Дорогой Хахмед,

После сытного завтрака, который должен был позволить мне выдержать долгий день без упадка сил, я отправился в путь, отбыл сегодняшнюю процедуру — трёхчасовую сауну с лавовыми камнями — и прямиком зашагал к маяку Грифиуса.

Уже при виде издали подобия Линдурмфеста у меня полегчало на душе. Мне не терпелось узнать, каких успехов Грифиус достиг в картографии. Вообрази же моё изумление, когда я обнаружил дверь башни полуоткрытой, а на мой стук и оклики никто не ответил! Неужели престарелый филин всё ещё спал? И забыл закрыть за собой дверь? Оба вывода вполне напрашивались, учитывая его возраст. Будет ли невежливо всё-таки войти в башню и проверить, всё ли в порядке? Мне ужасно не хотелось проделать этот долгий путь по холодному островному ветру впустую. Поэтому я осторожно поднялся по истёртой лестнице, громко окликая: «Эй! Грифиус?»

Ни ответа, ни звука в башне. Может быть, он улетел прогуляться? В таком случае я счёл себя вправе войти в его кабинет и подождать там — в конце концов, мы с ним одного вида и почти что родственники.

Его внушительная картографическая лаборатория оказалась безлюдной. В остальном всё выглядело так же, как я оставил при прошлом посещении: та же смесь творческого хаоса и своеобразного порядка, какая царит во многих кабинетах учёных. Прежде чем сесть на стул и ждать возвращения Грифиуса, я взглянул на его письменный стол: не лежит ли там записка, объясняющая его отсутствие.

На его бюваре лежала карта, которая, как я понял по её неповторимо искривлённой форме, должна была происходить из его собрания галлюциногенных произведений искусства. Она была необычайно мала и перехвачена бумажной лентой. На ленте, к моему удивлению, стояла надпись:

Поскольку адрес на бумажной ленте давал мне на это право, я разорвал ленту и развернул карту — дрожащими руками, как ты, конечно же, можешь себе представить, мой лучший друг Хахмед. Судя по очертаниям береговой линии, это было изображение местности у Эресунда на северном побережье острова. Когда я захотел рассмотреть её внимательнее и поднёс ближе к глазам, меня внезапно охватило жестокое головокружение. Затем я увидел быструю череду вспыхивающих картин — всё это были пейзажи с характерными чертами суровой топографии Эйдернорна: протяжённые дюны, голые лавовые скалы, унылые пляжи и так далее. В конце стремительной последовательности одно из изображений застыло — и вдруг мне показалось, будто я нахожусь посреди этой картины, как когда-то на дне моря, на поле падпарадшамидий. Я совершал галлюциногенное путешествие по карте, вызванное лёгким прикосновением. Оно было куда короче прежнего, длилось, быть может, всего несколько секунд, но картина оказалась столь отчётливой и подробной, столь ясной и реальной, что позднее я сумел зарисовать её почти во всех деталях: это был маяк, вокруг которого вихрились густые снежные хлопья. Башня была белой и стеклянной; казалось, её кирпичи сложены из ледяных глыб, припорошённых снегом и обросших длинными сосульками. Сосульки криво и косо торчали во все стороны, словно их вылепили переменчивые ветры. Я ощущал их телом, эти ледяные ветры, — так же, как тогда ощущал ледяную воду эйдернорнских ракушечных отмелей.

И тут всё уже закончилось. Я снова стоял возле письменного стола Грифиуса, дрожал и ловил ртом воздух. Мне было лучше, чем после первого путешествия по карте, вероятно потому, что нынешнее длилось совсем недолго. Но симптомы истощения показались мне знакомыми. Всё ещё словно в трансе, я вышел из кабинета Грифиуса, шатаясь спустился по лестнице и выбрался наружу. Долгий путь обратно должен был дать мне возможность обдумать случившееся. Больше всего меня занимала картина, которую путешествие по карте выжгло в моём мозгу. Это наверняка был маяк, существующий на Эйдернорне. В своём видении я отчётливо ощущал и обонял эйдернорнский воздух. Насколько я понял Грифиуса, он создавал карты лишь тех мест, которые действительно существуют. Я остановился у каретной станции, выпил горячего мятного чая и попытался привести мысли в порядок. Затем по памяти набросал обледенелую башню и долго её рассматривал. Клянусь Ормом, мне непременно нужно было выяснить, где она находится! Не связан ли он с исчезновением Грифиуса? В путеводителе ничего не сказано о башне изо льда. Единственный человек на Эйдернорне, кроме Грифиуса, которого я знаю и который наверняка осведомлён о других башнях, — это ужаска. Ничего не оставалось, как ещё раз навестить её в её кошмарной башне. Что ж, день был ещё сравнительно молод, а моё любопытство — несравненно велико. Её маяк находился не слишком далеко, поэтому я, недолго думая, нанял на станции двухконную карету, чтобы та отвезла меня к Чаечьему Помёту.

