ноги были твёрдыми и острыми, как сосульки, в другой — проницаемыми, как пар из чайника.

Облакопаук был совершенной боевой машиной. Когда его пытались ранить, он становился проницаемым и неуязвимым, как туман. Когда же сам наносил удар, делался плотным, как паковый лёд, или мощным, как вихрь. Он опустил один из своих вихрей на матроса с абордажной саблей и молниеносно втянул его в себя. Тот исчез так быстро и бесследно, словно в фокусе, но мы ещё долго слышали, как он визжит в утробе чудовища. Другому матросу он вонзил в грудь длинную острую сосульку, словно кинжал. Затем выдернул её и уронил жертву, как безжизненную куклу. Троих остальных нападавших он схватил несколькими щупальцами, взвил высоко в воздух и снова бросил на палубу, где они остались лежать размозжёнными. После этого он выпрямился и исторг чудовищный гром, раскатившийся далеко над морем. Несколько мгновений ничего не происходило — затем одно за другим из него плюхнулись на палубу пять толстых градовых яиц и остались там лежать, дымясь.

— Это её выводок! — предупредил я остальных. — Сейчас из них разовьются новые особи.

— Тогда надо немедленно выбросить их за борт! — крикнул Мануоло де Бонг. Не успел я его удержать, как он уже подбежал к яйцам и принялся их поднимать.

— Не надо, Мануоло! — отчаянно крикнул я. — Не трогай их!

Но было слишком поздно. На этот раз гром из облакопаука был ещё значительно громче. Он снова напряжённо выпрямился, в его тёмно-сером теле затрещало и засверкали зарницы — затем из него вырвалась молния толщиной в руку и со всей своей электрической мощью поразила Мануоло. Когда ослепительный луч вонзился в него, всё зашипело и зафыркало. Всё его тело за одну-единственную секунду вспыхнуло ярко-голубым пламенем. От него остался лишь чёрный дымящийся скелет. Единственное утешение, какое я могу здесь высказать, состоит в том, что всё произошло настолько безумно быстро, что Мануоло, вероятно, ничего не почувствовал.

Ужас, охвативший нас, парализовал всех. Никто не шевелился, мы стояли словно пригвождённые. Двигался лишь облакопаук. Будто желая ещё раз подчеркнуть своё и без того недвусмысленное послание, он изящно помахал щупальцами, исторг ещё один гром и молниеносно схватил матроса, оказавшегося не в том месте не в то время, поднял его на высоту дома и разорвал там на две части, которые затем словно между прочим швырнул в море.

Это вывело нас из шокового оцепенения лишь в том смысле, что теперь мы панически заметались, как безголовые куры, ища укрытия. Облакопаук же безразлично отвернулся от нас и вновь принял свою величественную позу: он стоял почти неподвижно, гигантский памятник власти и превосходству. В этот миг я понял, чего он от нас хотел. Я поспешил к двум оставшимся братьям де Бонг, которые были безутешны от горя. Я вполне мог понять их гнев и горе, однако посоветовал не совершать необдуманных поступков.

— Пока что она больше ничего нам не сделает, — заявил я. К тому времени я уже столько знал о замыслах Великого Облака, что просто не мог представить, будто паук явился на корабль без всякого плана, лишь чтобы перебить нас. — Она не взяла «Квопед» на абордаж, чтобы убить нас. Она инстинктивно подчиняется общему приказу Великого Облака, который гласит: размножаться, распространяться и уничтожать! Она недвусмысленно доказала свою власть над кораблём и теперь хочет, чтобы мы доставили её на материк. Ибо таково её поручение. Она хочет попасть туда, где ещё больше жизни, которую можно уничтожить. Она убьёт нас, лишь когда мы достигнем другого берега. Но до тех пор мы ей нужны.

— Значит, мы ничего не можем сделать? — спросил доктор де Бонг.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Но в нём есть одна загвоздка.

Оба выжидающе посмотрели на меня. В их взглядах пылала ненависть к убийце их брата.

— Нефеления передала мне кое-что из своих знаний об Облаке и облакопауках. В том числе то, что падпараджа-сапфиры, возможно, являются для них своего рода противоядием. Это во-первых. Когда я ещё был на острове, мне довелось наблюдать, как одна особь погибла от одного лишь соприкосновения с водой. Это во-вторых.

— О сапфирах мы знаем, — сказал Боханн. — Потому ты и был в Облаке. Но на борту у нас нет сапфира. И никто из нас не смог бы вот так просто столкнуть чудовище в воду.

Я вытащил из кармана свой сапфир и дал обоим украдкой на него взглянуть. — Если бы нам удалось забросить камень внутрь паука, прямо в его уродливое тело, — тогда, быть может, он причинил бы там страшные разрушения или хотя бы подействовал на него раздражающе и вывел из равновесия…

— А если одновременно так направить корабль… — подхватил мою мысль Тефринт, — чтобы он резко сменил курс, тогда мы могли бы сбросить чудовище в воду. Верно?

— Таков план, — подтвердил я. Наконец-то и у меня появился план!

Тефринт указал на тело паука, нависавшее над нами выше верхушки самой высокой мачты. — Но как ты собираешься забросить эту штуку туда, наверх? Никто из нас на борту не может бросить так высоко.

