Едва я написал последнее предложение предыдущего письма, дорогой Хахмед, как со мной в точности случилось то, о чём в нём говорилось: я потерял сознание. От полного ли изнеможения или чрезмерного волнения при описании последних событий — не знаю. Во всяком случае, я ещё успел доковылять до гостиничной кровати, рухнуть в неё и провалиться в изнурительный сон, полный лихорадочных грёз; он длился целых три дня, и меня вновь и вновь посещали кошмарные картины: моё картографическое путешествие у Грифиуса, мой маячный миг на Чёрной Свече, блуждания в лабиринте Города без дверей, полёт со сфероныряльщиком, падение из облака, бегство от облакопауков, гибель Эйдернорна. А между ними снова и снова возникали кристально ясные образы маяков Эйдернорна — столь прекрасные и мучительно реальные, словно в моих снах начинали новую, вечную жизнь.

Когда я наконец проснулся, то сумел бодро подняться с постели и завтракал с жадностью голодающего. Теперь я могу продолжить записи. Насколько близок я был к смерти во время этого сна, сказать не могу. Но чувствую себя словно заново родившимся.

От утопления меня, вероятно, спасли мои письма к тебе, мой лучший друг Хахмед! Ведь когда я пришёл в себя, то дрейфовал на поверхности воды, лёжа на спине. Под затылком я ощущал нечто, что удерживало мою голову над водой, словно спасательная подушка. Это был непромокаемый капитанский мешок с письмами и набросками у меня за спиной; в нём сохранился пузырь воздуха, который, вероятно, после удара вновь вынес меня к поверхности моря и держал там, пока я был без сознания. Троекратный тост за нашу дружбу по переписке!

Но по-настоящему вернуло меня к жизни другое — мощнейший приступ чихания. Моя аллергия! Моё физическое отвращение к эйдернорнской морской воде. Я чихал и фыркал, сморкался и сопел, как вынырнувший морж, пока приступ внезапно не прошёл. Звучит нелепо, мой лучший друг Хахмед, но именно это в конце концов позволило мне мыслить ясно. Когда мои ноздри наконец хоть немного успокоились, я, шмыгая носом, огляделся: не выжил ли ещё кто-нибудь, кроме меня. Всё, что я видел, — горящие обломки и клочья парусов, плававшие на воде. Я кричал Тефринту и Боханну, но ответа не получил — ни от них, ни от кого-либо ещё.

Там, куда ударил сверхгорячий снаряд, море кипело, и столб пара поднимался высоко в небо. Неужели я действительно был единственным, кто пережил удар? В тот миг, когда глыба врезалась в корабль, я стоял на палубе так удачно, что лопнувшая подо мной доска одной лишь силой рычага катапультировала меня от судна столь быстро и далеко, что беспощадная, всё уничтожающая сила пламени, наверняка погубившая многих, меня не коснулась. Когда «Квопед» пошёл ко дну, меня не затянуло водоворотом в глубину и не сварило в воде. Повсюду на поверхности моря плавали мёртвые рыбы и трупы. Я и впрямь снова ускользнул от смерти — причём сразу несколькими способами.

После ещё некоторого времени бесплодных криков мне пришлось опасаться, что я и вправду единственный выживший. Я совершенно один и беспомощен плавал в эйдернорнском море, с ужасной уверенностью, что поблизости больше нет твёрдой земли, до которой я мог бы доплыть и спастись.

Обломки, которые не утащило в глубину, всё ещё пылали и потому совершенно не годились, чтобы уцепиться за них. Мне оставался лишь капитанский мешок, кое-как удерживавший меня на воде.

Единственным утешением в этой низшей точке моего существования была необычайная теплота окружавшей меня воды. Даже так далеко от места удара лавовой глыбы она была приятно нагрета, словно ванна в САФЮАТ. В обычных обстоятельствах температура здесь была бы близка к точке замерзания, поэтому холод, несомненно, вскоре вновь возьмёт верх. Значит, медленная и мучительная смерть от холода была мне обеспечена.

Тут я услышал пляжебегов.

Но, разумеется, я слышал пляжебегов — а почему бы и нет? Я находился в состоянии полного нервного расстройства, вероятно, уже давно бредил, — отчего бы мне не услышать в открытом море гвалт этих нелетающих птиц? Вероятно, это входило в обязательную программу нервного срыва потерпевшего кораблекрушение.

Короче говоря, мой любимый Хахмед, это действительно были пляжебеги! Целая их флотилия: сотни, а может, даже тысячи, проплывавших не слишком далеко от меня; они тесно сидели на волнах бок о бок, галдя и бранясь.

