Сегодня утром, плотно позавтракав, я сразу же отправился к Эйдерсунду, мой лучший друг Хахмед! Тревога за Грифиуса и любопытство к ледяной башне были слишком велики, чтобы и дальше медлить. Я попросил Квиквигга позаботиться о гумдуделях, поскольку дорога туда и обратно занимала целый день. Я запасся ураганным хлебом и несколько раз пересаживался из одной кареты в другую, что было сопряжено с докучливыми ожиданиями на жалких остановках. Никто не желает добровольно ехать к Эйдерсунду! На последнем перегоне мне снова пришлось выслушивать тирады кучера — нужно ли упоминать, что это был лягушонок? — который опять расписывал мне в самых мрачных красках опасности тех мест, в окрестности которых неохотно меня вёз, и прямо-таки умолял немедленно повернуть назад. Он довёз меня лишь до последней остановки в том направлении, так что немалый путь до форпоста береговых гномов мне пришлось проделать пешком.

Форпост состоял всего лишь из небольшой группы их типичных домиков — не более дюжины — на берегу Эйдерсунда. Особенно меня впечатлил исполинский арбалетоподобный стреломёт с огромной железной стрелой, направленной на пролив. Стрела была длиной со взрослую ель.

Гномы велели предъявить цепь смотрителя маяка и пропуск от ужаски, внимательно изучили и то и другое, переговариваясь на самом что ни на есть густом диалекте. Я едва понимал хоть слово.

Они обходились со мной вежливо и предупредительно, дали выпить горячего чая с водорослевым маслом и снабдили наставлениями для путешествия — безусловно, ценными, но из которых я всякий раз понимал только слово «морозокрысы». Затем они усадили меня в лодку, сплошь бронированную железными листами и тоже оснащённую на носу чем-то вроде арбалета, хотя и не столь чудовищного. Меня сопровождали пять береговых гномов, и все они несли те железные копья, которые я уже видел во время операции против морозокрыс на Эйдернорне. Этими копьями они отталкивали лодку через мелкий пролив, над которым клубились полосы тумана.

Чем ближе мы подбирались к середине необычно спокойного по эйдернорнским меркам водоёма, тем холоднее становилось, и вскоре навстречу нам поплыли первые плоские льдины. Наконец вся водная поверхность замёрзла, но лишь тончайшей коркой, так что могучим гномам почти не стоило труда продвигаться дальше.

Однажды береговые гномы пришли в боевую готовность, когда один из них прошипел слово, которого я опять не понял. После этого все они выпрямились во весь рост в лодке и воинственно стиснули свои копья. Тот, кто, по-видимому, был чем-то вроде канонира, направил арбалет на участок тумана, за которым все внимательно наблюдали. Но затем они вновь расслабились и продолжили отталкивать лодку.

Наконец мы высадились на сушу, которая, впрочем, словно состояла из цельного льда. Мне показалось, будто мы взяли на абордаж приплюснутый айсберг. Большая часть острова была скрыта густым туманом, и я видел всего на несколько локтей вперёд. Один из гномов заверил меня, что они будут ждать до моего возвращения; несколько его товарищей тут же разожгли огонь из привезённых в ведре раскалённых углей.

Теперь пути назад не было, хотя больше всего мне хотелось немедленно повернуть обратно, забиться под одеяло в своём тёплом гостиничном номере и слушать гумдуделей. Но мне оставалось лишь пока поблагодарить береговых гномов, а затем, дрожа всем телом, я потопал в туман, навстречу неведомой цели.

Чего я, собственно, там хотел? Я и сам не смог бы ответить на этот вопрос. Неужели меня в самом деле гнала тревога за Грифиуса? Весь остров был покрыт порошистым снегом, который немного облегчал мне ходьбу по льду. Температура была феноменально низкой, но, по крайней мере, пока не дул слишком сильный ветер. Я плотно закутался в свой превосходно согревавший меня плащ из пляжебега и натянул капюшон.

— Довольно! — вдруг прошептал голос. — Ни шагу дальше!

Я застыл на месте от ужаса. Кто это говорил? Никого я не видел, хотя прозвучало так, словно кто-то прошептал мне прямо в ухо. Вокруг был лишь густой туман.

— Минуточку! — снова приказал голос. — Сейчас поднимется ветер.

Не было ли это одним из типичных эйдернорнских звуковых явлений? Благодаря необычайным ветровым условиям мне за последнее время уже не раз случалось слышать голоса людей, находившихся на самом деле в сотнях метров от меня. Особенно в тумане это жуткое переживание.

И ветер в самом деле поднялся. Туман закружился, заходил волнами, затем раздвинулся, словно занавес из белого шёлка, — и вдруг я смог заглянуть вниз, в маленькую долину снега и льда. Пройди я ещё всего несколько шагов, я, вероятно, съехал бы на заду по не особенно крутому склону.