— В этом и состоит загвоздка, о которой я говорил, — сказал я. — Я тоже не знаю, как это сделать.

— Гукенприеном, — рассеянно пробормотал Боханн. — Чисто подрезанным гукенприеном это должно получиться.

Доктор и я недоумённо посмотрели на него.

— Ты имеешь в виду…

— Это можно осуществить идеальным ударом клёпера. Ветровые условия для этого подходят.

Я вынужден был признать, что это возможно. — Но у нас нет клёпера, — возразил я. — Свои биты я оставил на острове. Вряд ли ты сумеешь нанести идеальный удар веслом.

Боханн де Бонг подошёл к вещмешку, прислонённому к поручням, и вытащил оттуда что-то.

Это был продолговатый тканевый свёрток, и, развернув его, Боханн обнаружил внутри богато резной клёпер.

— Это мой счастливый клёпер. Единственный, который я взял с собой с Эйдернорна. Мануоло вырезал его для меня. С ним я наносил свои лучшие удары. Если ты не забросишь им сапфир, то не забросишь никаким другим. Сделай это ради Мануоло!

— Мне отбивать? — недоумённо спросил я. — Мне? Почему ты не сделаешь этого сам? Ты игрок куда опытнее.

— Но не лучше. Лучше — ты. Ты избранный. Ты союзник ветров Эйдернорна.

— Мне, конечно, очень лестно, что вы в такое верите и считаете меня способным на это, друзья мои, — ответил я. — Но, к сожалению, я этой уверенности не разделяю.

— Боханн прав, — сказал Тефринт. — Ты должен взять на себя эту ответственность. Шанс только один: единственный удар. И нанести его должен тот, кто в союзе с ветрами Эйдернорна. Сделай это ради Мануоло!

Они явно говорили всерьёз, а в спешке я уже не мог придумать, чем возразить на их настойчивые уговоры. К тому же действовать требовалось безотлагательно.

— Хорошо, — сказал я. — Попытаюсь. Ради Мануоло! Откуда мне бить?

Пока Тефринт посвящал капитана в наш безумный план, мы с Боханном готовились к удару. Он выбрал на палубе самое подходящее место и поставил там ведро с водой дном вверх. Сделал он это как можно непринуждённее, чтобы не привлечь внимания облакопаука, который по-прежнему невозмутимо стоял у фок-мачты.

— Ты хорошо подумал? — спросил я его. — Может, всё-таки лучше сделаешь это сам? Ты самый опытный кракенфикер Эйдернорна. — Моя последняя отчаянная попытка всё же свалить на него ответственность не возымела действия. Боханн лишь покачал головой.

— Это будет твой величайший удар. На сей раз на кону действительно кое-что стоит. А именно — всё!

— Большое спасибо, это прямо-таки придало мне мужества. Я уже несколько дней не держал в руках клёпера. Да я вообще больше не помню, как это делается.

— Ничего не изменилось. Как всегда: глубоко вдохни. Представь, что даёшь смерти пощёчину. А потом бей. Такое не забывается.

— Ах вот как? — заныл я. — Тогда сам и сделай, раз это так просто.

Боханн лишь снисходительно улыбнулся и подтолкнул меня к месту на палубе, которое избрал идеальной точкой для удара.

— Сделай это ради Мануоло! — ещё раз шепнул он мне на ухо. Затем оставил меня одного.

Облакопаук всё ещё стоял там, словно памятник абсолютной власти, непоколебимо вросший у мачты. Я по-прежнему гадал, какими чувствами он нас воспринимает.

Затем я проверил направление ветра, подняв ноздри. Ветер был благоприятный, Боханн выбрал позицию по-мастерски. Теперь всё должно было происходить очень быстро: мне следовало нанести удар прежде, чем облакопаук заметит моё намерение. Я положил сапфир на ведро. Крепко взял клёпер. Решительно занял позицию. Глубоко вдохнул. Подумал о том, как дать смерти пощёчину. Вдохнул ещё раз. А затем изо всех сил ударил по сапфиру на его импровизированной подставке. Лишь в этот миг я по-настоящему осознал, что бить по тяжёлому драгоценному камню — совсем не то же самое, что бить по лёгкому Крааку, специально созданному для этой цели. Сапфир полетел по совершенно иной траектории, чем я предполагал. Ярко-зелёный, он рассёк воздух, словно стрела, с высоким щебечущим звуком, напоминавшим певчую птицу. Дуга, которую он описывал над «Квопедом», «Квопедом» несомненно прошла бы мимо облакопаука — так подсказывали мне инстинкты кракенфикера. Сапфир должен был далеко пролететь мимо цели, в этом не было ни малейшего сомнения. Кто-то разочарованно застонал, и сердце у меня упало: я знал, что это Боханн де Бонг. Удар я нанёс совершенно неверно.

Тут внезапно поднялся ветер. Порыв налетел с направления, которого я вовсе не учитывал в своих расчётах, — с северо-северо-востока. Паруса «Квопеда» «Квопеда» вмиг выгнулись в противоположную сторону. Я невольно вспомнил свой визит в мастерскую Мануоло, когда заблудившийся ветер совершенно неожиданно перевернул там всё вверх дном. Сапфир слегка закрутился, немного просел и пошёл по другой траектории. Он и вправду изменил курс. В сторону облакопаука.

— Да! — восторженно крикнул Боханн. — Да!

