Дорогой Хахмед,

Наутро после неудовлетворительной встречи со старым драконгорцем, снабдив гумдуделей свежим песком и водой, я по необъяснимым причинам почувствовал себя бунтарски и решил прогулять назначенную мне процедуру в САФЮАТ (сидячая ванна с водорослевой грязью и массажем спины, два часа гимнастики с носовыми платками), а вместо этого посвятить себя эйдернорнской фарологии, которая всё больше занимает мои мысли. В мои планы входило дерзкое намерение настойчивостью вновь добиться доступа в маяк, ибо любопытство к его внутреннему устройству к тому времени стало почти нестерпимым. Прежде чем после обильного завтрака (три яйца-пашот, окорок из дамбовой баранины на тосте из пляжного овса, водорослевый пудинг, зелёный чай) подкрепиться и отправиться в путь, я ещё раз сверился с картой. Первый маяк на моём маршруте был обозначен как «Деревянная башня», следующий — как «Белая башня». Это говорило мне крайне мало, тем более что никаких пояснений не имелось. Большую часть пути я проделал в карете, а остаток прошёл пешком.

ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №3

Когда я приблизился к берегу, то издали увидел, как навстречу мне с необычайной скоростью несётся какое-то транспортное средство, рассекая мелководье у кромки моря и оставляя за собой громадную завесу брызг. Метрах в ста от меня оно с треском промчалось мимо — быстрое, как стрела, выпущенная из гигантского арбалета, — и походило на смесь парусника с военной машиной. В мгновение ока оно исчезло из виду.

Чтобы сообщить тебе следующие сведения об этом средстве передвижения, дражайший Хахмед, мне пришлось обратиться к путеводителю:

«Отмельные парусники, называемые местными жителями также санями-пляжебегами, представляют собой парусные лодки на колёсах, использующие в качестве движущей силы чрезвычайные ветры острова и способные передвигаться, причём весьма стремительно, даже без воды под килем. Паруса и значительная часть корпуса изготовлены из шкуры гигантских скатов-китов — вида, обитающего только в водах Эйдернорна. При умелой выделке эта шкура даёт кожу, которую едва ли превзойдёшь по прочности и износостойкости. Корабельный остов сделан из уникального мягкого вулканического свинца острова: сперва ему придают форму кузнечным молотом, затем охлаждают на эйдернорнском морозном ветру — и он становится твёрже стали.

Сани-пляжебеги

Это средство передвижения называют также санями-пляжебегами, потому что оно, подобно пляжебегу, хотя и крылато, но никогда не отрывается от земли. Поэтому каждый отмельный парусник украшен на носу резной головой пляжебега. Отмельные парусники трогаются очень медленно, но при подходящем попутном ветре способны развивать сенсационную скорость. Традиционно ими управляют береговые гномы, развозя вокруг острова срочную почту и грузы, которые необходимо доставить особенно быстро. Без железных защитных панцирей, которые они носят, они бы при этом замёрзли насмерть».

Наконец показалась моя первая цель на этот день. В путеводителе он тоже именуется «Деревянной башней» и стоит довольно далеко от пляжа, в дюнах, весьма живописно расположившись среди нескольких милых маленьких домов береговых гномов. Этот маяк, по всей видимости, сколочен из собранного плавника, на что указывает различие деревянных частей, из которых он составлен. Башня проста, практична, лишена украшений и неприметна; она вполне могла бы служить зерновым силосом. Она имеет шестиугольную форму, сходящуюся наверху в остроконечный конус, — большего я о ней сказать не могу: так недостаёт ей украшений или особенностей. И всё же она прекрасна своей неброской простотой. Я не сумел разглядеть ни окон, ни двери, ни отверстия, из которого она могла бы подавать сигналы. Она казалась герметично запечатанной, как устрица. Для меня оставалось загадкой, как её обитатель попадает внутрь, выходит наружу и получает там свежий воздух. Должна быть потайная дверь, подумал я, однако не обнаружил ни малейшего её признака. А раз двери не было, стучать мне было не во что; поэтому мне оставалось лишь сделать набросок и отправиться к следующей башне.

Деревянная башня

Следующая находилась довольно далеко, и я сберёг немало времени и мышечной силы, добравшись до ближайшей каретной станции и проехав часть пути на четырёх колёсах. Как я уже упоминал, по карте я знал, что теперь мне предстояла Белая башня. Но ни карта, ни путеводитель не объясняли, что это за башня. Поэтому я предположил, что она попросту выкрашена в белый цвет. Меня распирали любопытство и нетерпение, когда кучер высадил меня у подножия утёса, на вершине которого должен был стоять маяк. Между прочим, моё нервное предвкушение, дорогой Хахмед, похоже, усиливается от башни к башне — ещё один признак надвигающейся фарологической зависимости. Снизу, однако, башни видно не было, и я поспешно начал тягостное восхождение. В тёмном гигантском облаке над Эйдернорном разверзлась могучая щель, дав солнцу редкую возможность залить воду и сушу сияющим светом.

Белая башня, думал я, продолжая подниматься по кривым и перекошенным ступеням лестницы, высеченной из остывшей лавы, — звучит как-то невинно. Незапятнанно. Безобидно. Быть может, это была особенно чистая башня. Я представлял её себе высоким стройным стаканом молока или очень большой белой свечой. Несколько тревожил меня запах, уже витавший в воздухе, когда я вышел из кареты. Вероятно, именно он побудил кучера с заметной поспешностью получить плату за проезд и как можно скорее уехать.

«Резкий» — слишком слабое слово для этого запаха. «Едкий», «ядовитый» или «наглый» подошли бы лучше. Были ли здесь вулканические отверстия? Пахло серой и другими гнилостными газами. Ничего удивительного: Эйдернорн известен своей вулканической активностью, гейзеры и горячие источники здесь повсюду. А пахнут они, ясное дело, сернистыми испарениями. Чем выше я поднимался, тем сильнее становился запах, но остановить меня он уже не мог: я зашёл слишком далеко. И тут, мой добрый Хахмед, — к слову, это были ровно сто одиннадцать кривых и перекошенных ступеней из дырчатой лавы, которые я, к собственному удивлению, без малейших усилий преодолел, даже не запыхавшись, — я наконец увидел её, Белую башню.

Она была чёрной, ха-ха! Во всяком случае, с первого взгляда я различил лишь высокую тёмную тень на фоне ослепительно яркого полуденного солнца.

Здание и впрямь было почти чёрным и совершенно неправильных очертаний — то есть полной противоположностью стакану молока, мой дражайший Хахмед! Под неправильностью очертаний я не имею в виду, что башня казалась выстроенной криво и косо. Нет, ничего подобного. Она была пряма, как фабричная труба. Но её контур выглядел так, словно непрестанно двигался.

Башня, как мне показалось, дрожала, шаталась и тряслась, а порой даже судорожно дёргалась резкими, нервными движениями. Она выглядела живой! Меня охватил страх. Это не была ни иллюзия, ни оптический обман, ни мерцание на солнечном свету. Не мираж. Это было органическое движение; башня казалась настолько живой, что её внешняя оболочка могла быть лишь шерстью или оперением какого-то исполинского животного. Я слышал множество звуков: шорох, потрескивание, скрежет. И снова и снова — хриплое карканье, показавшееся мне знакомым.