Посреди долины стояла башня из моего путешествия по карте, почти в точности такая, какой я её видел и зарисовал. Но теперь снежинки, кружившиеся вокруг неё, выглядели как-то иначе. Точнее говоря, иначе двигались. В тот миг я не смог бы сказать, что именно в них было столь чужеродного, но двигались они просто не так, как подобает обыкновенным снежинкам.

— Теперь, пожалуйста, идите дальше! — посоветовал голос. — Если осторожно спускаться по склону, опасность падения почти исключена.

Башня была столь же внушительна, как в моём видении, но теперь, осторожно приближаясь к ней, я имел куда больше времени, чтобы её изучить.

Она и вправду, казалось, была сложена из массивных ледяных глыб. Длинные сосульки торчали из неё во все стороны, как шипы, придавая ей сходство с воинственным насекомым из арктических краёв. Однако дверь у основания и оконный проём в верхней части недвусмысленно выдавали в ней архитектурное сооружение. Башня стояла точно посреди маленькой, припорошённой снегом долины и возвышалась, быть может, метров на двадцать. Её вершина находилась значительно ниже верхнего края долины, поэтому увидеть её можно было, лишь пробравшись досюда. Скрытый маяк! Какой в этом смысл?

Вскоре я стоял у её могучего основания, откуда к входной двери вела короткая лестница, высеченная изо льда.

Исходил ли голос из башни? Трудно сказать. Во всяком случае, он, похоже, доносился с этой стороны, но звучал так близко, словно я говорил сам с собой.

Тут-то я и понял, что так смущало меня в снежинках. Это вовсе не были снежинки, а снегоконёчки.

Вообще-то эти создания, помесь бабочки и морского конька, на Эйдернорне уже давно считаются вымершими; я знал это из музея, где видел и картину маслом с их изображением. Издали они действительно напоминали толстые танцующие снежинки, но двигались скорее как бабочки. Правда, не из плоти и крови, а из снега и льда, если я правильно понял объяснения в музее. Все научные теории о снегоконёчках стоят на шатких ногах, поскольку никаких конкретных исследований не существует. Ведь поймать снегоконёчка — всё равно что попытаться поймать снежинку или сорвать ледяной цветок: эти теплочувствительные существа якобы тают от любого прикосновения.

Снегоконёчки порхали вокруг меня с живостью, напомнившей мне эльфийских ос Великого леса. Мне почудилось звонкое щебетание, пока их стекловидные крылышки звенели в буре, как крошечные ветровые колокольчики.

— Пожалуйста, не трогайте снегоконёчков! — вновь услышал я голос. — Они очень теплочувствительны.

— Мне это известно! — невольно вырвалось у меня. Властный тон этого голоса пробуждал во мне возражение. Но кому же я, собственно, отвечал?

— Теперь можете войти в башню! — продолжил голос. — Дверь не заперта. Просто отодвиньте её! Я жду вас на самом верхнем этаже. И следите, чтобы снегоконёчки не проникли внутрь! Они этого не переживут.

Я никогда не отказался бы от приглашения войти в эйдернорнский маяк, особенно при таких обстоятельствах, ибо иначе, вероятно, замёрз бы насмерть в считанные минуты. Поэтому я поспешил сделать, как было велено.

Дверь башни тоже была из массивного льда и от лёгкого нажима открылась со скрежещущим звуком.

Ледяная башня

— Осторожнее на лестнице! — приказал голос, когда я вошёл. — Она довольно скользкая. Не стойте на ней слишком долго, иначе примёрзнете.

Быстро задвинув за собой дверь, чтобы не пустить снегоконёчков, я заметил, что в здании уютно тепло, хотя и внутри всё, казалось, было сделано изо льда.

— Для того чтобы как следует отапливать здание, совершенно неважно, из какого материала оно сделано. Важно топливо. Я предпочитаю лавовых червей, — сказал голос.

Пока я осторожно поднимался по скользкой лестнице, меня одолело подозрение. Может, этот голос читает мои мысли? Проверить это можно было лишь одним способом. «Вы читаете мои мысли?» — подумал я, не произнося ни звука.

— Отныне — только если вы согласны, — ответил голос. — Прежде это, к сожалению, было необходимо.

«Мне нечего скрывать, — подумал я в ответ. — Значит, вы владеете способностью передавать мысли? Вроде эйдетов?»

— Не просто вроде, — ответил голос, и мне показалось, что я различил в нём тихий смешок.

Теперь я стоял перед ещё одной массивной ледяной дверью. Она была лишь отчасти прозрачной; сквозь молочный слой льда мне почудился мерцающий свет свечей.

— Ну входите же! — приказал голос. — У нас не вечность впереди. Сейчас без пяти двенадцать.

Упоминание этого пресловутого эйдернорнского времени слегка озадачило меня, когда я осторожно отворял холодную дверь.