Сапфир угодил облакопауку прямо в толстое туловище и погрузился в него, словно птица, влетающая в туманную завесу. Один тревожный миг я ожидал, что он совершенно беспрепятственно проскользнёт насквозь и вылетит с другой стороны. Но этого не произошло.

Не произошло — ничего. Ровным счётом ничего. Облакопаук просто стоял там, словно вообще ничего не случилось. Словно он даже не заметил сапфира. Быть может, он и вовсе спал. Но в ту минуту это было несущественно: важным мне казалось то, что сапфир проник в него, но, похоже, ничуть не подействовал. Я не заметил даже подёргивания.

— Что ж, — разочарованно сказал доктор де Бонг. — По крайней мере, мы попытались.

— Всё равно блестящий удар! — утешил меня Боханн. — Я же говорил, что ты в союзе с эйдернорнскими ветрами.

Я протянул ему клёпер. — Это была лишь надежда. Я думал, сапфир хоть как-то подействует.

— Смотрите! — вдруг крикнул матрос. — Она светится.

Мы все посмотрели на королеву облакопауков. Внутри её туловища, там, куда проник сапфир, зеленовато поблёскивали зарницы. Конечности под ней едва заметно подёргивались, внутри неё что-то трещало и потрескивало. Затем она вдруг задвигалась, но необычайно нерешительно и неуверенно. Она дрожала? Из её тела донёсся звук, какого я прежде не слышал ни от одного из этих пауков. Он не был ни мощным, ни опасным, ни внушительным, ни устрашающим — должно быть, на их языке это было хныканье. Она растерянно ковыляла по палубе на своих длинных облачных хоботах, взад-вперёд, словно больше не владела собственным телом.

Затем она зашаталась, как её соплеменница у канала в Эйдергарде. Несколько раз повернулась вокруг себя и запищала на самых высоких нотах. Тонкие голубые молнии выстреливали из облачного тела и бесцельно плясали по его ватной поверхности, а затем снова ныряли в него. Нам оставалось лишь стоять и дивиться тому, как громадное облачное чудовище, грохоча, спотыкается о собственные ноги, точно пьяный. Похоже, оно совершенно утратило к нам интерес.

— Это аллергическая реакция, — крикнул доктор де Бонг. — Спазмы. Неконтролируемые судороги, подёргивания — весьма типично. Чудовище сейчас побеждено самим собой.

— Самый подходящий миг! — решил Боханн. — Сейчас или никогда!

— Меняем курс! Немедленно! — крикнул доктор и подал капитану условный знак.

— Руль лево на борт! — приказал капитан; первый помощник повторил команду, энергично вращая штурвал. «Квопед» «Квопед» застонал и заскрипел в вантах, заметно накренившись. Этого хватило, чтобы все мы на борту зашатались. Несколько незакреплённых бочек опрокинулись и покатились по палубе. Облакопаук, очевидно, утратил способность по своему желанию уплотнять тело. Беспомощно он тянулся к такелажу, но тот всякий раз проскальзывал сквозь его слишком тонкие вихрепальцы. Он не мог ухватиться даже за мачту. Ещё раз качнулся на правый борт, на левый — и начал валиться. С захватывающей дух медлительностью он рухнул во всю длину за борт, в море, словно срубленное дерево, — только древесный ствол упал бы вдесятеро быстрее. Он плыл навстречу волнам, как вуаль из тонкого шёлка, и, что странно, не издал ни единого звука, коснувшись воды.

Я опасно далеко перегнулся через релинг, чтобы не пропустить это захватывающее зрелище. Барахтающееся и дёргающееся облачное чудовище в пенящихся волнах представляло собой завораживающее и отрадное, хотя и чрезвычайно мимолётное зрелище. Ведь грубые буруны в мгновение ока разорвали его на клочки: нога здесь, щупальце там, кусок туловища ещё где-то. При этом тварь издала последнее жуткое громовое бульканье, почти вызывавшее жалость. Тут и там ещё сверкала голубая молния, распад сопровождали шипение и свист. Вскоре я видел лишь тёмно-серые пузыри и лужи слизи, которые наконец смешали волны. Так облакопаук ушёл туда, откуда когда-то явился: в глубины океана, из которых происходим мы все.

Тефринт и Боханн занялись дымящимися градояйцами чудовища и довершили то, чего не успел их брат. Они взяли две большие лопаты, изрубили гадкий выводок облакопаука на мелкие куски и побросали его в океан.

— Мы спасены! — с явным облегчением в голосе крикнул кто-то, и все мы вновь обратили внимание на остров. Наш корабль к тому времени достаточно удалился от последних обломков крушения, так что ни один облакопаук уже не мог до нас добраться. В этом отношении мы были в безопасности. Но гигантская материнская туча над Эйдернорном теперь бурлила ещё яростнее, чем прежде. И казалось, ей довольно вытянуть один из своих длинных вихрепальцев, чтобы уничтожить нас.

— Спасены? — насмешливо спросил доктор. — Я поверю в это, лишь когда ступлю ногой на замонийский материк.

Тут я мог с ним только согласиться. Мы всё ещё находились близ острова, и впереди нас ждал долгий путь через опасное море.