— А-а… Алло? — крикнул я, просто чтобы хоть что-нибудь сделать. — Алло? Ответа не последовало. Только этот шорох, потрескивание и карканье.

— Здесь есть кто-нибудь? — осторожно спросил я, испуганно остановившись. — Меня зовут Мифорез! Хильдегунст фон Мифорез.

Да-да, мой дражайший Хахмед, ты прочёл верно: я разговаривал с башней! Вот до чего уже дошла моя фарологическая истерия: этим чудесам архитектуры я теперь безоговорочно приписывал всё что угодно — даже способность беседовать со мной.

Белая башня

— Что, простите? — отозвался голос, показавшийся мне слишком тихим для гигантского силуэта башни.

— Ми… Мифорез! — ошеломлённо повторил я. — Хильдегунст… фон Мифорез.

Наступила долгая и неприятная пауза. Молчание. Карканье. Шорох. Потрескивание. Я переминался с ноги на ногу и всё ещё лихорадочно размышлял, что бы сказать дальше, когда тонкий голос наконец снова заговорил.

— Вот же дерьмо! — произнёс голос.

И прежде чем я успел что-либо возразить, голос ещё крикнул: — Кыш! Кыш-ш! Кыш! Прочь отсюда! Ну же, пошли! Кыш!

А затем, дорогой Хахмед, произошло нечто поистине поразительное! Нечто такое, что, вероятно, не пришло бы мне в голову даже в высшем ормном упоении и чего я не забуду до конца жизни, даже если доживу до десяти тысяч лет. Я услышал возбуждённое карканье, словно из тысячи хриплых глоток. Башня пришла в ещё более неистовое движение, её контур дёргался и дрожал, ощетинился зубцами и шипами, вибрировал, будто сотрясаемый землетрясением. Я снова подумал о вулканической активности острова, однако земля подо мной оставалась совершенно неподвижна. Я невольно отступил на два или три шага и заслонил рукой лицо, опасаясь, что шатающееся здание рухнет на меня и похоронит под собой. Шорох, писк и карканье сделались ещё громче и беспорядочнее. К ним присоединился шелест, словно буря шумела в сухой листве. И тут от башни начали отделяться целые куски. Их, будто лоскуты ткани, вырывало из стены, и они разлетались во все стороны: влево и вправо, вниз и вверх, в небо. Я с изумлением заметил, что эти лоскуты имеют форму взлетающих птиц. Зубцы были крыльями, шипы — клювами и когтями. Это были птицы! Да, в самом деле, стаи чаек, возмущённо визжа и галдя, разлетались во все стороны. Ведь на башне сидела огромная стая морских птиц! Сотни, быть может, тысячи чаек, вцепившихся лапами в каменную кладку вокруг всего здания. И вот теперь, словно по команде, все они разом улетели. Ву-у-уш!!! Невероятное зрелище! Визжа и шумя, громадное облако бесчинствующих чаек взмыло в небо, словно бесформенный летающий ковёр. Я стоял как вкопанный.

— Вот же дерьмо! — снова крикнул тонкий голос, когда хлопанье крыльев и крики бесчисленных птиц наконец стали слышны лишь издали. — Хильдегунст фон Мифорез! Не — ве — ро — ятно.

Когда разогнанная стая взмыла высоко в небеса и первый мой испуг несколько поутих, я осмелился снова подойти к башне на несколько шагов. Ведь она всё ещё стояла на месте. Отделилась лишь её наружная оболочка, её одеяние из чаек. Или, вернее сказать, теперь под ним стал виден настоящий маяк. Я обошёл его кругом. Лишь когда яркое солнце оказалось у меня за спиной, я наконец смог как следует разглядеть строение. Оно вовсе не тёмное и не чёрное, а грязно-белое. Это довольно примитивная постройка, безыскусно сложенная из лавовых глыб разной величины и сплошь покрытая серовато-белой пятнистой побелкой. Эта побелка состоит, как я небезосновательно опасался, из чистого чайчьего помёта — отчасти высохшего, отчасти совсем свежего. Здесь резкий запах — смесь серы, желчи и нашатыря — был почти невыносим. Повод вполне достаточный, чтобы обратиться в бегство, но я держался стойко. Любопытство взяло верх.

— Да что это такое? — воскликнул тонкий голос. — Хильдегунст фон Мифорез!

На этот раз мне глаза слепил солнечный свет, отражавшийся от светлой побелки. Мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы различить живое существо, стоявшее в дверном проёме маяка. Там и правда кто-то был! Высокая фигура в сером, почти неподвижная. Я ещё раз протёр глаза и с изумлением заключил, что это могла быть только ужаска.

Она упёрла кулаки в бока и коротко, пронзительно рассмеялась. — Величайший поэт всей Замонии! Оказывает честь мне и моей Белой башне. Нет, мне это снится! Дожить до такого!

Ужаска Инацея Анацаци

Сомнений не оставалось: это могла быть только ужаска. Высокая и стройная, она носила длинный плащ из не поддающегося определению серого материала и экстравагантную шляпу того же цвета. Её рептилоидная морда, усеянная множеством мелких острых зубов, напоминала пресноводного крокодила, который, если его загнать в угол, вероятно, мог стать очень неприятным. Ты совершенно прав, Хахмед, если сейчас думаешь, что мне следовало ответить чем-нибудь остроумным. Какой-нибудь дерзкой фразой — например, что она, как наделённая даром предвидения форма жизни, вообще-то должна была предсказать моё прибытие, или чем-нибудь в таком роде. Но остроумные ответы обычно приходят в голову лишь тогда, когда уже поздно. Я был слишком ошарашен встречей с одной из этих редких ужасок при таких обстоятельствах, чтобы ещё и отреагировать находчиво. По статистике большинство людей за всю жизнь никогда не встречают ужаску. Я же, по-видимому, обладаю неодолимой притягательностью для этой редкой формы жизни — я прямо-таки магнит для ужасок. Которая же это по счёту ужаска, встретившаяся мне лично на пути?

— Э-э… Добрый день! — несколько вяло ответил я. — Вы живёте в, э-э, прекраснейшем маяке. В этот миг я при всём желании не мог придумать ничего более лживого. Чайки образовали круговую стаю и высоко над башней, под серым громадным облаком, кружились, хором вереща, словно целая лесопилка.

— Обычно к нам редко кто забредает… — сказала ужаска. — Потому что большинству людей не нравится запах. Это первый посетитель с… — Она запнулась и задумалась. — С… э-э… С-с-с… Ха! Понятия не имею! Не помню уже. — Она озадаченно рассмеялась. — Ха-ха! Во всяком случае, с чертовски давних пор. Последний посетитель был так давно, что я совершенно забыла, кто это был. — Она отступила на шаг и обеими руками указала внутрь башни. Её пальцы были такими тонкими, длинными и острыми, как карандаши. — Не желаете чашку чая?