Вот тогда даже я, обречённый на смерть, вынужден был громко расхохотаться. Само собой, это должны были быть пляжебеги — одни из, вероятно, очень немногих обитателей Эйдернорна, переживших эту катастрофу. Теперь я наконец понял: пляжебеги и вправду были самыми умными и жизнеспособными созданиями острова! Они всегда отказывались летать, потому что инстинктивно знали: иначе им пришлось бы находиться в самых опасных областях Эйдернорна, в сфере прямо под Большим Облаком. Подобную глупость проделывают только чайки! Пляжебеги предпочли жизнь на земле в качестве попрошаек риску жизнью в воздухе. Это разум, которому нет равных в животном мире. Да это, собственно, гениальность! Поэтому они, не считая, быть может, меня, были единственными живыми свидетелями гибели Эйдернорна. Я, однако, надеялся, что к ним принадлежали и гумдудели. Я долго смотрел вслед пляжебегам, которые с галдежом уплывали к горизонту, пока наконец не перестал их видеть и слышать.

И действительно, вода вскоре снова стала немного холоднее, потом морозной и наконец ледяной. Даже по меркам эйдернорнских вод она показалась мне необычайно холодной. Я начал дрожать. Значит, недолго мне оставалось до смерти от замерзания.

Тут я ощутил движение в воде. Она взбаламутилась и вспенилась — но не от ветра, а из океанских глубин. Неужели это была ещё одна подводная приливная волна? Моретрясение? Волны, омывавшие моё тело, становились всё напористее, вода вокруг меня пенилась всё яростнее. Меня бросало вверх и вниз, из стороны в сторону, словно буй во время шторма. Воздух наполнили шум и гул, будто взлетела стая чаек; к ним примешивались скрежет, треск и грохот лопающегося льда. Совсем недавно я уже слышал эти звуки — при совершенно иных обстоятельствах и стоя на твёрдой земле, — поэтому внезапно понял, что вызывает эти движения воды.

И тут передо мной вынырнула она — гигантская морозокрыса.

В воде судить было трудно, но это, похоже, был экземпляр примерно тех же размеров, что и тот, который разрушил Косой Ряд. Впрочем, долго размышлять о размерах морозокрыс я не мог: ледяное чудовище вдруг с грохотом возникло прямо передо мной, широко разинув пасть. Затем всё произошло очень быстро. Словно подхваченный бурным потоком, я понёсся прямо в его глотку, между огромными ледяными зубами, и едва оказался внутри, как челюсти из сосулек с чудовищным треском сомкнулись за мной.

Прошло всего несколько мгновений; морозокрыса, вероятно, вообще меня не заметила. Для неё я значил не больше крохотного краба, немного криля или одной из многих сотен сельдей, которых она в тот же миг проглотила, запив гектолитрами морской воды.

Всё, что я пережил с этого момента, дорогой Хахмед, происходило в абсолютной темноте.

Нет чувства ужаснее, чем быть в полной тьме, без всяких ориентиров, швыряемым из стороны в сторону, особенно если находишься внутри морозокрысы. Я слышал чудовищное бульканье и одновременно ощущал себя окружённым косяком панически трепыхающихся сельдей, с шумом несущимся вниз. Это последнее, что я помню. Страх и тошнота были так невыносимы, что милосердное беспамятство окутало меня тьмой.

Когда я вновь пришёл в себя, больше всего меня сперва поразило, что я ещё жив, а уже потом — что я способен что-то видеть. Ведь там был свет, причём необычайно разнообразных оттенков. Свет в утробе морозокрысы! Ведь именно там я и должен был находиться, если не умер и не попал в какой-нибудь потусторонний мир. И действительно, мой лучший друг Хахмед, я лежал на горе мёртвых и полумёртвых морских обитателей. Большинство из них были мелкими рыбами: сельдями, скумбриями или окунями. Были кальмары и медузы, раки, крабы и моллюски. Я различил несколько акул, скатов и других опасных хищных рыб, но большинство уже умерли или лишь беспомощно заглатывали воздух.

Среди них находилось и множество глубоководных рыб того вида, который в Эйдергарде в консервированном виде служил для уличного освещения. Их свет сиял и пульсировал всеми цветами спектра, заливая стены окружавшего нас пищеварительного органа сказочным светом, более уместным в сокровищнице одержимого манией величия монарха. Этот желудок — или то, чем у морозокрысы заменён желудок, — был размером с бальный зал и освещён, как вечерний уличный праздник в Эйдергарде. Какая ирония судьбы! Я ускользнул от мозга Большого Облака, чтобы закончить в пищеварительном тракте морозокрысы!