Как обычно, я ехал на козлах, чтобы по дороге немного поболтать с кучером, который, разумеется, опять оказался лягушонком. Когда мы уже довольно приблизились к маяку ужаски, карета вдруг начала сильно трястись.

«Здесь довольно неровная местность!» — попытался я порассуждать со знанием дела, но кучер покачал головой.

«Это не дорога, — крикнул он. — Это весь остров трясётся у нас под ногами.»

«Вы хотите сказать…»

«Эйдеротрясение! — перебил он меня. — Но маленькое. Беспокоиться не о чем. Остров трясётся уже миллионы лет. Пляжному овсу полезно, когда почва время от времени шевелится.»

Беспокоиться не о чем — они всегда так говорили! Я подумывал рассказать ему историю о приливной волне и морозокрысе, но предпочёл промолчать: мы уже добрались до подножия Скалы ужаски. Мне хотелось покончить с визитом как можно скорее, ведь я уже вновь чувствовал запах чаечьего помёта. Но чего не сделаешь во имя познания. Я попросил кучера подождать меня час и начал подъём.

Перед тем как подняться по лестнице, встревоженный подземными толчками, я произвёл ещё одно измерение Нахтигаллерским термометром земной лихорадки. Он показал восемнадцать с половиной градусов по Нахтигаллерской шкале. Я, правда, понятия не имел, что это означает с научной точки зрения, но спокойствия мне это нисколько не прибавило. Разница между первым измерением и этим составила целых пятнадцать градусов.

Когда я добрался наверх, там стояла лишь голая белая башня — ни единой чайки не было видно. Воняло ужасно, а издали доносился жадный визг. Я посмотрел вверх: там, под тёмно-серым облачным небом, плотной стаей кружили морские птицы, охочие до пищеварения.

«Эйдеротрясение! — крикнул знакомый скрежещущий голос. — Вот оно их и всполошило. Они этого терпеть не могут! А чего не любят они, того не люблю и я. Они чуют дурное ещё до того, как оно случится. Почти лучше, чем мы, ужаски». Инацея Анацаци, как и в прошлый раз, стояла в дверях башни. Вероятно, она предвидела мой визит, как и подобает ужаске. Поверх платья на ней был грубый передник, покрытый серой пылью, словно я застал её за уборкой.

Я поднял руку в приветствии и хотел изложить свою просьбу. «Я, э-э…»

«Да-да, я знаю! — резко перебила она. — Важные вопросы! Проблемы, которые могут решить только ужаски. Вот что привело вас сюда. Так бывает всегда. Кто станет навещать болтливую ужаску в башне, воняющей птичьим помётом, если его не гонит нужда?»

Я ещё подыскивал остроумный ответ, а она уже продолжила.

«Давайте обойдёмся без околичностей, — прокаркала она. — И сразу перейдём к делу. У меня много работы. Очень много работы! Время поджимает! Происходят великие события. Я как раз шла в подвал. Следуйте за мной, там и продолжим разговор!»

«Под башней есть подвал?» — изумлённо спросил я, следуя за ней вниз по винтовой лестнице, на которую мы вошли через маленькую дверь на первом этаже.

«В каждом доме ужаски есть подвал, — простонала она, спускаясь по множеству кривых ступеней. — Маяк не исключение». Она открыла ещё одну дверь, и то, что находилось за нею, по нескольким причинам лишило меня дыхания. Прежде всего — исполинские размеры помещения. Это была самая громадная пещера, какую я до сих пор видел на Эйдернорне, значительно больше гротов в Городе без дверей. В ней с удобством поместился бы ещё один маяк, мой дорогой! Чёрные стены позволяли предположить, что это один из тех огромных подземных воздушных пузырей в лаве, которых, по слухам, на Эйдернорне немало. Но именно здесь я не ожидал обнаружить ни одного из них.