Господи боже мой — приглашение! Вот уж чего я никак не ожидал. Дом ужаски! У меня уже был неприятный опыт с подобным. Тогда, когда я вошёл в антикварную лавку ужаски, а это, как ты знаешь, дорогой Хахмед, кончилось вовсе не хорошо! 13 Но я всё ещё был слишком ошеломлён, чтобы отреагировать с достоинством. Поэтому по-глупому ответил: — Э-э… разумеется! С удовольствием, большое спасибо! — Хотя мне больше всего хотелось развернуться и с криком убежать прочь, уже хотя бы из-за адского смрада. Слишком поздно! Проклятье! Теперь отступать было нельзя, и мне пришлось войти в это пропитанное чайчьим помётом здание.

Одни только угрожающие здоровью обстоятельства внушали мне величайшую тревогу. «Белая башня» — ну и смех! Башня из дерьма было бы куда точнее. Разве испарения жидкого чайчьего помёта не могли переносить болезни? Через микробы в воздухе? Я стал дышать совсем неглубоко и решил ни в коем случае ничего в этом здании не трогать. И всё же мне предстояло выпить там чашку чая, заваренного ужаской. От одной мысли об этом меня мутило. Я ненадолго задумался, не изобразить ли приступ слабости, но моих актёрских средств для такого не хватало. Так что мне ничего не оставалось, кроме как покорно последовать за ужаской в её заражённую башню. Я и дальше старался вдыхать как можно меньше и горячо надеялся, что всё это скоро закончится.

— Разумеется, я уже слышала, что вы на острове, — затараторила ужаска, поднимаясь передо мной по причудливо кривой лестнице из грубо отёсанных лавовых глыб. Внутри всё было иссиня-чёрным — и лестница, и стены. — Наша сигнальная почта от маяка к маяку действует безупречно. Ваше выступление в «Рыбе-факеле» уже стало частью островного фольклора. Вы ведь усыновили гумдуделя? — Она хрипло рассмеялась.

— Ах… в самом деле? — ошеломлённо отозвался я. — Обо мне сплетничают? Вот как! Значит, смотрители маяков и вправду общались друг с другом от маяка к маяку.

— Ну разумеется. Столько знаменитых гостей мы на острове тоже не принимаем. У нас уже бывал один популярный драконгорец, Грифиус, но живой Мифорез — это, конечно, куда более зажигательная тема для разговоров. Вы находитесь в зените своей карьеры. Вы ели запечённую рыбу-факел третьим блюдом, верно? Она была хороша?

— Спасибо, что спросили, — вежливо ответил я. — Она была даже превосходна.

Непринуждённое упоминание имени Одоструга дало мне понять, что она с ним знакома. А если, по её мнению, я находился в зените своей карьеры, значит, мне предстояло скорое падение, верно? Не было ли это уже пророчеством ужаски?

Внутри вонь была уже не столь бесцеремонной, как снаружи, но её вполне хватало, чтобы поддерживать лёгкую тошноту, охватившую меня. Подъём по кривой лестнице тоже ничуть не способствовал моему самочувствию. Однако мы быстро достигли первого этажа башни — того самого, который смотрители маяков обычно используют как жилое помещение. Как ты знаешь, я и прежде осматривал жилища ужасок. Поэтому меня не особенно удивила деревенская обстановка, состоявшая главным образом из необработанной сучковатой деревянной мебели, которая, по-видимому, никогда не встречалась ни со столяром, ни с рубанком. Эта ужаска тоже любила мебель в её естественном, необработанном виде. Там стояли и обязательные экзотические горшечные растения — такие, что не удивишься, если они вот-вот заговорят или запоют. А также различные гротескные устройства, на которые никакое надзорное ведомство не выдало бы разрешения. На стенах висели отдельные листы, похожие на архитектурные чертежи или разрезы башни, испещрённые химическими формулами. Повсюду на полу громоздились древние книги, настолько ужасочно-зловещие на вид, что к ним едва ли решился бы прикоснуться, опасаясь быть проклятым одним лишь касанием. Часть круглого помещения служила кухней, но мне не хотелось даже выяснять, что здесь готовят, каким образом и зачем.

Через вторую дверь я видел продолжение кривой чёрной лестницы, которая, вероятно, вела вверх, к сигнальной лампе. Четыре маленьких окна многоцелевого помещения, на подоконниках которых стояли подзорные трубы, были плотно закрыты. К основному аромату башни ужаски здесь примешивались ноты мускуса, пачули, ладана, камфоры и уксуса — коктейль, подвергавший мою обонятельную выносливость суровому испытанию. Ещё одна смесь запахов — сельдерея и чабера, белокочанной капусты, чеснока, карри и мидий — исходила от чёрного горшка на плите, где варился суп, которого я горячо надеялся не получить в качестве угощения. Кроме того, в густом воздухе висело странное пение, вероятно производимое горшечными растениями; оно напомнило мне о гумдуделях в моём гостиничном номере. Все картины на стенах висели вверх ногами. В основном это были красочные акварели с изображениями растений, каких мне прежде видеть не доводилось. Там же висела большая карта, представлявшая весь континент как единое, неразрывное растительное целое, если я правильно её истолковал. Под ней стояла кровать ужаски — авангардного вида сооружение из смело сколоченного плавника, на котором лежало не меньше двадцати разноузорных и вышитых подушек. С чёрного потолка помещения на нитках свисали похожие на живых чучела чаек с расправленными крыльями, а громадный круглый ковёр под нашими ногами состоял, если я не ошибаюсь, из орнаментально уложенных перьев этой породы птиц. Лишь теперь я понял, что и вся одежда ужаски была сделана из крошечных серых перьев. Включая шляпу.

Чтобы наконец хоть что-нибудь сказать, я спросил: — Э-э… Вы купили эту башню, арендуете её? Или даже сами построили?

— Ничего подобного! — простонала ужаска, выуживая своими тощими заострёнными пальцами тяжёлые чайные чашки с кривой полки. Она дунула в одну из чашек, взметнув огромное облако пыли и чайчье перо. — Мне, так сказать, поручили управление маяком на общественных началах. — Она усмехнулась. — Я эйдернорнская ужаска-алиби.

Она налила чай в чашки из чайника, который выглядел так, словно уже несколько лет нетронутым стоял на своём месте. — Нынешние эйдернорнские политики испытывают угрызения совести из-за враждебного к ужаскам отношения, которое здесь практиковали в последние столетия. Утопления ужасок долгое время были главным событием каждого пляжного праздника. Вы знали, что слово «охота на ужасок» изначально происходит с Эйдернорна? Здесь на нас действительно охотились. И не только в Средние века. В дюнах. С гарпунами.

— Нет, этого я не знал, — ответил я с искренним возмущением. — Это ужасно. Возможно, мои нервы были слишком напряжены, но мне и вправду показалось, что высокий гул горшечных растений при этой теме звучал заметно взволнованнее.

— Да-да, нынешним эйдернорнцам, конечно, ужасно стыдно! — Ужаска издевательски рассмеялась. — Вот они с ходу объявили один из маяков почётной башней ужасок — эти проклятые лицемеры! Башней, которую обслуживают исключительно ужаски. Проблема ужасок решена! — Она посмотрела на меня так, будто ожидала комментария. Гудение снова стало тише.