Моё собственное состояние было немногим лучше, чем у моих товарищей по плену. Я наглотался литров морской воды, у меня кружилась голова и меня зверски тошнило. Подняться собственными силами или сделать хоть что-нибудь ещё было невозможно. Воздух был так пропитан смрадными газами разложения и пищеварительными соками, что я едва мог это выносить. Как же я тосковал по свежему воздуху Эйдернорна! Очень скоро сознание вновь стало меркнуть. Куда охотнее я погиб бы в Большом Облаке рядом с Квиквиггом, был бы раздавлен вместе с другими лавовой глыбой или замёрз снаружи в море, чем умереть при столь недостойных обстоятельствах. Зрение медленно оставляло меня.

Когда я уже хотел закрыть глаза в последний раз, я услышал далёкий гул, затем бульканье, которое уже слышал при невольном попадании в этот пищеварительный тракт, и наконец из тёмного слизистого отверстия в этот грот хлынул новый поток воды и бесчисленных морских обитателей.

Среди них не было глубоководных рыб: я различал сельдей, крабов, кальмаров, медуз, сардин и тунцов — всех обитателей верхних слоёв моря, которые, по-видимому, в тот миг пересекала морозокрыса. Я лежал безучастно и смотрел на огромную груду новых поступлений. Большинство ещё было живо: трепыхалось, ползало, хватало ртом воздух или дёргалось, поэтому бурное движение посреди рыбьей горы меня не удивило. Там, погребённое под всевозможной живностью, похоже, находилось существо покрупнее — быть может, могучая акула или небольшой кит, судя по характеру движений. Я видел, как из массы высвобождались то толстое щупальце, то большой плавник, то громадная клешня. Неужели несколько крупных животных решили пробиться к отравленной поверхности? Но и это оказалось ошибочным выводом. В конце концов там откапывалось всего одно чудовищное создание. Когда я наконец понял, что это такое, я в ту же секунду твёрдо уверился: мой рассудок тоже наконец со мной распрощался. Это была Квакваппа во всём своём чудовищном биологическом многообразии.

К тому времени я был уже настолько близок к обмороку, что всё последующее переживал словно во сне.

Квакваппа подползла ко мне на брюхе, словно гигантская ящерица, и подняла своё жуткое лицо вплотную к моему. Долго глядела на меня и ощупывала щупальцами, как заботливый врач пациента. Потом я услышал её голос, хотя пасть её оставалась закрытой и неподвижной. Он звучал в моей голове так же, как ты, мой лучший Хахмед, уже порой общался со мной, — телепатически.

Квакваппа сказала мне всего одну фразу: «Не бойся — ты не один».

Затем она схватила меня несколькими щупальцами и клешнями и утащила прочь.

О том, что происходило далее, у меня уже нет настоящих воспоминаний — лишь смутная череда обрывков снов, глубоких обмороков и полусонных переживаний, которые я не решаюсь отнести к какой бы то ни было реальности. Я вижу цепь вспыхивающих и вновь гаснущих образов и коротких сцен, вновь и вновь прерываемых глубокой чернотой, — словно театральную пьесу, в которой занавес несколько раз опускается и снова поднимается.

Я ещё чувствовал, как Квакваппа тащит меня в дальнюю часть желудочной пещеры, к большому, тёмному, слизистому отверстию, отвратительно пульсирующему органической жизнью, — и без церемоний бросается туда вместе со мной.

Обморок. Чернота.

Потом я ненадолго пришёл в сознание. В полной темноте я вновь услышал в голове чужеродный голос Квакваппы: «Здесь нам придётся ждать».

Обморок. Чернота.

Я снова очнулся. Бульканье и клокотание. Всё ещё полнейшая тьма. Затем нарастающий гул и шум. И голос Квакваппы: «Сейчас начнётся. Постарайся задержать дыхание!»

Я послушно глубоко вдохнул.

«Сейчас!» — крикнул голос в моей голове.

Шокирующий холод, схвативший моё тело в темноте. Ледяная вода, закружившая меня, и одновременно ощущение, будто меня со всех сторон забрасывают камнями. Странное чувство, словно меня жестоко и стремительно гонят вверх по шахте.

А потом свет, ослепительный свет. Воздух!

Я распахнул глаза так широко, как только мог, — и увидел под собой сверкающий океан, а прямо подо мной — морозокрысу.