Эта комната отапливалась ещё приятнее, чем лестничный пролёт. Едва я вошёл, навстречу мне хлынул прямо-таки поток уютного тепла, и я услышал потрескивание и пощёлкивание, словно горели поленья в камине.

То, что потолок, стены и пол комнаты тоже были из массивного льда, не слишком меня удивило, но несколько предметов мебели из замёрзшей воды показались уже куда более поразительными. Посреди комнаты стоял огромный ледяной стол, а вокруг него были расставлены несколько ледяных стульев, покрытых эйдернорнскими овчинами. На ледяном полу лежали толстые, ярко вышитые ковры, а всюду стояли канделябры, обильно уставленные горящими лавовыми свечами. В двух могучих четырёхногих чугунных чашах ворочались сотни оранжево светящихся лавовых червей. Именно они создавали потрескивание, пощёлкивание и уютное тепло в комнате. На стекловидных стенах висели большие картины, напоминавшие медицинские учебные таблицы, но я не мог толком разглядеть, что на них изображено. На первый взгляд всё выглядело довольно абстрактно.

Самым приметным предметом обстановки была огромная модель острова Эйдернорн, стоявшая на большом ледяном столе. С первого же взгляда я заметил, что единственными зданиями, представленными на этой топографической модели, были миниатюры, по всей видимости, всех маяков острова.

Но самым поразительным, мой дорогой Хахмед, была особа, обитавшая в этой комнате и в относящейся к ней башне.

Ростом она едва доходила мне до пояса. Да и во всём остальном отличалась необыкновенной изящностью — если не считать непропорционально большой головы. Огромны были и глаза, словно светившиеся изнутри. На ней было скромное серое платье до самых ног, а на голове — нечто вроде тройного пучка.

Сомнений не оставалось: передо мной была эйдетка. Как ты знаешь, дорогой Хахмед, прежде мне ни разу не доводилось встречать женскую особь этой формы жизни. Её кожа казалась мне ещё прозрачнее, чем у эйдетов-мужчин вроде тебя, а глаза, если мне не изменяет воображение, светились ещё ярче. Её голос, отныне звучавший не у меня в голове, а из её рта, был светлым, высоким и приятно мелодичным, но вместе с тем решительным и уверенным — почти властным.

— Меня зовут Нефеления Стриж, — коротко представилась она. — Обойдёмся без дальнейших любезностей. Что вы Хильдегунст фон Мифорез, мне, разумеется, уже известно.

— Из моих мыслей? — спросил я, вероятно, несколько слишком укоризненно для начала беседы.

— Нет, я охотно общаюсь мысленно, но без разрешения читаю мысли лишь в неотложных случаях. Так поступать не принято. Чтобы понять, что вы житель Линдурмфеста, не нужны выдающиеся сыскные способности, верно? А чтобы опознать в вас Хильдегунста фон Мифореза, достаточно прочесть ваши книги, в которых вы так любите печатать собственный портрет. Впрочем, нет — мне хватило одного взгляда на ваши гетры, — сказала эйдетка.

Нефеления Стриж

— Мои гетры? — изумился я. Да что всем вечно понадобилось от моих гетр?

— Именно! — ответила она. — Это гетры из кожи радужной саламандры фирмы «Хукнагель и Земпфт», верно? Сшитые на заказ, исключительно для вас, потому что готовые гетры вам не подходят. Вы писали об этом в третьем томе своих мемуаров. Вашим портным по гетрам был легендарный Хокурт ван Йокель, изобретатель двойной гетряной шнуровки, которой снабжены и ваши гетры. Лишь одна ящерица с Линдурмфеста носит эти исключительные ножные одеяния. А именно вы.

Возразить мне было нечего. — Что ещё вы обо мне знаете? — спросил я, впечатлённый.

— Что ж, посмотрим… — как-то выжидающе ответила Нефеления, и её глаза словно засветились ещё ярче. — Вы страдаете бронхиальной аллергией, верно?

— В самом деле, — подтвердил я. — Вы можете это услышать?

— Нет, увидеть.

— Вы видите мои бронхи?

— Нет. Я заметила выпуклость в левом кармане вашего жилета. Это безошибочно узнаваемая форма камфорного ингалятора. А вот что я могу услышать — по вашему дыханию после подъёма по лестнице, — так это то, что ваша болезнь бронхов психосоматическая. С бронхами-то у вас всё в порядке. Вы ипохондрик, верно?

— Туше! — воскликнул я. — Впрочем, это мне уже сумел прямо в лицо сказать один эйдернорнский кучер. Больше вы ничего обо мне не знаете?

— Что ж, вы интересуетесь гумдуделями, верно? Сколько их сейчас в ваших террариумах? Четыре дюжины?

— Откуда вы это знаете?

— Это можно учуять: от вашего плаща разит мочой гумдуделей. Опрыскивайте его сиреневыми духами сколько угодно.