События на борту «Квопеда» «Квопеда» так завладели моими чувствами и мыслями, что я позабыл о судьбе Эйдернорна. Одного взгляда на остров было довольно, чтобы я увидел, услышал и почуял, сколь угрожающей была обстановка под облаком. Теперь без умолку грохотал не только Нумаци — все три вулкана; ядовитый серный запах их дымных столбов долетал до нас на борт. Уже начинались вечерние сумерки, но Большое Облако и вулканический пепел создавали освещение, насмехавшееся над всяким временем суток. Никогда ещё я не видел такого чуждого неба, такой нереальной картины. Даже в самых страшных кошмарах.

— Сейчас начнётся фейерверк, — нервно сказал доктор. — Нам следует поскорее убраться отсюда.

Но сказать это было легче лёгкого. При падении в море облакопаук разодрал несколько парусов, и нам не оставалось ничего другого, кроме как ждать, пока усердные матросы закончат ремонт. До тех пор мы, пассажиры, могли лишь стоять у релинга и смотреть в сторону Эйдернорна. Лишь немногие привилегированные особы, вроде капитана, обладали подзорной трубой, чтобы рассмотреть события подробнее.

— Начинается, — почти благоговейно произнёс Боханн, когда одиночная фейерверочная ракета взлетела в небо и далеко под облаком лопнула скромным сине-зелёным взрывом. Свистящий звук достиг нас вскоре после этого. Очевидно, это был стартовый сигнал. Затем начался один из обычных фейерверков, очень похожий на тот, которым я когда-то любовался с моря по пути на Эйдернорн. Сначала я видел лишь отдельные пальцы света, качавшиеся по затемнённому облаком небу, затем несколько скромных взрывов, от которых расцветали цветные пылевые облачка. Искрящиеся ракеты, разбрасывавшие световое конфетти, неторопливо поднимавшиеся и потрескивавшие светящиеся шары с лёгким театральным громом, глухое хлопанье, пронзительный вой и свист — всё как при самом обыкновенном фейерверке.

Все на борту, кто не был занят ремонтом, затаили дыхание. Никто не произнёс ни единого слова. Затем несколько более мощных детонаций, словно пушечные выстрелы, долго катившиеся над морем. Тишина. Даже чайки на несколько ударов сердца прекратили свои крики.

— И это всё? — недоумённо спросил я. — Совершенно обычный фейерверк?

— Нет, — с улыбкой ответил доктор. — Это будет не обычный фейерверк. Совершенно точно нет.

Внезапно из нескольких точек острова круто взвились вверх оранжевые пучки света, похожие на жидкую лаву, однако исходили они точно не из вулкана. Со своего места я не мог разобрать, из каких именно точек острова они вырывались. Они ударили в могучее брюхо облака, словно снаряды, — быть может, в дюжине мест. Повсюду, где они проникали внутрь, возникали большие круглые отверстия, но вскоре вновь затягивались. Никогда прежде я не видел ничего подобного — и, вероятно, никто другой на борту тоже.

— Они стреляют лавовыми ракетами! — прошептал Тефринт. — Я и не знал, что они уже закончили их разработку.

Облако осталось совершенно невозмутимо. До меня донёсся лишь далёкий рокот — словно за горизонтом притаился исполинский зверь; то тут, то там внутри него вспыхивали зарницы.

— Это было лишь начало! — крикнул Боханн. — Увертюра!

Ответ облака заставил себя ждать. Ни нового звука, ни малейшего движения. Величественная реакция слона, которого донимает комар. Все мы застыли в напряжённом ожидании. Никто на борту «Квопеда» не осмеливался заговорить.

И вдруг грянул удар грома, какого мне ещё никогда не доводилось слышать — даже когда я сам находился внутри облака. Звуковая волна была так сильна, что иллюминаторы «Квопеда» лопнули. Я видел, как чайки от ужаса замертво падали в море. Все на палубе, исказившись от боли, зажимали уши, а эхо этого единственного удара грома ещё долго катилось над морем. Каково же было слышать его на острове? Несомненно, там разлетелось вдребезги каждое ещё целое оконное стекло.

Капитан протянул мне подзорную трубу — быть может, потому, что сам больше не хотел смотреть. Когда я неохотно взглянул в неё, то увидел на пляже несметное множество облакопауков, теснившихся повсюду. За это время из облака, должно быть, градом посыпались тысячи яиц, и теперь чудовища затопляли остров, словно саранча. Уже сейчас они стали новыми жителями острова, господствующим видом. Страшно подумать, что они там всюду вытворяли.

С отвращением я перевёл подзорную трубу на происходящее в небе. Облако, казалось, пребывало в экстазе преображения: едва ли не каждую секунду оно меняло форму и цвет. Оно сжималось в комок, растягивалось, дрожало и завязывалось узлами — всё одновременно, в разных местах своего громадного тела. Были ли это признаки слабости или силы? Из него низвергались потоки чёрного дождя, а внутри него одновременно зарницы полыхали ярче, чем когда-либо прежде.

— Никогда ещё не видел её такой беспокойной, — сказал доктор.

Небо позабыло, день сейчас или ночь. Ослепительная яркость лихорадочно сменялась кромешной тьмой, а между ними снова и снова вспыхивали взрывы света, распускавшиеся многоцветными цветами. Тысячи молний метались из облака к земле, крест-накрест, образуя сеть ослепительного света, накрывшую всё небо.