— Ну да, э-э… всё же, — ответил я настолько дипломатично, насколько мог. — Хотя бы, м-м, попытка загладить вину, верно?

— Чепуха! — огрызнулась ужаска. — Какая там компенсация! Разумеется, мне выделили самый старый и самый обветшалый маяк из всех. А за ремонт пришлось платить самой. Но, ну… бесплатная еда в островных заведениях и бесплатный абонемент в театр — тоже не пустяк. И медицинское обслуживание. Так что… — Она пожала плечами. — В общем, я жалуюсь на слишком высоком уровне. Другим ужаскам в Замонии живётся далеко не так хорошо.

— Мне это известно, — подтвердил я, кивнув. — А как вообще становятся, э-э, ужаской-смотрительницей маяка?

— Проще простого. Поскольку я последняя ужаска Эйдернорна, на эту должность подала заявку только я — и без труда обошла всех конкурентов! — Она жутко захихикала, ставя передо мной полную чашку чая. — Вы обязаны были взять меня, потому что других ужасок попросту не осталось! Ха-ха!

Я чопорно поблагодарил её и уселся на один из сучковатых стульев, сидеть на котором было примерно так же удобно, как на ржавой доске с гвоздями.

— Всё-таки это лучше, чем в Косом Ряду врать туристам за милостыню по руке выдуманное будущее. Или всучивать им на пляже ужаскины травы по совершенно грабительским ценам, — продолжала старуха. — Этим я раньше и занималась. Питалась мерзомидиями и по ночам спала под перевёрнутыми вёсельными лодками. А здесь у меня есть надёжная крыша над головой, и я могу спокойно предаваться своим ужаскистическим исследованиям.

— О, вы занимаетесь исследованиями? — вежливо спросил я. — И что же вы исследуете?

— Чайкино дерьмо! — проскрипела она. — Я исследую помёт эйдернорнских чаек.

— А! Это, э-э… интересно.

— Нет! — энергично возразила она. — Ничего интересного. Это, по сути, самое последнее дело. Всё равно что сказать: «Я изучаю крысиные блевотные массы. Или кошачью мочу». Но ведь кому-то нужно этим заниматься, верно? К тому же я убиваю двух мух одним ударом.

— В каком смысле? — Действительно ли я хотел это знать? Нет. И всё же спросил? Да. Я тут же пожалел об этом.

— Видите ли, чайчий помёт на этом острове уже тысячелетиями используют как строительный материал. И всё-таки его никто никогда не исследовал. Поскольку ни на дорогой ремонт маяка, ни на приличную тему для исследований у меня денег не было, я придумала совместить одно с другим. Можно сказать, наняла чаек каменщиками и одновременно изучаю их как объекты исследования. Их самих и их помёт. — Она торжествующе ухмыльнулась.

Я постепенно начал понимать. — А-а… Значит, вы…

Ужаска кивнула. — Именно. Я кормлю чаек — и, собственно, это всё. Каждое утро разбрасываю с вершины маяка птичий корм, который застревает в пористой кладке и её щелях. Потом они прилетают, выклёвывают зёрна из камней, переваривают их, едят дальше и… ну да… — Она пожала плечами. — У них очень быстрый обмен веществ.

— Они цементируют маяк своим помётом! — воскликнул я. — Гениально! Просто, но гениально.

— Именно. Остальное довершает эйдернорнский климат. Дождь смешивается с помётом и превращает его в цемент. Солнце и ветер его высушивают. И шлифуют. Потом ложится следующий слой. И следующий. И следующий. Маяк становится всё толще, выше и прочнее. Всё так же просто, как поливать растение. Или откармливать животное. Маяк растёт и процветает. А заодно чайки снабжают меня предметом моих исследований — свежим помётом. Я его собираю и исследую, анализирую и рассматриваю под микроскопом, сушу и систематизирую. Ну, помётоведение, как оно есть. Мал золотник, да дорог. — Она снова засмеялась.

Разве это не поистине гениально, дорогой Хахмед? Выходит, даже ужаски на Эйдернорне могут вызывать подозрения в гениальности. Надо же было додуматься до маяка, который сам себя строит и беспрестанно реставрирует. Perpetuum mobile среди зданий, с неиссякаемым запасом помёта в качестве стройматериала. И снова маяк сперва обманул меня своим внешним видом, затем удивил и лишь потом внушил уважение. Я осторожно отпил крошечный глоток чая. Он был ледяной и отвратительный на вкус.

— Моё систематическое исследование чайчего помёта принесло самые поразительные открытия. Он годится не только как строительный материал, но и для других изделий. Из чайчего помёта можно сделать всё что угодно. Ваша чайная чашка, например, сделана из него.

Если бы я не взял себя резко в руки, то, вероятно, тут же прыснул бы чаем из ноздрей на пернатый ковёр. Но в приступе храбрости я удержал его в раздутых щеках, а затем с рвотным усилием протолкнул в горло. Я немедленно поставил чашку, твёрдо решив больше никогда к ней не прикасаться.

— Вот как? — холодно отозвался я. — В самом деле?

— Да, — сказала ужаска. — Сейчас я работаю над мылом из чайчего помёта. Но до серийного производства оно ещё не дошло. Я уже месяц моюсь им, однако пенится оно не слишком хорошо.

Вот откуда здесь этот запах — даже при закрытых окнах. Я отчаянно пытался сменить тему.

— Значит, все смотрители маяков — э-э, исследователи? — спросил я.

— Мгмн… да! — Ужаска кивнула, усаживаясь на кривой стул за кривой стол. — Можно и так сказать. По совместительству, разумеется. Здесь всегда: смотритель маяка и ещё кто-нибудь. Смотритель маяка и астроном. Или смотритель маяка и алхимик. Или смотритель маяка и вулканолог. И философ. И праматематик. Морской биолог. Картограф. Книгохимик. Геофизик. Я смотрительница маяка и чайкопомётолог. — Она снова жутко ухмыльнулась.

— Нет такого предмета, который был бы слишком ничтожен для научного внимания, — ответил я. — В настоящее время я усиленно занимаюсь гумдуделями.

— Это и впрямь очень интересные создания, — подтвердила ужаска, и мне почудилось, будто в её голосе прозвучало нечто вроде уважительного признания. — Загадочные и музыкальные. Склизкие и одновременно прекрасные. Истинные мастера размножения, знаете ли.

Я кивнул.

— Они совершенно выпадают из эйдернорнской естественной истории и не состоят в настоящем родстве ни с чем, хотя похожи на нескольких животных. Никто не знает, откуда они взялись. Одни утверждают: с морского дна. Другие: из бесконечных глубин космоса. Некоторые даже считают, что верно и то и другое. — Она лукаво погрозила мне указательным пальцем. — Но только не вздумайте верить, будто они умеют предсказывать погоду! Это миф.

— Я уже это заметил, — ответил я. — Их погодные прогнозы весьма ненадёжны. Похоже, их способности лежат в иной области. Только я пока не знаю, в какой. Но когда-нибудь обязательно выясню.