— Но откуда вам известно точное число? — Вот это и впрямь меня ошеломило.

— Несколько недель назад вы унесли живого гумдуделя из «Рыбы-факела». Уж наверняка не затем, чтобы съесть его дома, верно?

— Похоже, об этом уже успели раззвонить.

— Поскольку в террариуме каждого гостиничного номера обычно находится лишь одно животное, — продолжила она, — я предполагаю, что при средней скорости размножения гумдуделей из двух сведённых вместе экземпляров к настоящему времени должно было получиться сорок восемь. Нужно лишь сосчитать в уме.

— Может, и так, — сказал я. Считать гумдуделей я давно перестал. — А ещё что-нибудь чуете?

— Не чую. Но вижу. Например, что вы предаётесь кракенфику.

— Это было нетрудно, — ответил я. — Видно, и это понемногу успело разнестись.

— Да, но я могу прочесть это и по вашей внешности.

— По чему же?

— Вы двигаетесь как профессиональный кракенфикер. У них всегда чуть опущено правое плечо: они любят разгружать ударную руку, пока та не понадобится. Это называют плечом кракенфикера. Вы даже не замечаете, а это видно.

— Вот как, — пробормотал я и невольно повёл своим плечом кракенфикера.

Нефеления пронзительно посмотрела на меня. — И у вас, похоже, развилась известная зависимость от ураганного хлеба, верно?

Теперь я и вправду почувствовал себя пойманным с поличным. — Это, э-э, я, к сожалению, должен признать, — ответил я. — Откуда…?

— По дрожи вашей левой лапы! — тут же перебила она. — Это безошибочный признак передозировки. И нервный тик в уголке левого глаза — тоже характерный симптом.

— Впечатляет, — вынужден был признать я.

Нефеления отмахнулась. — Ах, это всего лишь немного эйдетской комбинаторики. Вовсе не волшебство и, по правде говоря, не так уж трудно, если у тебя три мозга. Нужно только умножить каждую улику на все её варианты, затем разделить полученное число само на себя и наконец вычесть неопределённости — и тогда почти всё можно установить с достоверностью в девяносто девять целых девять десятых процента. Я просто немного комбинирую, вот и всё. Но оставим вежливую болтовню! Вы, вероятно, даже не знаете, зачем вы здесь, верно?

— Ну… Причин, приведших меня сюда, целый ряд.

— Вам так кажется. Но в действительности вы здесь по одной-единственной причине: так захотели маяки.

— Маяки? Что вы хотите сказать?

— Именно то, что сказала. Вы приехали на Эйдернорн из-за маяков, а не из-за своих болячек. С тех пор как ступили на остров, вы идёте маячным путём. Вы поддались маячной лихорадке. И у вас был маячный момент.

— Откуда вы всё это знаете? — испуганно спросил я.

Нефеления улыбнулась. — От одной очень болтливой ужаски. Но сейчас это не важно. Вы постучали в несколько маячных дверей сверх меры — и вот уже сидите на крючке. С той минуты, как вы вошли в первую башню, вы связались со всеми нами. Вы стали одним из нас.

Постепенно мне становилось страшно. Я чувствовал себя насекомым, которое эйдетка рассматривает под микроскопом. На мой вкус, она знала обо мне слегка чересчур много.

— Ну, вы преувеличиваете! — возразил я. — Я ведь лишь немного дилетантствую в фарологии.

— Для такого преуменьшения себя уже слишком поздно, — сказала Нефеления. — Вы увязли в этом деле куда глубже, чем думаете. Вы здесь, в моей башне, чтобы узнать всё об эйдернорнских маяках.

— В самом деле? — возразил я. — С чего вы это взяли? Я ведь никогда такого не утверждал.

— Верно. Я утверждаю это. Но это ваша тайная заветная мечта, и теперь она сбудется. Ведь я передам вам это исключительное тайное знание. Вы узнаете всё важное о башнях и их обитателях. То, чего на этом острове почти никто не знает, если он не смотритель маяка. Что скажете?

— Звучит, э-э, весьма соблазнительно, — ответил я, хотя вовсе не был в этом уверен. Меня всё сильнее теснило гнетущее чувство, что, возможно, я и правда открыл на одну маячную дверь больше, чем следовало. Эйдетка понемногу начинала меня пугать.

— Видите вон ту модель на столе? — спросила она. Мы оба посмотрели на большое объёмное изображение острова с его маяками. Эта штука и впрямь стоила того, чтобы на неё посмотреть, — настоящий музейный экспонат.

— Её трудно не заметить, — ответил я. — Впечатляет.

— Вот именно. Она сделана из эйдернорнской пемзы. Я строила её вместе с Грифиусом бессчётное количество рабочих часов. Это, так сказать, трёхмерное развитие Одостругской картографии эйдетскими средствами. Вы понимаете, о чём я?