— Вот теперь всё начинается по-настоящему! — сказал Тефринт. — Нам и вправду пора убираться отсюда.

То, что вскоре последовало, трудно облечь в слова или образы, друг мой! Даже теперь у меня дрожит перо и на лбу выступает пот.

Затем я услышал тревожный звук, который, по-видимому, не производили ни облако, ни маяки. Не сам ли остров застонал в отчаянном подземном крике боли?

— Вулканы вот-вот начнут извергаться по-настоящему! — крикнул кто-то. — Все три. Надо отплывать под теми парусами, которые мы сможем поднять.

Капитан был иного мнения. Он пытался убедить пассажиров, что время ещё не пришло и лучше дождаться окончания ремонта. «Корабль ведь должен быть манёвренным». Разгорелся яростный спор.

Я с тревогой думал о том, как там Квиквигг. Продолжает ли он выполнять своё задание? Или, быть может, давно потерпел неудачу? Доставил ли он свой груз или молниевые медузы сорвали его миссию? Возможно было всё. Я тщательно обшаривал облако подзорной трубой в поисках каких-либо следов, но безуспешно.

Затем я вновь обратил внимание на остров. Широкий извилистый поток многоцветного света устремлялся с острова в небо; он сверкал и сиял, как исполинский рой блуждающих огоньков. Очевидно, он исходил из окрестностей Деревянной башни. Неужели это тайная армия насекомых Флорестана поднималась к облаку? Если да, что могли сделать крошечные насекомые исполинскому чудовищу? Всё это походило на радугу, превратившуюся в извилистую реку и устремившуюся от земли к небу.

Однако облако, по-видимому, питало к этому рою должное уважение, ибо отреагировало тотчас же. Там, где поднимались светлячки, оно, в свою очередь, пролило дождём рои чёрных туманных медуз, которые немедленно принялись ловить щупальцами блуждающие огоньки и пожирать их. Это походило на тёмные чернила, растекающиеся в аквариуме. И всё же несметному множеству блуждающих огоньков удалось проникнуть в тело облака. Что они там вытворяли, я, к сожалению, видеть не мог: тут не помогла бы и подзорная труба.

— Бактерии тоже очень малы, — заметил доктор, обращаясь ко мне, словно угадал мои мысли. — И всё же они могут чрезвычайно ослабить и повредить тело, которое в миллионы раз больше их самих, даже убить его. Специально выведенные блуждающие огоньки Флорестана способны выделять секрет, который разъедает и разрушает практически любое вещество. Позволите взглянуть в подзорную трубу?

Я передал её ему и стал наблюдать за происходящим лишь невооружённым глазом. С острова вновь и вновь взмывали вверх светящиеся следы, взрывались в зените и усеивали потемневшее небо жёлтыми, зелёными, красными и синими звёздами. Это был традиционный фейерверк, испокон веков державший облако в узде. Но теперь казалось, будто он утратил своё действие. Чем ярче фейерверки освещали небосвод, тем больше, казалось, становилось чудовище. Или это лишь страх создавал у меня такое впечатление?

— Верно ли я вижу, что облако опускается всё ниже? — спросил я с тревогой. — Или мне это только мерещится? — Я вспомнил вопрос Нефелении при нашей первой беседе: «Вы уверены, что облака никогда не могут спуститься к нам?» Тогда я счёл её несколько экзальтированной.

— Боюсь, вы верно это заметили, — ответил Тефринт. — Теперь она вовсе не подчиняется законам природы.

— Что случится, если облако и в самом деле коснётся острова? — спросил я.

— Вы действительно хотите это знать? Вероятно, тогда откроются шлюзы преисподней. Со всеми последствиями. Нам остаётся лишь радоваться, что мы уже не на острове.

И тут вдруг — оглушительный взрыв! Казалось, он исходил с северной оконечности острова, где вспыхнул ослепительно-белый световой шар, вокруг которого расползалось серое облако дыма. Из сердца взрыва поднялось нечто, на первый взгляд похожее на огромную фейерверочную ракету, — а на второй на то, что я прекрасно знал! Я просто не мог поверить собственным глазам — и в волнении вырвал у Тефринта подзорную трубу, прижав её дрожащей лапой к глазу.

Я не ошибся, мой лучший Хахмед, хотя это было буквально непостижимо! Это была Белая башня ужаски — её исполинский памятник из чаечьего помёта, — которая с громом и грохотом взмывала ввысь, увлекая за собой громадное облако пара и дыма.

— Она всё-таки это сделала! — восторженно крикнул Тефринт, колотя четырьмя кулаками по поручню. — Маяк-ракета! У неё действительно получилось!

— Да! — закричал Боханн. — Да! Инацея это сделала!

Вот чем занималась ужаска в своём подвале: она разработала двигатель для самой мощной ракеты Эйдернорнского фарологического общества — и только что зажгла её. Она выпустила в небо исполинский снаряд, до отказа набитый высоковзрывчатым чаечьим помётом! Белая башня, ставшая теперь громадным летательным аппаратом, с шипением и грохотом поднималась всё выше и выше, оставляя за собой скульптуру из клубящегося дыма несравненной красоты. Вскоре башня-ракета ужаски превзошла зенит прочего фейерверка и вошла в область, подвластную Великому Облаку. Когда она достигла её, к всеобщему изумлению раздалась вторая оглушительная детонация, и нижняя треть ракеты ужаски разлетелась в огромном облаке белой пыли. После этого мощного подрыва верхушка и оставшаяся часть башни с ещё большей тягой вонзились в брюхо чудовища. А затем, когда от снаряда уже ничего не было видно, произошла третья детонация, от которой исполинское облако изнутри вспыхнуло ослепительным светом.