Ужаска задумчиво прихлебнула чаю. — Вот это правильный настрой! Видите ли: главное ведь то, что получается на выходе, — сказала она. — А у чайки на выходе получается чайчий помёт. Совершенно особая смесь, которая делает эту птицу столь ценной для эйдернорнской культуры, особенно в отношении архитектуры. Без этих выделений остров остался бы незастроенным. И даже необитаемым — при здешней-то жестокой погоде. А значит, и вовсе без культуры. К тому же чайка — чрезвычайно умное животное. Своенравное, уверенное в себе, свободолюбивое, нонконформистское, бунтарское. Чайка, если позволите так выразиться, — это ужаска среди птиц. — Она указала на себя. — Шумная, визгливая, непоседливая. Редко оседлая, многими презираемая и часто гонимая. Но всегда там, где происходит что-то решающее. Животное, которое тянется к цивилизации и обществу. И только не говорите: как крысы. Или: как тараканы. Потому что чайки — не вредители и не разносчики заразы. Нет, напротив. Чайки чисты, даже безупречно гигиеничны. Они убирают наш мусор, трупы животных. Чайки — существа выше нас. Они умеют летать. А драконгорец умеет летать? — Ужаска взглянула на меня испытующе.

— Нет, — вынужден был признать я, потупившись. — Только в моих снах.

— Чайки останутся и тогда, когда Эйдернорн со всеми прочими своими жителями погибнет. Просто улетят туда, где что-то происходит. Таковы чайки! И ужаски тоже. Нас не выгонишь и не сломаешь.

— Я хотел бы узнать одну вещь, — отозвался я. — Каким сигналом пользуется этот маяк? Я слышал, у каждого смотрителя маяка свой собственный способ.

— Ну а чем же ещё? — Ужаска ухмыльнулась. — Как вы думаете?

Я напряжённо задумался. — Постойте-ка! — воскликнул я наконец. — Вы ведь не хотите сказать, что…

— Дерьмом! — торжествующе объявила старуха. — Для этого чайки тоже годятся.

— В самом деле? — изумился я. — Но как? Как посылают маячный сигнал из, э-э… птичьего помёта? Сжигаете его или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Сигналом служит сам маяк.

— Вот как? — Я по-прежнему ничего не понимал.

Ужаска улыбнулась, исполненная гордости. — Вечером чайки покидают здание. Спят они в другом месте. Тогда маяк остаётся голым. И, как только садится солнце, он начинает светиться.

— Вы хотите сказать… весь маяк? Благодаря…

— Именно! — ужаска опередила мой вывод. — Фосфору! Чайчий помёт светится в темноте. В нём чрезвычайно много фосфора. Это из-за эйдернорнских светящихся ракушек, которых чайки так любят есть. Ночью весь маяк сияет, как полная луна. С моря его видно за много километров. Он сам себе огонь. Поэтому его называют Белой башней. По-настоящему белой она становится только ночью. Похожа на белоснежный призрак маяка. Я однажды видела её с лодки. Страсть как жутко! У-у-у… — Ужаска помахала своими тощими пальцами.

— Невероятно! — изумился я. — Значит, это действительно perpetuum mobile. Ему вовсе не нужно топливо.

Ужаска ухмыльнулась. — Это как посмотреть! Во всяком случае, его у нас вдоволь.

— Вдоволь чего? — озадаченно спросил я. — Вы говорите о топливе?

— Фосфоресцирующая краска — не единственный полезный продукт, который можно получить из чайчего помёта, — продолжила поучать ужаска. — Есть ещё и газ. Биологический метан. Это исключительно мощное топливо, если умело его переработать. У меня в подвале столько высушенного чайчего помёта, что я могла бы запустить на нём ракету до самой луны. И я говорю не о маленькой праздничной ракете. — Глаза ужаски сверкнули.

— Ракету? — спросил я. Её пламенная речь меня озадачила. — Я уже видел, что некоторые маяки подают сигналы взрывными снарядами. Вы тоже?

Огонь в глазах ужаски тут же погас. Она покачала головой и отмахнулась. — Нет-нет! — сказала она. — Для этого требуется особое разрешение. Я, э-э, лишь немного экспериментирую. Это всего-навсего один из многих побочных продуктов исследования чайчего помёта. Ха-ха! Никого это не интересует, кроме старой ужаски. Но и это ещё далеко не всё! Из этого помёта можно извлечь много чего. Знаете, что из него можно заваривать чай?

— Нет! — в ужасе ответил я. И знать этого совсем не хотел. Я отодвинулся вместе со стулом ещё немного дальше от чайной чашки. То, что ужаска так упорно говорила о предмете своих исследований, ничуть не облегчало мне попыток не замечать назойливый запах. Я отчаянно искал хоть какую-нибудь тему для разговора, чтобы увести беседу в другое русло. Наконец мне кое-что пришло в голову.

— О… если позволите? — спросил я. — Не могли бы вы позволить мне сделать ваш небольшой карандашный набросок, пока мы беседуем? — Я вытащил альбом для рисования. — Для моих, э-э, фарологических исследований. Это у меня профессиональная болезнь. Вы можете при этом свободно двигаться. Но если вам этого не хочется, тогда…

— Да-да! — восхищённо воскликнула ужаска. — Я вовсе не против! — Она приняла позу. — Мой портрет! Нарисованный самим великим Мифорезом! Господи боже! Кто же будет настолько глуп, чтобы от этого отказаться? Рисуйте на здоровье! Увековечьте меня, великий мастер! Не стесняйтесь!

Легендарное врождённое тщеславие ужасок! Ты ведь это знаешь, Хахмед? Хотя они печально известны тем, что своим видом доводят до слёз детей, а порой даже закалённых взрослых, большинство из них собой очарованы так же, как самовлюблённый театральный актёр — собственным отражением в зеркале. Я достал из плаща карандаш.

— Ах, боже мой! — воскликнула ужаска. — Я ведь ещё даже не представилась! Как невежливо. Сюда так редко кто-нибудь заглядывает, что я растеряла все хорошие манеры. Это тоже своего рода профессиональная болезнь. — Сидя, она слегка присела в реверансе. — Меня зовут Инацея. Инацея Анацаци.

При имени Анацаци я слегка вздрогнул.

— Очень приятно! Э-э… Ваша фамилия Анацаци? — озадаченно спросил я. — Вот как… Вы, случайно, не родственница ужаски по имени Инацея Анацаци? — Это само у меня вырвалось, я ничего не мог с собой поделать.

— Я знала, что вы это спросите! — торжествующе воскликнула ужаска. — И мне даже не пришлось прибегать к ясновидению. Я, помимо прочего, знаю из ваших книг, что вы знакомы с Инацеей. Она мне троюродная кузина. Мы даже довольно долго жили вместе. И поныне нас связывает тесная письмовражда.

— В самом деле? — спросил я. — Вы сейчас сказали «письмовражда»? Наверное, вы имели в виду «письмодружба».

Ужаска захихикала. — Нет — вражда. Хо-хо! Именно так. Так ужаски называют близкую переписку, в которой страсти кипят. Потому что, будем честны: во многих переписках обсуждаются спорные мнения. И порой дело доходит до ножей! Так что слово «письмодружба» вообще-то лживо, верно? Давайте называть вещи своими именами! Поэтому мы считаем «письмовражду» более подходящим словом.