— Нет, — честно признался я. — Не совсем.

— Ничего, я объясню. В некотором смысле она сама себя объясняет. Лучше всего понять её можно, испробовав на деле. Просто выберите на ней какую-нибудь башню и коснитесь. Любой.

Я нерешительно подошёл к модели и коснулся ближайшей ко мне башни. Внезапно по моему мозгу пронёсся поток мыслей, которые уж точно не были моими. Вулканические мысли! О пирокластических потоках, магматических камерах, температуре лавы, смещениях земных плит и механике гейзеров. Испуганно я отпустил башню. Я касался её всего один-два удара сердца.

— Что это было? — ошеломлённо воскликнул я. — Это вы были у меня в голове?

Нефеления рассмеялась. — Нет. Всего лишь немного телепатической передачи знаний. Смотритель, живущий в этой башне, — корифей в области спекулятивного вулканизма. Согласно его выводам, остров практически в любую минуту может взлететь на воздух.

Эйдетка вздохнула. — Я ему завидую! Ему легко: он живёт прямо на объекте своего исследования. Ведь это сам остров! Он может проводить бурения и копаться в земле со своими береговыми гномами. Счастливчик! Как вы видите на модели, его башня находится на южном конце Эйдерского канала — на Эйдерской стороне. Канал, который на самом деле представляет собой разлом, подобен зияющей ране, открывающей вид внутрь. Неудивительно, что этот смотритель питает столь взрывные теории. Он утверждает, что подземный вулканический мир Эйдернорна можно направленным взрывом пробудить от многомиллионного сна и возвестить гибель острова. Ведь, если подземный супервулкан снова раскроется, после краткого извержения пористая внутренность острова наполнится, как губка, — и это на сей раз не теория, а простой геологический факт. Когда основание Эйдернорна расколется, остров затонет.

— Боже мой! — воскликнул я. — Надеюсь, у него нет достаточно взрывчатки, чтобы это проверить. Я невольно подумал о взрывном складе ужаски.

— У каждого смотрителя маяка на Эйдернорне достаточно взрывчатки, чтобы проверять всё что угодно, — ответила Нефеления. — Эйдернорн опасен. Но если мыслить щедрыми геологическими масштабами, опасным местом является вся Замония, которая когда-нибудь рухнет в солнце.

— То есть вы хотите сказать, что я только что мог прочитать мысли этого смотрителя маяка?

— Нет. Наоборот. Это он только что передал вам свои мысли.

— Он тоже телепат?

— Опять неверно. — Нефеления подошла к столу и взяла башню, которой я только что коснулся. Одним движением она вытащила её из модели — а под ней оказался сверкающий сапфир-падпараджа. Он выглядел в точности как тот, что я нашёл в кармане своего плаща после приключения в Городе без дверей.

— У меня тоже есть такой! — сказал я. — Я нашёл его…

Нефеления отмахнулась. — Я знаю! — перебила она меня. — И такой сапфир находится под каждой отдельной башней модели. Их парные камни есть в каждом маяке острова.

Сапфир светился в том же успокаивающе медленном ритме, что и мой собственный экземпляр.

— Мы выяснили, что эти драгоценные камни способны служить передатчиками мыслей, если подключить их к эйдетской системе.

«Вот как. А что такое эйдетическая система?»

«Ну, например, я». Нефеления указала на свою большую голову. «Или любой другой эйдет. Стоит мне оказаться возле макета, как я одним своим присутствием активирую передатчики. Желаете более подробного объяснения?»

«Нет, благодарю!» — отмахнулся я. «Это и без того превосходит мои способности к восприятию.»

«Да всё очень просто. Сапфиры хранят и передают мысли — вот и всё. Почему они на это способны, мне, правда, неизвестно.»

«Откуда у вас эти сапфиры? Они, должно быть, стоят целое состояние.»

«Из того же источника, откуда вы получили свой камень. Квакваппа завещал их нам. А также сообщил необходимые сведения о том, как ими пользоваться.»

Я был поражён, внезапно услышав это имя из её уст.

Нефеления отмахнулась. «Только, пожалуйста, не воображайте, будто вы единственный на Эйдернорне, кому Квакваппа являлся лично. Таких несколько, и я сама принадлежу к счастливцам. Во время экспедиции в Город без дверей я встретилась с ним и получила от него немало весьма полезных сведений. Почти как вы.»

«Вы с ним… э-э… разговаривали?»

«Я сказала: обмен. Квакваппа в высшей степени наделён способностью к телепатии. Он передал мне свои знания о Большом Облаке и тем самым предостерёг нас от его ужасающих замыслов. С тех пор мы работаем с этими сведениями.»

Квакваппа? Большое Облако? Что-нибудь ещё? Обилие сведений Нефелении превосходило мои способности к восприятию. У меня была тысяча вопросов, но в голову не пришло ни одного разумного, который я мог бы задать.