Потому что я летел! Я летел высоко в воздухе на плотной струе сверкающих ледяных частиц, которые морозокрыса с громким фырканьем извергала из себя. Вокруг груди я всё ещё ощущал щупальца Квакваппы.

Затем мы рухнули с большой высоты. И я вновь больно упал в море — в третий раз за этот день.

Обморок. Чернота.

Когда я наконец снова пришёл в себя, то плыл на спине в море, как после удара о «Квопед», вновь поддерживаемый моим капитанским мешком. И снова я был совершенно один. Да происходило ли вообще хоть что-нибудь за это время? Неужели всё это было лишь сном, последним наваждением моего измученного мозга перед неминуемой смертью от истощения?

Тут позади меня раздался звук, словно вынырнула большая рыба. В этот миг я уже ничего не чувствовал: весь мой страх иссяк. Я почти безразлично оглянулся, вполне готовый встретиться взглядом с беспощадными хищными глазами громадной акулы. Но то, что вынырнуло позади меня, не было живым существом. Это был камень.

«Камень, выныривающий из моря, — либо природная невозможность, либо бредовое видение», — слышу я твоё возражение, мой лучший Хахмед.

Но после всего, что произошло за последние недели, это курьёзное явление меня уже нисколько не испугало — лишь озадачило. К тому же — и это озадачило меня больше всего — камень был мне знаком. Это было одно из Говорящих надгробий, которых я уже видел на Эйдернорне несколько. Но не один из камней на островном кладбище или в музее, а тот самый экземпляр, который я обнаружил в жуткой обитаемой пещере Города без дверей. То, что он способен плавать, меня совершенно не удивило: я ведь давно знал, что эти скульптуры сделаны из пемзы, из которой береговые гномы на Эйдернорне изготовляли даже свои маленькие лодки для плавания стоя. Камень стоял в море торчком, как буй, и был достаточно велик, чтобы удержать на воде такого увесистого человека, как я. Как же он проделал долгий путь от Города без дверей сюда?

Трапецоэдр

Когда я хотел подплыть к камню, что-то коснулось моей ноги. Посреди океана это никогда не бывает приятным ощущением. Но странно: и это прикосновение не испугало меня, а показалось знакомым. Оно напомнило мне случай в Городе без дверей, когда за мной гнались бельфегаторы и я получил неожиданную помощь. Поэтому не страх, а скорее надежда побудила меня опустить голову под воду и взглянуть вниз.

Возможно, это был обман чувств. Возможно, всего лишь огромная рыба или осьминог, которого я неверно опознал из-за искажений солёной воды. Но в тот миг я готов был поклясться, что это была не кто иная, как Квакваппа. Она парила в океане всего в нескольких взмахах рук подо мной и смотрела вверх. Я теперь убеждён, что именно морской демон создал этот камень. Если кто и мог принести его сюда, то только он. Квакваппа была не одна. Её сопровождала стая маленьких морских животных, которых я сразу смог классифицировать: это были гумдудели. Были ли это мои террариумные или другие, в таких обстоятельствах установить было невозможно. Но один вид этих знакомых земноводных отрадой наполнил моё сердце.

И впервые Квакваппа показалась мне не страшной и не уродливой, а внушающей благоговение и прекрасной. Для меня она утратила всякую угрозу.

Мне пришлось ненадолго поднять голову над водой, чтобы вдохнуть, но я тут же снова опустил её — и видение исчезло. Там, где оно было, плясали лишь стаи воздушных пузырьков.

Я подплыл к плавучему трапецоэдру и крепко вонзил в него когти, как некогда вонзил когти в поручень «Квопеда» с намерением больше никогда их не отпускать. Вода здесь была такой температуры, которую я ещё мог вынести, не погибнув от переохлаждения; из этого я заключил, что морозокрыса перенесла меня на изрядное расстояние от ледяных вод Эйдернорна. Или это сделала Квакваппа?

Так я ещё долго дрейфовал по морю. Единственным развлечением в этом неопределённом морском путешествии были письмена на камне, которые я раз за разом разглядывал. Но и столь усердное изучение не открыло мне их смысла. Почему же с тех пор, как я вырвался из морозокрысы, у меня больше не случалось приступов чихания? Ну конечно: я давно уже находился не в водах вокруг острова Эйдернорн с их особыми законами природы! На эту обычную морскую воду у меня не было аллергии. Для меня это стало последним доказательством, что я вырвался из-под власти облака.