— Да, по крайней мере честно! — признал я.

Вот это было совпадение! Я находился далеко-далеко от Книгорода. Я пересёк весь замонийский континент, переправился через пролив. И один из первых маяков, куда мне здесь позволили войти, принадлежал не просто ужаске — нет, она ещё и состояла в родстве с Инацеей Анацаци! С твоей лучшей подругой-ужаской, дорогой Хахмед! Ну разве это постижимо? Ты хоть немного поражён? Чувствуешь, как невидимая лента судьбы приковывает нас друг к другу? Разве это не романтично?

— Да, в письмах мы грызёмся из-за чего угодно! — бодро продолжила ужаска. — Политика, культура, ужаскизм, мода, сплетни — да всё на свете. Назовите тему — и у Инацеи с Инацеей найдутся по ней противоположные мнения. А дальше начинается вот что: мнения становятся убеждениями. Убеждения — доводами. Доводы становятся оскорблениями. Оскорбления — ругательствами. Ругательства — ужаскиными проклятиями. И это только начало! Иногда мы неделями забрасываем друг друга письмами с угрозами. Или посылаем друг другу посылочки с отборными мерзостями внутри. Чайчий помёт, жабья блевотина — всякое такое. Потом снова успокаиваемся. Миримся. Меняем тему. Пока опять не грянет! И тогда всё начинается сначала! Вот как устроена ужаскистская письмовражда. — Она гордо ухмыльнулась.

— Любопытно, — отозвался я. — Звучит как-то увлекательнее, чем, э-э, обычное почтовое общение.

— Это куда творчеснее обычного сюсюканья. По сути, вид искусства. — Ужаска схватилась за сердце. — Но плохо действует на давление! У меня всякий раз сердце к горлу подскакивает, когда я нахожу в почтовом ящике посылочку от Инацеи. А если оттуда ещё и живая летучая мышь выпорхнет, тогда… — Она возбуждённо замахала руками.

— Не могли бы вы посидеть немного спокойнее? — попросил я. — Мой набросок…

Ужаска послушалась и села как свечка. — Мы учились в одной школе, — сказала она. — Инацея и я. В интернате для ужасок.

— Для ужасок существуют интернаты?

— Да, конечно. В Замонии их три. И все в Хутценских горах. — Она хрипло рассмеялась. — Ужаски тоже достигают того возраста между детством и юностью, когда родителям больше всего хочется интернировать их на тюремной ферме вместе со сверстницами, пока худшее не минует. Ужаскитет. Так у нас называют этот кошмарный жизненный период. Сами знаете: гормоны, прыщи, гнойные мешки, любовные страдания, волосы в странных местах, резкие перепады настроения. Словом, ужаскитет. Эти исправительные колонии для ужасок-подростков и называют «интернатами для ужасок». Есть ли от них педагогический эффект? Да и нет. Во всяком случае, совсем не тот, о котором мечтали основатели этих интернатов. Это уж точно. — Она прикрыла рот рукой и захихикала по-девичьи.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Не могли бы вы поменьше двигаться?

Ужаска скрестила руки и устремила взгляд в прошлое. — Если запереть дюжину ужасок на вершине ужаскитета на долгий срок в общей рабочей и спальне — что получится в конце? Воспитанные молодые взрослые с ужаскиным аттестатом зрелости? Нет. Получится дюжина воинственных юных ужасок с опытом употребления дурманящих средств, заключивших тайный союз на всю жизнь. — Она снова рассмеялась, на этот раз нарочито бунтарски. — А-ха-ха-ха! Старшие ужаски могут быть склонны к одиночеству, но от своих корней они не отрекаются никогда! Никогда! Родственные связи и дружба юности — для всякой ужаски святые вещи. Интернаты — вот причина, почему у воинственного ужаскизма такая прочная основа. Почему наша система тайных союзов действует даже после того, как мы годами жили порознь на огромном расстоянии. Ты училась в таком-то ужаскином интернате в таком-то месте? У дипломированной ужаски Какеётам? Я тоже! Иди ко мне на грудь! Давай заварим беленовый чай и испечём мухоморный пирог! Да, вот так и устроено ужаскино сестринство на всю жизнь. Одна ужаска другой уха не откусит — знаете эту поговорку? Вашим братствам и студенческим союзам с этим не тягаться, вы, неужаски.

— В цельности ужаски я никогда бы не усомнился, — с глубоким убеждением ответил я, продолжая сосредоточенно работать над её портретом. А это оказалось куда труднее, чем я думал.

Инацея Анацаци хлопнула ладонью по столу. — Какими бы средствами они ни пытались выбить это из нас, у них ничего не выйдет. Никогда! Я целую вечность не видела Инацею, но мы постоянно пишем друг другу убийственно ядовитые письма, в которых обсуждаем крайние позиции ужаскизма, доходя до самоистязания, и поносим друг друга на чём свет стоит. Забрасываем друг друга действенными проклятиями, ни на волос не отступая от своих взглядов. И не считаясь с потерями. — Ужаска тяжело вздохнула. — Но если бы Инацея завтра попросила меня сгореть за неё на костре — я бы сделала это немедленно. И даже не спросила бы почему. Я проклинала бы её во веки вечные, пока пламя пожирало бы меня. Но сделала бы это, и глазом не моргнув. Вы понимаете?

— Нет, — искренне сказал я. — Не понимаю.

— Мы, ужаски, и сами себя не понимаем! — воскликнула ужаска, раскинув руки. — Это невежество в высшем совершенстве. — Она сверкнула на меня фанатичным взглядом. — Ещё чайку из чаек?

— Э-э, нет, спасибо! — Я отмахнулся и сделал вид, будто продолжаю рисовать с гениальным видом. Но ничего подобного не было. Я как раз заметил, что едва ли существует что-нибудь невозможнее, чем извлечь из лика ужаски льстивый портрет. — А это вроде закона? — спросил я, чтобы выиграть время. — Что в каждой башне непременно должны вести исследования?

Инацея задумалась. — Скажем так: это неписаный закон. Моральная обязанность каждого смотрителя маяка. Общественная задача, которую он исполняет без принуждения и без ропота. Это древнейшая традиция, которую никто не ставит под вопрос. Никто уже толком не знает, как она вообще возникла. Но ни один смотритель не занял бы маяк, не посвятив себя одновременно изучению какой-нибудь области. Чем она глуше и неизведаннее, тем лучше! Так мы вносим вклад в многообразие местной культуры, искусств и наук. Это так же важно, как охрана видов. Наша островная культура — нежное растеньице в суровом климате. — Ужаска страдальчески простонала.

— Почему так? — Это меня по-настоящему заинтересовало. — Почему гуманитарным наукам здесь приходится так тяжело?