«Я вас перегружаю, верно?» Нефеления понимающе улыбнулась. «Тогда пока оставим эту тему. В своё время я расскажу вам о Квакваппе больше.»

«В своё время?»

«Скоро. Очень скоро. Но теперь снова по порядку. Вообще-то я хотела сообщить вам кое-что об эйдернорнской фарологии.»

Она вновь накрыла сапфир миниатюрной башней.

«Я правильно понимаю?» — спросил я. «Через этот макет вы поддерживаете связь со всеми смотрителями маяков острова?»

«Именно так. Здесь я принимаю все их важные открытия и сообщения, сортирую их и передаю дальше. Так смотрители маяков общаются с тех пор, как мы с Грифиусом построили этот макет. Фейерверки по-прежнему важны, но теперь служат главным образом для устрашения Большого Облака — и, разумеется, для ориентирования моряков. Наше общение между собой теперь по большей части происходит на телепатическом уровне. Благодаря этому чудесному макету. Поэтому нам уже и не обязательно ходить в «Рыбу-факел» поесть.»

«Я и не думал, что обитатели башен так общительны.»

«Смотрителей маяков Эйдернорна считают более или менее случайным скоплением чудаков, которых, помимо профессии, ничто друг с другом не связывает. Но в действительности всё ровно наоборот. Они союзники, сплочённое сообщество. Чтобы беспрепятственно выполнять возложенную ими на самих себя миссию, они испокон веков удалились от публики, и потому большинство жителей Эйдернорна думает, будто смотрители друг другу и масла на хлеб не дадут намазать. На деле же это беспримерная коллективная актёрская работа, изощрённый обманный манёвр. В действительности мы образуем тайный союз, члены которого едва ли могли бы относиться друг к другу с большим уважением и признательностью. Чтобы поддерживать это ложное впечатление взаимной неприязни, мы отказываемся от прямых разговоров и вместо них предпочитаем утомительный обмен тайными посланиями, языком знаков и прочими зашифрованными сообщениями.»

«Вообще-то для меня это не новость», — рискнул вставить я. «Похоже, это даже общеизвестно. Мой врач в САФЮАТ уже рассказывал мне об этом.»

Нефеления рассмеялась. «Да, по очень простой причине. Доктор Тефринт де Бонг принадлежит к кругу посвящённых. К числу наших союзников на острове. От него нам всё известно о вашей странной аллергии.»

Тут моей находчивости окончательно пришёл конец. «Вот как?» — обиженно спросил я. «Можно мне также узнать, кто ещё играет роль в этом спектакле вокруг моей персоны? Да и вообще, могу ли я доверять хоть кому-нибудь на этом острове?»

«Не принимайте это на свой счёт. Тайна и скрытные действия — основа Эйдернорнского фарологического общества. Ни один другой тайный союз не знает такой дружбы и преданности, какие связывают гениев Эйдернорна, ведь это требует исключительного отречения, самоотдачи и самопожертвования. Каждый из нас, смотрителей маяков, в любое мгновение умер бы за другого, если того потребует дело. Из глубокой убеждённости в важности нашей задачи, которая есть не что иное, как сохранение всей жизни на этом континенте — в Замонии. Поэтому мы разработали самую безумную, пёструю, взрывную и громкую форму общения всех времён и всех культур: эйдернорнские фейерверки, язык маяков. Это язык звуков и цветов, алфавит детонаций и вспышек света. Шифрованные огненные письмена и хореографически выстроенные взрывы фейерверочных ракет также заменяют устное слово». Нефеления вздохнула.

«Но это лишь одна сторона фейерверков. Другая, и куда более важная, — защита от Большого Облака. Держать его в узде — наша вечная задача, которая каждый вечер начинается заново.»

Опять это Облако! Я остерегался задавать новые вопросы. По-видимому, оно было её навязчивой идеей.

«Ибо больше всего Облако боится света. Огонь и громкий шум — единственное, что его устрашает; тут оно ничем не отличается от всякого другого хищника. Ещё и потому, что молния и гром — его собственные средства устрашения. Это оно уважает.»

«Вы считаете Облако хищником?»

«Почему бы и нет? Просто это очень большой и необыкновенный хищник. К счастью, единственный в своём роде на этом континенте. Оно проявляет множество поведенческих признаков животных, живущих охотой. Оно подстерегает нас. Охотится на нас. И предпочитает наносить удар, когда мы невнимательны или выказываем слабость. Оно ненасытно. И беспощадно. Да, это звучит нелепо! Живое облако, наделённое сознанием и охотничьим инстинктом.»

«К этой мысли, во всяком случае, сперва нужно привыкнуть», — осторожно подтвердил я.