Следующей причиной, от которой у меня перехватило дыхание, было её содержимое. Ведь запах, хлынувший мне навстречу, был во много раз ужаснее того, что стоял возле башни.

«Ужассимированный чайчий помёт! — воскликнула Инацея голосом, дрожащим от гордости. — Я сама разработала этот способ. Сперва его сублимационно высушивают на ледяном эйдернорнском воздухе, а потом перемалывают. Я делаю это сама — кофемолкой, кучка за кучкой. Наверху, в башне, этого добра ещё гораздо больше.»

Ещё гораздо больше этого добра? На дне пещеры серый птичий кал уже громоздился грудами. Я насчитал по меньшей мере дюжину исполинских насыпей, похожих на переросшие термитники.

«Это самое мощное топливо Эйдернорна! — воскликнула она. — Горит как трут и взрывается в сто раз сильнее любого чёрного пороха. Маленькая искра здесь — и бум!» Ужаска взрывным жестом растопырила длинные пальцы правой руки.

Я тревожно огляделся: нет ли здесь чего-нибудь, способного высечь искру. Подозрение сразу вызвали несколько из многочисленных ужассимистских приспособлений, особенно громадный аппарат посреди пещеры, похожий на алхимическую печь безумного великана. Это был безнадёжный клубок ржавых труб, латунной арматуры и чугунных цилиндров. Из нескольких клапанов с шипением и свистом вырывались тонкие струйки пара, а в середине диковинной машины, похоже, находилась обжиговая печь, за большим смотровым окном которой, вероятно, клокотала кипящая лава; она же давала рассеянное освещение помещения. Одна длинная толстая ржавая труба шла от машины горизонтально в стену, другая — прямо в потолок пещеры. Я не сразу понял, какое отношение это металлическое чудовище могло иметь к работе маяка. На нескольких обшарпанных столах и полках лежали старые книги и прочие ужасочьи приспособления, которым я не находил объяснения.

«Раньше я втюхивала чайчий чёрный порох другим смотрителям маяков, — пояснила Инацея. — Они были от него без ума. Они набивали им свои световые ракеты, и те взлетали в десятки раз выше и взрывались куда мощнее обычных. Но теперь я уже никому ничего не отдаю. Всё коплю для себя. Для великого момента.»

Я насторожился. «Для великого маячного момента?»

Ужаска, по-видимому, нарочито пропустила мой вопрос мимо ушей: не ответила и принялась лопатой забрасывать измельчённый птичий помёт в заслонку большой машины. То, что она порой скребла железной лопатой по полу, немного меня нервировало. Разве это не лучший способ высечь искры?

Я понятия не имел, чем занимается это старое пугало и зачем позволяет мне при этом присутствовать. Судя по всему, она пребывала в нездоровом состоянии спешки и экстаза: все свои действия она совершала с величайшей поспешностью, но порой издавала звуки и обрывки фраз, выдававшие известный восторг от собственного занятия.

«Да! Вот так! И ещё лопату! Так, хорошо! Получается, получается… Ну-ка, посмотрим…» — и всё в таком духе. Она то и дело откладывала лопату и возилась с арматурой машины: здесь подкручивала, там регулировала, попутно насвистывая не слишком мелодичную мелодию.

Кажется, к тому времени я уже стал для неё пустым местом: она почти перестала меня замечать и однажды едва не сбила с ног. Наконец я набрался храбрости, достал рисунок ледяной башни, встал у неё на пути и сунул лист ей под нос.

«Можете сказать мне что-нибудь об этом? — спросил я. — Вам знакома эта башня?»

Ужаска застыла и мгновенно прекратила свою лихорадочную суету. Она уставилась сперва на лист, потом на меня, затем снова на лист и ещё раз на меня.

«Откуда у вас этот рисунок?» — строго спросила она. В её глазах отражался оранжевый свет лавы из печи, придававший ей пугающее и довольно безумное выражение.

«Я сам его сделал, — правдиво ответил я. — По памяти.»

«Как вы можете нарисовать по памяти то, чего даже не знаете?» Второй свой вопрос она задала ещё резче.

«Это, э-э, сложная история», — уклонился я. «Так вы знаете эту башню?»

Она отложила лопату, выхватила у меня набросок и долго, пристально его разглядывала. Несколько раз её язык высовывался между губами, а сама ужаска издавала шипящие звуки.

«Это весьма хороший рисунок, — наконец очень медленно произнесла она. — Детали действительно переданы в точности.»