— Эйдернорн — остров крайностей, — продолжила она, стараясь показать мне свою лучшую сторону, хотя таковой у неё не было. — Не только в отношении погоды и ландшафта, но и по части духовного климата. Люди здесь либо чрезвычайно образованны, либо чудовищно невежественны. Либо всецело одухотворены, либо совершенно ленивы мыслью. Между тем почти ничего нет, никакой умственной середины. Одни исследуют что-нибудь, другие верят во что-нибудь. Большинство эйдернорнцев предпочитает работать руками, немногие остальные — головой. Абсолютная элита головных работников ютится в маяках. Обычный островитянин предпочитает не проблематизировать вещи. Пресловутая народная вера! На Эйдернорне она особенно сильна.

— Вот как? — рассеянно спросил я. Портрет тревожил меня всё сильнее. В таком виде я не мог ни за что показать его ужаске, не навлекши на себя неисцелимое проклятие. Но чем дольше она несла вздор, тем больше у меня было времени хоть немного его подправить.

— Эйдернорнцы верят почти во всё, чего не видно, — продолжила ужаска. — Главное, чтобы оно либо было невидимым, либо сверхкрошечным, либо так хорошо пряталось, что его никогда не увидишь. Тогда средний эйдернорнец поверит в него без колебаний. Нередко даже с фанатической убеждённостью. Волновые русалки, пляжные эльфы, илистые духи, дюнные кобольды, отмельные черви, эфирные духи, туманные ведьмы — на этом острове все они реальны. Чем недоказаннее, чем менее проверено, чем неизученнее, тем лучше. Здесь почти считается предосудительным верить во что-то, что можно увидеть и схватить руками.

Ужаска, казалось, душила длинными пальцами невидимого человека прямо перед собой. — Тогда это была бы не вера, а знание. Упаси боже! Знание! Тьфу! Оно годится разве что для заносчивых яйцеголовых в маяках. Гордый эйдернорнец обращает свою веру исключительно на нечто непостижимое. — Она отпустила свою невидимую жертву.

— В самом деле? — спросил я. Я понятия не имел, к чему клонит это старое пугало. Я стёр несколько бородавок, но это ровным счётом ничего не дало.

— Так что будьте осторожны, когда говорите с эйдернорнцами об их невидимых сожителях! Ясно? Стоит усомниться всего в одном дюнном кобольде — и у вас на шее уже серьёзная трактирная драка или судебный процесс. Тут они шуток не понимают! Знаете, что на Эйдернорне есть кобольдская полиция?

Я покачал головой. — Нет. Не знаю. Что такое, э-э, кобольдская полиция?

Ужаска вздохнула. «Это отдел специальных расследований городской стражи Эйдергарда. Особое подразделение, которое занимается только делами кобольдов».

«Делами… кобольдов?»

«Да. Это уголовные дела — чаще всего мелкие кражи, незначительный вандализм, едва доказуемые взломы и тому подобное, — в которых пострадавшие убеждены, что стали жертвами кобольдской преступности. На Эйдернорне ни для кого не тайна, что ещё ни одно кобольдское дело не было раскрыто так, чтобы пострадавший остался доволен. Но служащие всё равно обязаны расследовать каждое такое дело. Таков закон».

Теперь усмехнулся и я. «Вот как?» — переспросил я.

«Ну… сперва они опрашивают людей, находившихся поблизости от места преступления: „Не видели ли вы кобольда возле места преступления в такое-то и такое-то время?“ Или спрашивают подозреваемых: „Есть ли у вас связи с преступными кобольдами? Вращаетесь ли вы в кобольдских кругах? Не состоите ли вы в родстве, свойстве или романтической связи с ранее судимым кобольдом?“ Иногда они ставят кобольдские ловушки с лакрицей — кобольды якобы без ума от этой солёной дряни. Или ищут под микроскопами мельчайшие следы — ведь кобольды, как известно, довольно маленькие. Они исследуют кобольдий помёт, который, впрочем, чаще всего оказывается мышиным. Ну и так далее, всё в таком роде. В конце расследования они обычно приходят к пострадавшим и утешают их: „Нам очень жаль, но кобольдам, к несчастью, удалось скрыться и, вероятно, покинуть остров. Мы вынуждены сдать дело в архив, поскольку кобольды теперь находятся вне пределов нашей юрисдикции. Или утонули“. Они прикидываются некомпетентными служащими, от которых кобольды ускользнули, понимаете?»

Ужаска постучала себя по лбу.

«А потом ещё дают себя пооскорблять за нерадивость и халатность: „Вы ещё называете себя кобольдским полицейским?“ — ругаются люди. — „Не смешите меня! Да вы кобольда не узнаете, даже если сядете на него! А он вас за зад укусит! Да вы с этими кобольдами заодно! Коррумпированный кобольдский дружок!“ Ну да, и всё такое. Затем все расходятся, ничего не сделав. И ещё одно нераскрытое кобольдское дело отправляется в архив. Но это входит в работу кобольдского полицейского. Нужно быть стойким. Позже обычно выясняется, что люди сами куда-то засунули кошелёк или ключи либо несколько пляжебегов разграбили кладовую. Но никто из-за этого публично не стал бы сомневаться в существовании кобольдов. Никогда».

«Понимаю, — сказал я. — Кто верует, будет блажен».

Ужаска развела руками. «Вот именно! С другой стороны, разве это не прекрасное свидетельство эйдернорнской терпимости? Они делят свой маленький остров даже с народами, которых вовсе не существует. Кто ещё может похвастаться таким в этом мире, враждебном ужаскам?»

Ужаска налила себе ещё чаю, а я с тревогой разглядывал портрет, каким он был сейчас. Покажи я ей его сейчас — она осыплет меня проклятиями ужасок. Меня прошиб пот.

«К тому же куда проще, — продолжала сетовать ужаска, — свалить постоянные исчезновения людей или животных на каких-нибудь водяных троллей или ветровых ведьм. Раньше и нас, ужасок, считали за это виновными. Лишь когда люди продолжали исчезать, хотя ужасок на острове уже давно не осталось, всё это прекратилось».

Я насторожился. «Неужели с Эйдернорна и впрямь так много людей необъяснимо исчезает? Я узнал об этом в музее. И прочёл в газете».

«Ещё как. Даже крупные предметы — лодки или корабли в море. На суше — целые кареты, вместе с кучером и пассажирами. В последнее время всё чаще».

«Но ведь эти происшествия не всегда приписывают только мифологии острова — или Квакваппе? — вставил я, чтобы слегка блеснуть своими свежеприобретёнными познаниями об Эйдернорне. — Эйдернорн — место опасное, об этом совершенно официально сообщают даже в музее. На людей нападает ядовитая или кусачая морская живность, рыбацкие лодки заглатывают гигантские осьминоги, целые дома уносят смерчи. Разве этого недостаточно для объяснения загадочных несчастных случаев?»

При упоминании Квакваппы ужаска слегка вздрогнула и отмахнулась. «Разумеется, и это тоже. А ещё глупость людей, которые подвергают себя таким опасностям. Ходят по отмели во время прилива или эйдербласта. Купаются в действующих гейзерах и всё такое». Ужаска покрутила острым указательным пальцем возле виска. «Эйдернорнской администрации этого объяснения достаточно. А мне — нет».

«Нет?» — удивлённо спросил я. — «Так у вас есть другое объяснение?»