Все на борту разразились восторженными криками, взревели аплодисменты. Казалось, внутри облака взошло солнце.

— Смотрите же! — восторженно крикнул Боханн, указывая вверх. — Чудовище ранено!

Он был прав! В брюхе облака, там, куда проникла башня-ракета, зияла огромная дыра, открывавшая вид внутрь чудовища. Удивительно, но отверстие не затягивалось, а, казалось, расползалось всё шире.

— Она не может закрыть рану, — изумился доктор. — Быть может, у неё больше нет сил исцелить саму себя.

Из дыры валил густой бурый дым.

— Ужаска подожгла облако! — крикнул Тефринт. — Я и не думал, что оно может гореть.

Быть может, подумал я, загорелись существа в зале всей жизни. А возможно, это был взрыв газа глубоко в кишках облака. Но теперь всё это не имело значения. Главное было то, что ужаске удалось тяжело ранить нечто внутри облака.

На краях зияющей раны теперь появились бесчисленные разноцветные пляшущие огоньки, оседавшие там. Сперва это походило на разлетающиеся искры, но затем световые явления напомнили мне то, что поднималось из башни Флорестана. Неужели это были рои светлячков?

— Бактерии Флорестана достигли цели. Они распределяют свой разъедающий секрет. И он действует, — с явным удовлетворением поставил диагноз доктор. — По-моему, это самая настоящая гангрена.

Что бы ни вытворяли там блуждающие огоньки, облаку это, по-видимому, совершенно не нравилось. Оно выгибалось и раздувалось вокруг дыры, словно в жестоких судорогах, и его непрестанный гром звучал уже не яростно и угрожающе, а жалко и беспомощно.

И тут! С острова взметнулся ослепительно-белый, совершенно прямой луч света — словно молния, летящая не в ту сторону. Я уже видел этот луч, когда осматривал Хроностурм! По-видимому, и на сей раз он исходил оттуда. Он ударил прямо в колышущееся тело облака и там, где попадал, породил несметные массы кипящего пара, клубившегося во все стороны.

— Линейная молния! — крикнул Тефринт. — Смотритель Хроностурма долго с ней экспериментировал. Эйдернорнское электричество встречается с гениальностью смотрителя маяка! Она в десятки тысяч раз сильнее обычной молнии. Теперь облако отведает собственного лекарства!

Туча с грохотом и вспышками скорчилась под этой новой атакой, которая вгрызла в неё ещё одну глубокую рану. Целые участки её ватного тела с шипением испарялись. Но на сей раз она отреагировала мгновенно. Из её брюха вырвался облачный вихрь, несколько раз хлестнул туда-сюда, вытянулся и ринулся точно к тому месту Эйдернорна, откуда исходил световой луч. Линейная молния тут же погасла.

— Она уничтожила Хроностурм, — мрачно заметил Тефринт. — Но прежде он успел причинить достаточно вреда. Смотрите, туча проливает свою чёрную кровь! Возможно, он задел артерию.

И впрямь: там, куда проник световой луч, из тучи хлынула тёмная жидкость; по пути к острову она вскоре распылялась и выпадала мелким серым дождём.

— Почти все облакофизиологические предположения Нефелении оказались верны, — заметил Тефринт. — Туча — живое существо. Её проколешь — она кровоточит. Она подобна хищнику, которого можно ранить. Очень большому, чужеродному хищнику, но всё-таки не бессмертному демону.

Словно в ответ облачное чудовище вдруг пришло в поистине устрашающее движение. Пока оно опускалось всё ниже и ниже к Эйдернорну, из его раздутого, израненного брюха сперва выросли лишь несколько, а затем всё больше вихревых щупалец; они быстро разрастались в длину и ширину, жадно вытягиваясь к острову. Вскоре некоторые из них уже достигли земли и взметали в воздух чёрные лавовые глыбы и дюнный песок. Остальные быстро последовали за ними, между бесчисленными смерчами сверкало всё больше молний. Вскоре чудовище на своих штормовых ногах и само стало похоже на гигантского облак,опаука, на королеву всех королев, жестоко присосавшуюся к телу острова, чтобы уже никогда его не отпустить. Большая Туча опустилась на Эйдернорн! Остров тысячи маяков и туча тысячи смерчей — наконец они нашли друг друга.

— Это конец! — крикнул кто-то.

— О нет, — возразил доктор де Бонг. — Это только начало.

Ветер донёс до нас всё нарастающий гул бесчисленных смерчей, и по нему я мог судить, что они творят на острове. Одного-единственного торнадо наверняка хватило бы, чтобы стереть Эйдергард с лица земли, — но их уже были сотни. Я видел, как вдали в воздух взлетали амбары, крыши и целые дома. Зрелище было так невыносимо, что я уныло опустил подзорную трубу. Мне больше не хотелось смотреть, как туча всё-таки торжествует.

— Вам следует выдержать всё это до конца, — посоветовал мне Тефринт.