«Так вы знаете эту башню?» — не отставал я.

«Да, — ответила она и улыбнулась. — Эйдернорнский смотритель маяка просто обязан её знать. Это башня всех башен.»

«Так она называется?»

«Да и нет. У неё несколько названий. Некоторые называют её просто Ледяной башней. Или Тайной башней. Или маяком Нефелении. Или Сто Двенадцатой башней.»

«Сто двенадцатой? Их на одну больше, чем сто одиннадцать?»

«Иначе она едва ли была бы тайной», — сказала ужаска, глядя на меня с состраданием.

«Можете сказать, где она стоит?»

«Да, могу, — ответила ужаска. — Но не скажу». Она вернула мне рисунок, снова взялась за лопату и принялась швырять помёт. Я заговорил умоляющим тоном, рассчитывая пробудить в ней сострадание.

«Но почему же? — заныл я. — Мне совершенно необходимо это узнать.»

Ужаска покачала головой. «Местонахождение Ледяной башни — нерушимая тайна смотрителей маяка. Только смотрители маяков Эйдернорна знают, где она находится.»

Это звучало как жалкая отговорка. «Как маяк может скрываться на острове? — спросил я. — Весь смысл и назначение маяка в том, чтобы его видели.»

«Только не этот. Он подаёт сигнал не видимым способом. И вы бы удивились, сколько всего можно спрятать на этом острове.»

Я взялся за цепь смотрителя маяка, чтобы обратить на неё внимание ужаски.

«Я ношу цепь смотрителя маяка. Её пожаловал мне Грифиус фон Одоструг. Разве это не делает меня в некотором роде одним из вас?»

Инацея снова долго смотрела на меня. Казалось, она борется сама с собой.

«Нет, — наконец сказала она. — Не совсем.»

«Но у меня был маячный момент! — упрямо воскликнул я. — На Чёрной Свече.»

«Я знаю, что вы были на Чёрной Свече, — невозмутимо ответила ужаска. — За вами гнался облачный вихрь. И вы побывали в Городе без дверей, хотя я вас отговаривала… Вы знаете куда больше, чем вам следовало бы знать.»

Теперь я был по-настоящему впечатлён.

«Откуда вам это известно? О моём посещении Города без дверей знает только местный кучер. А на Свече я был совершенно один.»

«Нет, не один. Вы даже были в превосходной компании. У меня самой есть лишь предчувствия и видения, ведь я всего-навсего ужаска. Я вижу не слишком многое из того, что происходит на острове. Но мои чайки видят всё.»

Я вспомнил, как на Чёрной Свече целую стаю чаек втянуло в вихрь. Да и на берегу у Города без дверей я, конечно же, их видел. Был ли вообще хоть миг моего пребывания на этом острове, когда поблизости не было чайки — по крайней мере, под открытым небом? Эти твари и вправду были повсюду.

«Вы общаетесь с чайками?»

«А с кем же ещё? — спросила ужаска, ухмыляясь и разводя руками. — Это единственные живые существа на Эйдернорне, которые добровольно имеют со мной дело». Будто этим всё было объяснено, она вновь вернулась к работе.

Я лихорадочно соображал, как смягчить её и заставить доверить мне тайну. Внезапно мне кое-что пришло в голову — быть может, мой последний козырь.

«Ваша кузина Инацея однажды втянула меня в опасное приключение, которое едва не стоило мне жизни, — как бы между прочим сказал я. — Впоследствии она горько об этом пожалела. 14 Я, собственно, полагал, что за это мне у Анацаци кое-что причитается. Что ж, похоже, это не так… Передайте ей, пожалуйста, в следующем письме сердечный привет от меня.»

По лицу ужаски я понял, что она знает об этом происшествии. Я повернулся на каблуках, надеясь разбудить в ней чувство вины.

«До свидания, — сказал я. — И не взорвите половину острова.»

Я услышал, как ужаска у меня за спиной уронила лопату. «Постойте!» — крикнула она.

Я остановился и обернулся.

В этот миг мне вдруг показалось, будто меня вновь настигла тяжёлая морская болезнь. Меня качнуло влево, качнуло вправо, я едва не потерял равновесие окончательно; ужаску тоже шатало из стороны в сторону. Но нас обоих заставляла пошатываться не болезнь, а пол под ногами. Он двигался, словно ожил. Вся пещера трещала, как ломающийся лёд, с потолка сыпалась чёрная лавовая пыль. Огромная машина издавала пугающие звуки: опасный скрип и пронзительный свист. Несколько клапанов лопнули и, шипя, выбросили в воздух фонтаны пара.