«В конечном счёте Облако, по-видимому, представляет собой совершенно новую форму существования — возможно, гибрид животного и растения. Животное тяготеет к компактности, оно втискивает свои органы в тесную оболочку из плоти. Растения же склонны разрастаться в пространстве и бесконечно расти. Облако находится посередине: оно попеременно расширяется и снова сжимается, беспрестанно чередуя эти состояния. Кажется, будто оно не от мира сего.»

«Вы действительно в это верите?»

«Я не просто верю — я знаю. Я учёная, таков итог моих исследований. Другие смотрители маяков тоже сперва посмеивались над моими методами и анализами. Они всегда инстинктивно распознавали в Облаке угрозу, но никогда по-настоящему его не анализировали. Теперь это изменилось. Сегодня они называют меня облакодокторшей».»

«Облакодокторшей? Это и вправду учёная степень?»

Она отмахнулась. «Нет, это всего лишь моё прозвище среди смотрителей маяков. Если уж на то пошло, я назвала бы себя анатомом облаков. Ведь я не лечу и не исцеляю облака, я их лишь наблюдаю. Разве что вскрываю — но исключительно в теории. Будь я практикующим врачом, мне пришлось бы приближаться к пациенту. Но я, напротив, делаю всё, чтобы держаться от Облака подальше. Я отстранённо рассматриваю его как объект исследования, подобно тому как орнитолог наблюдает птиц. Или астроном — звёзды. Я предпочитаю изучать его издали, с максимально возможного расстояния, через хороший телескоп. Лучше со здоровым уважением, чем с чрезмерным любопытством. По его внешнему виду я делаю выводы о внутреннем. А сделав их, выполняю рисунки своих результатов». Она указала на картины на стенах.

Теперь я наконец понял, что изображено на картах, висевших на стенах. Это были не абстрактные картины. Это были анатомические изображения облаков! Облака с нервными системами, облака с мышцами и сухожилиями. Облака с кровеносными сосудами. На этих картинах они выглядели как причудливые органы. Или как рассечённые части тел с открытыми артериями. Мне чудились мозги, желудки, печени и сердца. И причудливые сочетания таких внутренностей.

«Вы и вправду сами выполнили эти карты? Они превосходны с художественно-технической точки зрения.»

«Ну… я немного дилетантствую в акварели, если воспользоваться одной из ваших формулировок», — вздохнула Нефеления. «В молодости я немного изучала искусство и живопись. Учёные степени в этой области я получила в Гральзунде.»

«У вас учёная степень по живописи?»

«О да. У меня их шесть разных, плюс профессорское звание. Докторская степень по эйдетической квантоперспективике, по пигментизму, по флоральной анатомии, профессорское звание по абстрактной акварелистике. Докторскую степень по натуралистической масляной живописи я получила за портрет дуба Нурненвальда в натуральную величину; сегодня он украшает фойе Академии. Говорят, до сих пор находятся студенты, которые хотят взобраться на этот дуб и лишь в тот миг понимают, что он нарисован, когда врезаются в стену. У меня докторская степень по хризографии и ещё одна — по графитологии. Я умею сама ткать и натягивать холсты из мумийной марли. У меня есть свидетельство мастера по изготовлению кистей из куницына волоса. Я умею сама смешивать самые разные лаки из восьми веков. Я писала кистью во всех замонийских стилях живописи — от флоринтийского первоколоризма через гральзундскую радикальную абстракцию и маниакальный маньеризм до ужасспрессионизма. Я освоила микроскопическую книжную миниатюру колибриными перьями. Я посещала семинары Чикориджи де Горио, Эдда ван Мурча, Али Огенчельма, Фохтигана Венга, Гремита Этерны и Дорди аль Вальсы. Ну да, в те времена в Гральзунде живопись ещё можно было изучать куда основательнее, чем в нынешних академиях искусств, где теперь только и делают, что швыряют в холсты пакетики с краской». Она снова глубоко вздохнула.

«Разумеется, всё, что вы видите на этих картинах, — чистая теория. Никто ещё ни разу не держал Облако на анатомическом столе. Поэтому наблюдение за Облаком для меня — важнейший инструмент. Непрерывное, повседневное изучение его привычек. Мои постоянные заметки, таблицы и записи. Мой ценнейший инструмент — мои глаза, желательно с хорошим телескопом перед ними. Представьте, что вам пришлось бы, наблюдая с расстояния в пять километров, делать выводы о пищеварительной системе муравья. Примерно так я и работаю.»

Глаза Нефелении сияли всё ярче, чем больше она увлекалась своей лекцией.

«Облака существовали на нашей планете задолго до того, как возникли наш континент и жизнь на нём. И они будут существовать ещё тогда, когда всё живое вновь полностью исчезнет. Будь я инопланетянином из другой галактики и попади сюда, я, возможно, решил бы, что облака — господствующая форма бытия на этой планете. С такой же непредвзятостью стараюсь рассматривать наше облако и я. С детской наивностью: почему они так часто приходят в волнение? Почему тогда громыхают и сверкают? Плачут ли они, когда идёт дождь? Сердятся ли, когда идёт град? Почему они так беспокойны? Почему никогда не спускаются на землю? Если облака умеют летать, почему они не могут приземлиться?»