— Зачем? — недоумённо спросил я. — Что тут смотреть — как вихри разрывают остров на части?

— Потому что победа, возможно, всё же будет за нами. Хотя и горькая.

Я не знал, о чём он говорит, однако вновь поднёс подзорную трубу к глазу. Какую победу он имел в виду? Я видел лишь колоссальные вихри, перемалывавшие всё, что вставало у них на пути. Над ними я видел яростно вздымающуюся гигантскую тучу, жадно втягивавшую в себя обломки. Я видел только смерть и разрушение.

Но тут — могучий взрыв! Я инстинктивно направил подзорную трубу туда, откуда донёсся звук, и увидел, как на среднем участке южного побережья вздувается серая дымная туча, быстро разраставшаяся вширь.

— Началось, — в один голос крикнули Тефринт и Боханн.

— Что это было? — озадаченно спросил я. — Извержение вулкана?

— Ещё нет. Это лишь взрыв первого маяка, — ответил Тефринт. — Отныне всё пойдёт очень быстро. Удар за ударом.

— Таких взрывов будет много, — добавил Боханн. — Надеюсь, больше сотни.

— Больше сотни? Что это значит? — растерянно спросил я. — Что взорвут все маяки?

Тефринт и Боханн кивнули. — Именно так. Смотрители маяков теперь взрывают свои башни, — объявил доктор. — Одну за другой. Огненная цепь обежит весь остров. Последний фейерверк! Но дело не только в башнях. Все они набили свои подземные вулканические пещеры взрывчаткой всех видов. Это вызовет цепную реакцию катастрофического масштаба. Они уничтожат лавовый цоколь Эйдернорна и тем самым потопят остров. Возникший при этом водоворот увлечёт тучу в глубину своей тягой. Затем гигантский кратер заполнится морской водой, и с тучей будет покончено окончательно. Таков, во всяком случае, план. Теперь остаётся лишь, чтобы он сработал. До сих пор всё было только увертюрой.

— Тогда все погибнут! — в ужасе вскричал я.

— Да, — сказал Тефринт. — Такова их неизбежная судьба. Изначально предполагалось, что пожертвуют собой только смотрители маяков. И несколько их помощников, почти все — береговые гномы. Но в последнее время события так стремительно сменяли друг друга, что мы уже не могли эвакуировать остров, как было задумано. Всё началось с великого урагана, который повредил все корабли и лишил их возможности маневрировать, продолжилось землетрясениями и завершилось вулканическими извержениями. Огромная приливная волна и морозокрыса довершили разгром кораблей, лишь «Квопед» по милости судьбы уцелел. Почти так, словно остров сам желает принести себя в жертву. Картографическое путешествие Грифиуса в тучу стало для нас последним сигналом: с тех пор мы знали, что вторжение тучи неминуемо. До полуночи было уже не пять минут — давно пробило двенадцать. — На глазах Тефринта стояли слёзы. — Но на этот раз, — добавил он дрожащим голосом, — наши сто одиннадцать маяков действительно будут выглядеть как тысяча, когда зажгут свой последний огонь.

Мы ещё долго смотрели друг другу в глаза, а затем перевели взгляд на остров. Чтобы увидеть то, что произошло там дальше, подзорная труба мне уже не требовалась.

Тут же последовал следующий взрыв. И ещё один. И ещё. И ещё. В разных местах острова вздымались столбы чёрного дыма. Затем началась череда могучих взрывов, быстро следовавших один за другим и, казалось, не желавших прекращаться: смотрители маяков Эйдернорна пустили в ход своё последнее и самое страшное оружие. Где-то после пятидесятого я перестал считать детонации. Их предстояло ещё немало.

Когда отзвучала последняя детонация, на очень долгое и жуткое время воцарилась полная тишина. Никто на борту не произнёс ни слова, даже туча перестала непрестанно греметь и грохотать. Только эйдернорнский ветер свистел в вантах и хлопал теперь уже поднятыми парусами.

Наконец я услышал нарастающий треск, грохот и скрежет — словно одновременно сошли лавина и прорвало плотину, многоголосое чудовищное бульканье и рокот тысячи горных потоков и водопадов. Все на борту знали, что производит эти звуки: лавовый цоколь Эйдернорна раскололся во многих местах, и теперь морская вода гигантскими массами хлынула в пористые недра острова, всё дальше разрывая его на части. Но, как и предсказал Тефринт, это было в самом деле только начало. Ибо лишь когда ледяные водные массы встретились с жидкой лавой под островом, разверзся ад. Кипящие столбы пара взлетали точно вверх из середины острова в бурлящую тучу, увлекая с собой огромные чёрные и раскалённые докрасна лавовые глыбы. Массы жёлто- и красно-пылающей магмы прорывались вдоль береговой линии из чёрных скал и с громким шипением низвергались в клокочущее море. Пар, дым, чад и туман всех оттенков от белого до чёрного окутали остров, словно заколдованную сказочную страну.

Когда небосвод опустится, откроются шлюзы преисподней! Возникнет красно-золотой водоворот, который поглотит Эйдернорн! И небо забудет, день теперь или ночь, когда красные огненные змеи будут бороться с чёрными туманными медузами за конец концов! Всё сгинет в серных зевах текучего света. Это будет день, когда земля, огонь, вода и воздух станут единым целым, чтобы уничтожить то, что хотело стать концом всякой жизни.