«Эйдеротрясение! — крикнула ужаска. — В укрытие!»

Длинные трубы дрожали и стонали под толчками земли, ветхий стеллаж рухнул, чайчепомётная пыль взвилась облаком. Но прежде чем мы успели где-нибудь укрыться, наваждение уже закончилось.

«Вот это было сильно! — простонала ужаска. — Сильнее, чем в прошлый раз.»

Я выбил из плаща зловонную пыль. Тут она схватила меня за рукав. «Ну хорошо! — воскликнула она с драматическим тремоло в голосе, которым могла быть обязана и землетрясению. — Я уплачу старый ужасочий долг, даже если числится он за моей кузиной. Потом смогу вечно попрекать её этим в нашей вражде по переписке. И методично сводить её с ума». Она глубоко вздохнула. «Я и без того выболтала куда больше, чем мне положено по моему положению. Да что там!»

Я, правда, не знал, что она подразумевает под этим «положением»: мне не верилось, будто ужаска подчиняется какой бы то ни было иерархии. Но больше я не перебивал её уточняющими вопросами, чтобы не охладить её разговорчивость.

«Отправляйтесь к Эресунду! — приказала она. — Это смесь спокойного внутреннего водоёма и приливных отмелей на восточном краю эйдерской половины нашего острова. От бурного моря его отделяют мысы и небольшие острова.»

«Я знаю это место», — ответил я.

«Никто не любит бывать в тех краях, потому что там, по слухам, спариваются морозокрысы и вынашивают потомство. Вся местность не освоена и почти не заселена — также из-за экстремальных температур. Многие места на Эйдернорне заявляют, что именно у них измеряют самые низкие температуры острова, но здесь это действительно так. Посреди Эресунда есть крошечный остров, не отмеченный ни на одной карте. Весь остров состоит из вечного льда, а ветры, дующие там со всех сторон, соперничают даже с Эйдербластом. Там и находится разыскиваемая башня.»

Ужаска подошла к столу и вырвала листок из блокнота.

«На берегу Эресунда есть небольшое поселение береговых гномов, — продолжила она. — Это единственные эйдернорнцы, которые отваживаются там жить. Они составляют подразделение береговой охраны, призванное, помимо прочего, защищать нас от вторжения агрессивных морозокрыс. Если покажете им цепь Грифиуса и мой пропуск, они переправят вас на остров». Инацея что-то написала на бумажке.

«Просто идите к середине острова — там есть долина из чистого льда, в которой стоит башня Нефелении. Тем же путём вернётесь обратно.»

«А кто такая Нефеления?» — спросил я. Быть может, так звали ту, кто обитала в этом маяке?

Ужаска не ответила на мой вопрос и протянула мне бумажку. «Вот ваш пропуск. А теперь было бы славно, если бы вы позволили мне продолжить работу. Время поджимает. Без пяти двенадцать.»

Я хотел ещё отпустить шутку насчёт этого сомнительного времени, как вдруг ужаска схватила меня за руку.

Её взгляд затуманился, тело застыло, и непривычно низким голосом она возгласила:

Когда небосвод опустится, откроются шлюзы преисподней! Это будет красно-золотой водоворот, который поглотит Эйдернорн! И небо забудет, день сейчас или ночь, когда красные огненные змеи будут биться с чёрными туманными медузами за конец концов! Всё сгинет в серных глотках текучего света. Это будет день, когда земля, огонь, вода и воздух станут едины, чтобы уничтожить то, что хотело стать концом всякой жизни.

Затем она отпустила меня и молча выпроводила к двери. Боже мой, неужели это было ужасочьим пророчеством? Я не решился спросить.

Инацея проводила меня наверх. Когда мы вышли из башни, чайки снова были там. Они окутывали её, словно тёплое зимнее пальто из перьев, умеющее пронзительно кричать.

«Счастливого пути! — крикнула мне вслед ужаска уже совершенно обычным голосом, когда я, всё ещё на дрожащих ногах, заковылял прочь от башни. — Я передам кузине ваши приветствия. И берегитесь морозокрыс! В замёрзшем краю каждая льдина может оказаться морозокрысой.»

Я поспешно начал спуск и был несказанно рад, что она не спросила о своём готовом портрете.

Твой