Наконец солнце село поразительным образом; своими необычными красками небо наверняка было обязано предшествовавшей катастрофе. Наступила ночь, а с нею, возможно, и мой конец: ни земли, ни спасения не было видно. Когда последние красные и оранжевые солнечные лучи упали на поверхность трапецоэдра, мне вдруг почудилось, будто выгравированные знаки движутся. Будто они начинают танцевать — почти так же, как тогда в музее. Пока я наблюдал за их игрой, на меня снизошло колоссальное спокойствие. Я подумал, что прожил хорошую, богатую и наполненную чудесными событиями жизнь.

И в то мгновение, когда я примирился со всем и был одинаково готов как жить дальше, так и умереть, мне вдруг почудилось, будто я наконец могу расшифровать надпись на Говорящем надгробии: буква за буквой, слово за словом, строка за строкой. Казалось, камень наконец заговорил со мной.

Вот какое послание он мне передал:

Не знаю, действительно ли это были слова и предложения, начертанные на трапецоэдре. Были ли это и в самом деле высеченные в камне мысли Квакваппы, грозного морского демона и посланца Великого Облака, впавшего в немилость, потому что он открыл для себя любовь к острову Эйдернорн и к этому миру? Или мой мозг, истерзанный и расстроенный изнурительными событиями и беспощадными силами природы, лишь внушал мне, будто я способен прочесть эти знаки? Тогда, возможно, это были всего лишь мои собственные мысли. Но какая, собственно, разница, мой лучший друг?

Наконец я устал — так, как ещё никогда в жизни. После недавних событий в этом и впрямь не было ничего удивительного. Последние силы, оставшиеся у меня после всех испытаний, покинули тело и опустились в океан. Я заснул, мой лучший Хахмед, и это было хорошо. Моему духу хотелось лишь покоя — опуститься на дно моря. Глаза медленно закрывались, когти разжимались, высвобождаясь из мягкой породы трапецоэдра. Солёная вода обступила мою голову и проникла в услужливо раскрытую пасть. Когда я начал полоскать ею горло и позволил первым солёным глоткам стечь по глотке, я услышал знакомое пение. Многоголосое флейтение и дудение, жужжание и гудение, не раз уже успешно лишавшее меня сна. Это было пение гумдуделей! Оно мигом вырвало меня из жаждущей смерти дремоты и заставило выплюнуть солёную морскую воду. Я вновь вонзил когти в камень и крепко вцепился в него. Я окончательно проснулся, поднял голову над водой и огляделся. Меня окружала стая гумдуделей, громко флейтивших и дрейфовавших по поверхности моря. Пока я жадно втягивал воздух и ещё крепче впивался когтями в камень, их тревожное пение перешло в успокаивающее дудение. Не могу в этом поклясться, мой лучший Хахмед, но в тот миг мне и вправду почудились в стае Младогум, Младодур и Младодуд. Ещё некоторое время амфибии кружили вокруг меня, словно желая удостовериться, что действительно вновь пробудили во мне волю к жизни, а затем, тихо флейтя, поплыли к горизонту.

Звуки, которые я вскоре услышал, явно принадлежали другому виду. Это был жадный крик чаек. В море он почти всегда означает, что поблизости либо земля, либо корабль. И действительно, это был замонийский торговый корабль, державший курс на Эйдернорн. Команда и понятия не имела, что остров, к которому она направлялась, вскоре придётся стереть со всех морских карт. На борту услышали мои отчаянные крики и послали шлюпку, чтобы выловить меня из моря — полузамёрзшего и почти без сознания. Плавающий камень, который матросы сочли несущественным, они, к сожалению, оставили дрейфовать.

Капитан корабля оказался рассудительным моряком и умел верно истолковать знаки в атмосфере, окрашенное вулканической пылью солнце и необычные морские течения. Он поверил мне, когда я сообщил ему о гибели Эйдернорна. Ещё три дня мы крейсировали в этих водах, разыскивая выживших, а затем капитан изменил курс в сторону материка.

Так после многих насыщенных событиями дней и ночей путешествия, которое должно было принести мне покой, отдых и здоровье, я вновь оказался на замонийском материке. Вот уже несколько дней я остаюсь в Альт-Верфтинге, чтобы полностью восстановиться, написать тебе это последнее письмо и сделать несколько набросков, пока события ещё так свежи в памяти.

Завтра я наконец отправляюсь в путь домой, хотя земля под ногами, вероятно, ещё долго будет качаться, словно корабельные доски в дальнем плавании.

Благодарю тебя, мой лучший друг, за эту дружбу в письмах. Ведь пока мне позволено писать тебе эти письма, я знаю одно наверняка:

Я не один.

Твой