Так ужаска Инацея Анацаци предсказала эти события — лишь теперь я понял её пророческие слова. Но то, что произошло в действительности, мой лучший Хахмед, невозможно в достаточной мере выразить нашим скудным словарным запасом.

Пространство между тучей и островом превратилось в единое поле битвы. Жёлтые и красные огненные дьяволы дико плясали в клубах густого бурого серного дыма, световые мечи скрещивались с огненными копьями, повсюду вспыхивали многоцветные взрывы.

В одном месте туча складывалась, как гармошка, чтобы в другом раздуться, как воздушный шар. Она корёжилась и вновь расправлялась, расползалась и снова сжималась, словно губка, которую сдавливает исполинский кулак. Звуки, которые она издавала, достигли такой силы, что уже не имели ничего общего с земными шумами. Это был пронзительный диссонансный визг, словно хоры истязаемых духов и демонов пытались заглушить собственный страх в ритме всё чаще следующих раскатов грома. Я и все остальные на борту в ужасе зажали уши.

— Это не победная песнь! — взревел Тефринт, и в это мгновение я понял, что Квиквигг выполнил свою миссию! Это падпараджа-сапфир наконец разворачивал своё губительное действие в мозгу тучи. Она пребывала в агонии, ибо самое её нутро было разорвано.

Подобно умирающему айсбергу, одна часть острова за другой с грохотом сползала в море, поднимая гигантские волны, чьи отголоски наверняка вскоре достигли бы и нас.

— Эйдернорн умирает, — одновременно крикнули де Бонги. Остров уходил под воду вместе со всем, что находилось на нём, над ним, вокруг него и в его прибрежных водах: Эйдергардом и Кляйн-Хафингом, Штормовыми высотами и Северными утёсами, Овсяным пляжем и ураганными мельницами, всеми пляжами и дюнами, Норнингом и Городом без дверей, ураганными мельницами, Музеем, Косым Рядом и санаторием.

Возник гигантский водоворот из магмы, камней, воды, чада и пара, а над ним отчаянно бесновалась туча, всё ещё желавшая противиться своей неотвратимой судьбе. Но в жадности до разрушения она уже опустилась слишком низко и так неразрывно совокупилась с телом острова, что спасения для неё не было. Эйдернорн тащил её вниз, в водоворот; её же собственные щупальца, присосавшиеся ко множеству мест на острове, теперь стали для неё погибелью.

Вокруг дымящейся дыры в море, которая когда-то была Эйдернорном, поднялся огромный кольцевой вал чёрной пены. Сначала он был низким, затем, расходясь во все стороны, рос всё выше и выше. Бесчисленные чайки, которых он нёс к нам, безумно кричали.

Уровень моря поднялся на высоту, во много раз превышавшую высоту «Квопеда», и наше судно словно схватил исполинский кулак и понёс с собой. Старое корыто лишь стонало в вантах, но меня и всех остальных сбило с ног, бочки и ящики покатились и заскользили по палубе. Нас отнесло на много километров в открытое море, а затем невольное путешествие уже закончилось. Мы быстро поднялись и вновь столпились у поручней, чтобы увидеть, что осталось.

Там, где некогда находился Эйдернорн, теперь вздымался гигантский столб белого пара. Казалось, он делит небо надвое, словно горизонт прорезала исполинская трещина. Остров Эйдернорн и его злой дух, оба поднявшиеся миллионы лет назад, теперь вместе вернулись туда, откуда явились, — на дно моря.

Так горько и с такими потерями для обеих сторон завершилась последняя битва за Эйдернорн, мой лучший друг Хахмед; мне до сих пор недостаёт слов, чтобы выразить свою скорбь.

Никто не произнёс ни слова. Чтобы хоть чем-нибудь заняться, мы разбрелись по кораблю и принялись искать дела, которые могли пригодиться в предстоящем плавании к материку. Матросы полезли в ванты ставить починенные паруса, пассажиры убирали палубу. Я же бесцельно бродил и наконец начал сматывать валявшийся канат.

Меня встревожили крики морских птиц. Затем я услышал в воздухе яростный гул, словно внезапно налетевший шторм. Мы все испуганно взглянули вверх, в ужасном ожидании, что облако, быть может, всё-таки успело протянуть к нам последний щупалец и увлечь нас в погибель.

Но то, что мы увидели в небесах, не было облачным явлением. На первый взгляд оно походило на падающий с неба метеор из космоса: в чёрных пятнах, раскалённо-оранжевый, с длинным серым дымным хвостом. Но дымный след прочертил дугу к затонувшему острову Эйдернорн, и я заключил, что это, должно быть, лавовая глыба. Возможно, последняя, извергнутая супервулканом.

Затем всё произошло очень, очень быстро: сперва воздух лишь чуть потеплел, потом стал обжигающе горячим, мир вокруг меня залило оранжевым светом — и вот уже раскалённый снаряд величиной с дом ударил в самую середину «Квопеда» Одним ударом было, вероятно, уничтожено по меньшей мере пол-экипажа. Корабль разломился надвое, а меня швырнуло высоко, очень высоко в воздух, и теперь уже я сам описывал дугу, сперва взмыв к небесам, а затем рухнув далеко в море. Я потерял сознание.