Ужаска долго смотрела на меня искоса, словно по моей внешности оценивала мою верность и скрытность.

«На Эйдернорне есть вторая природа, — наконец ответила она странно бесцветным голосом. — Природа над природой. Не фольклорная чепуха вроде волновых эльфов или илистых русалок, а нечто весьма конкретное. И всё же неосязаемое. Неосязаемое в самом буквальном смысле слова».

«Что вы имеете в виду?» — спросил я, озабоченно разглядывая нелестный портрет. Дело было не в том, что он у меня не получился, а в том, что Инацею Анацаци я, собственно говоря, очень даже хорошо уловил.

Ужаска выпрямилась. «Я знаю об этом недостаточно, чтобы иметь собственное мнение. Я всего лишь чаепомётолог. Вам следует спросить других смотрителей маяков. Тех, что ведают вещами повыше, чем я».

Она всё чаще говорила загадками. Неужели среди смотрителей маяков существует иерархия? И что означало это пустословие о «второй природе»? Мы ведь не забредали на эзотерическую почву? К ней, к несчастью, питает слабость каждая ужаска, как тебе известно, мой лучший Хахмед.

Ужаска вдруг вскочила со стула, подошла к одному из окон и распахнула его. Внутрь ворвался нахальный запах чаечьего помёта и ещё пуще отравил воздух в комнате. Вероятно, она назвала бы это «проветриванием».

«Эйдернорнцы твёрдо верят во всякую всячину, которой вовсе не существует, — сказала она. — Но одновременно отрицают вещи, которые могут ежедневно видеть собственными глазами. Они поклоняются невидимому и несуществующему. И в то же время не замечают главного. Хотя оно висит прямо над их головами».

«Что вы хотите этим сказать?»

Ужаска указала в окно.

«Облака! — обвиняюще воскликнула она. — Они видят их каждый день. Они висят прямо над их толстыми черепами. Но те предпочитают не замечать их. Опускают головы и таращатся в землю».

«Облака?» — спросил я, точно меня ударило током. — «Вы тоже находите их столь примечательными? Они завораживают меня с самого прибытия. На меня они почти производят впечатление чего-то…»

Ужаска резко перебила меня, захлопнув окно. Она выглядела так, словно сама испугалась своих последних слов. Казалось, она то краснела, то бледнела. «Я сказала слишком много», — пропыхтела она, неся чашку к раковине. Голос её совершенно изменился: теперь она говорила резко и отрывисто. «Слишком много».

Она, казалось, бранила себя, звеня посудой. «Вот что бывает, когда неделями почти ни с кем не разговариваешь. Стоит подвернуться случаю — и тебя всякий раз переполняет». Она вернулась к столу и, тяжело дыша, скрестила руки на груди. «А портрет? — резко сменила она тему. — Он готов?»

«Н-н-н… нет», — неуверенно ответил я. — «Он, э… он…» Я в панике взглянул на лист. Он выглядел как объявление о розыске преступного огородного пугала. Я никак не мог показать ей его таким.

«Ну-ка покажите! — потребовала ужаска. — Я хочу его увидеть. Пожалуйста!»

Внезапно меня осенило. «Это невозможно», — твёрдо сказал я.

«Что? Почему?» Она ядовито сверкнула на меня глазами.

«Потому… потому что он… ещё несовершенен. Моя художественная честь не позволяет мне показывать его таким. Мне нужно ещё, э… доработать его. Довести до совершенства. Ему недостаёт последнего штриха. Могу я прийти ещё раз в ближайшие дни? Чтобы вручить вам результат?»

«Разумеется! — улыбнулась ужаска. — Вы и вправду тот неподкупный перфекционист, о котором все говорят!»

«Вот именно! — подтвердил я. — Никаких полумер! Всегда сто двадцать процентов». С облегчением я убрал карандаш.

Ужаска проводила меня к лестнице. Едва мы добрались туда, она вдруг вырвала у меня из рук альбом для рисования, который я всё ещё держал. Она отступила на шаг, чтобы рассмотреть свой портрет. У меня едва не остановилось сердце.

Она долго и внимательно изучала рисунок: то распахивала глаза, то щурилась, держала его то на вытянутой руке, то прямо перед носом, словно у неё были проблемы с фокусировкой зрения. Я искоса прикинул, годится ли лестница для поспешного бегства.

Ужаска тяжело выдохнула. Затем снова глубоко вдохнула, словно запасалась воздухом для предстоящей тирады. Наконец она трижды цокнула языком.

«Да это же великолепно! — воскликнула она. — Ну вы и старый обольститель! Неужели я и правда всё ещё так привлекательна?» Она погрозила мне указательным пальцем с острым ногтем. «Или вы немножко приукрасили?»

У меня не было слов. «Я… э…» — пробормотал я.

«Простите, пожалуйста, за мой выпад, — сказала ужаска, возвращая мне альбом. — Терпение просто не моя сильная сторона. Можете улучшать его сколько вам угодно. Хотя я и не знаю, что там ещё можно улучшить».

Затем она схватила меня за руку. Сперва я решил, что она хочет на прощание пожать мне лапу, но она лишь вцепилась мне в запястье и притянула к себе. Потом наклонила голову совсем близко к моему лицу. На один ужасный миг я испугался, что она запечатлеет на мне поцелуй. Но вместо этого она прошептала мне в ухо нечто так тихо, что я едва разобрал:

«Два добрых совета на ближайшее время! — прошелестела она. — Во-первых: ни в коем случае не ходите в Город без дверей! Никогда! Сторонитесь этого места, если вам дорога жизнь!»

Опять! Город без дверей. Все кому не лень давали мне противоречивые рекомендации насчёт этой так называемой «достопримечательности» острова: мой крёстный поэт Данцелот, доктор де Бонг, Грифиус фон Одоструг и теперь ужаска. То мне непременно следовало его увидеть, то ни в коем случае не следовало. Эффект был как от книги, получившей равно восторженные гимны и разгромные рецензии: хочется прочесть её и составить собственное мнение. Теперь мне непременно хотелось увидеть Город без дверей самому, причём как можно скорее.

Ужаска ещё раз внимательно оглядела меня с головы до ног.

«И во-вторых! — громко сказала она. — Никогда не носите зелёные гетры с красным жилетом!» Она схватила меня за руку и проводила к лестнице.

Когда я наконец, всё ещё одурманенный и ошеломлённый тревожащим парфюмом башни и бреднями ужаски, вывалился наружу, я заметил, что птицы вернулись и снова целиком завладели ею. На каждом камне и в каждой сколько-нибудь крупной расщелине сидели по одной, а иногда по две или три чайки друг на дружке. Белая башня вновь стала серой и живой. Даже теперь, когда я знал, в чём тут дело, это зрелище тревожило меня, а башня казалась ещё зловещей, чем прежде. Просто неестественно, когда здание движется и издаёт тысячеголосое воркование и карканье. Я опустил взгляд на свои зелёные гамаши и разглядывал их со смешанными чувствами. Затем я торопливо набросал диковинную башню и направился к следующей каретной станции. Моя потребность в фарологических познаниях на сегодня была удовлетворена с лихвой.

Твой