«Думаю, этому есть довольно простое объяснение», — осмелился вставить я.

«Вы в этом убеждены?» — молниеносно парировала она, сверкнув на меня глазами. «Вы уверены, что облака никогда не могут спуститься к нам?»

«Ну, э… я…» — заикаясь, пробормотал я, устрашённый резкостью её тона. Я не решился заметить, что облака над Эйдернорном всегда внушали мне странное предчувствие. Но, вероятно, эйдетка уже знала и это.

«Могу я узнать, каковы ваши отношения с Грифиусом?» — спросил я: отчасти чтобы сменить тему, отчасти потому, что мне это действительно было интересно. Быть может, так мне наконец удастся что-нибудь выяснить о его местонахождении.

«Грифиус фон Одоструг — да, он и вправду отдельная тема. Каждый смотритель маяка наотрез отказался бы работать в группе, где есть предводитель. Но, если быть честными, приходится признать: Грифиус уже давно возглавляет Эйдернорнское фарологическое общество. Именно он по-настоящему объединил нас в борьбе с Облаком. И на Эйдернорн меня привёз тоже Грифиус фон Одоструг.

«Ах, вот как?»

«Он увидел несколько моих картин, написал мне и попросил помочь ему с иллюстрациями к его картам. По его приглашению и за его счёт я приехала на Эйдернорн — сперва всего на несколько недель. Но из этого выросли долгая дружба и мой переезд на остров. В конце концов я сама стала смотрительницей маяка, но это ещё более долгая история. Так или иначе, всё это запустил Грифиус.»

«Вы знаете, где он сейчас?»

Нефеления вздохнула. «Я прекрасно понимаю, что вам хочется узнать, где находится Грифиус. К сожалению, сейчас я не могу сказать об этом многого — но он передаёт вам привет! И велел сообщить, чтобы вы не беспокоились.»

«Значит, с ним всё хорошо?» — уточнил я. Наконец-то я узнал хоть что-то о том, ради чего главным образом сюда приехал.

«Скажем так: он в хороших руках. Скоро вы снова с ним встретитесь.»

Мне это показалось несколько слишком загадочным, но я принял сказанное за добрую весть. «Что вы подразумеваете под скоро?»

«Даже очень скоро. Квиквигг сообщит вам об этом и проводит на встречу.»

«Квиквигг?» — растерянно спросил я. «Вы его знаете?»

«О да», — без обиняков ответила Нефеления. «Мы хорошие друзья.»

«Погодите-ка…» — подозрительно возразил я. «Если вы знакомы с Квиквиггом, тогда сосчитать гумдуделей в моих террариумах вам вовсе не трудно. Значит, вы, вероятно, знаете и цвет моих трусов в гостиничном номере. Ведь Квиквигг его тоже знает.»

Нефеления рассмеялась. «Лавандовые! В голубую крапинку. Ну… несколько уловок, конечно, тоже входят в эйдетическую комбинаторику. Я ведь не утверждала, что это серьёзная наука. Я сказала: исследовательская.»

«У меня есть ещё несколько вопросов…» — начал было я, но Нефеления резко меня перебила.

«Думаю, на сегодня наш разговор окончен», — решила она. «Очень скоро у нас будет возможность углубиться во всё это. А пока прошу ещё немного терпения.»

«Тогда ещё всего один фарологический вопрос», — попросил я. «Скажите, как вы обнаружили этот маяк и кто его построил?»

«Ну, прежде всего, это вовсе не маяк, а просто башня. Она не подаёт сигнала, и с моря её не видно. Это морозокрысиная башня. Береговые гномы построили её очень давно как форпост, чтобы отсюда при необходимости бороться с морозокрысами. Позже они перенесли свой лагерь к берегу озера, а затем она долго пустовала. Кто захочет здесь жить? Грифиус узнал о её существовании от береговых гномов и счёл хорошей мыслью сделать её центром связи смотрителей маяков». Нефеления Маурезеглер взяла меня под руку и проводила к выходу. «Так, пора!» — решила она. «Даю вам добрый совет: потуже завяжите плащ. Стало ещё холоднее!» С этими словами она закрыла за мной ледяную дверь, прежде чем я успел как следует попрощаться.

Когда я вышел из башни, снегоконёчки исчезли. Вместо них снег валил так густо, что я едва видел дальше вытянутой руки. Дрожа, я побрёл обратно к берегу, где береговые гномы терпеливо ждали меня. В коляске по пути в гостиницу я погрузился в беспокойный сон и видел во сне льдины, с треском раскалывавшиеся и превращавшиеся в морозокрыс.

Твой