Дорогой Хахмед,

теперь уж я и впрямь не могу пожаловаться на недостаток общества гумдуделей. Их популяция в террариумах буквально удвоилась. Стало быть, эти музыкальные моллюски, вероятно, размножаются непрерывно, раз уж принялись за дело. Похоже, передышки после беременности и родов у них не бывает. Может, потому, что они постоянно меняют пол? Впрочем, демографический взрыв в моём гостиничном номере не слишком меня заботит, если не считать звукового фона. Сами по себе гумдудели очень неприхотливы: им нужно лишь немного воды и пищи. Наблюдать за кишением и толкотнёй в террариумах по-прежнему увлекательно и поучительно. Интерес мой к этому никогда не ослабевает, а к флейтению и гудению я уже так привык, как к вечному шуму морского прибоя и свисту ветра — двум самым надёжным звуковым спутникам на Эйдернорне.

Но вернёмся к маякам:

ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №4

Недавно я чувствовал себя особенно отдохнувшим и предприимчивым, поэтому ещё за завтраком решил исследовать самый первый в истории Эйдернорна маяк — «Бенгальскую свечу», также называемую «Чёрной свечой», — единственный, удостоенный изображения на почтовой марке в МУФЮЭЙКУ, — помнишь? В путеводителе он упоминается лишь вскользь, возможно, потому, что расположен в особенно глухом месте, труднодоступен и не действует, — потому-то я до сих пор его и игнорировал.

Вершина Северных утёсов — самое высокое место Эйдернорна, и, если там находится маяк, оттуда мне должен открываться наилучший вид на весь остров — таково было моё ожидание. Поэтому я поставил себе целью взойти на эту вершину, несмотря на любые возможные препятствия. По дороге туда, согласно путеводителю, находится ещё одна редко посещаемая эйдернорнская достопримечательность: места гнездования и выведения птенцов пляжебегов, строящих гнёзда в крутых прибрежных скалах Северных утёсов. Мимо этих гнездовий проходит деревянная лестница, ведущая к Чёрной свече, и потому можно наблюдать, как эти странные птицы выращивают потомство, не подвергая опасности их экологическую систему, как обещал мне путеводитель. Если повезёт, сказано там, можно даже увидеть одного из пляжебегов, покидающих гнездо, во время его первого и последнего полёта; среди знатоков это считается одной из высочайших вершин полноценной жизни орнитолога. Что ж, я не профессиональный птицелюб, но как писатель ради вдохновения страстно изучаю странных птиц всех видов в их необычном поведении.

Для поездки туда я нанял карету прямо до вершины Северных утёсов, а обратно хотел дойти пешком до ближайшего селения — чтобы там вновь взять карету до Эйдергарда. Так я сберегу силы для, вероятно, утомительного подъёма и последующего исследования местности.

Я терпеливо выслушал почти непонятную диалектную тарабарщину кучера, из которой сумел распознать лишь постоянно повторявшиеся слова «гнёзда пляжебегов» и «Вондеркандель». Лягушлинг высадил меня у подножия утёсов, и я приступил к восхождению к башне, которой снизу не было видно.

Я удивился, как мало тяготил меня подъём по выветренной деревянной лестнице, зигзагами ведущей вверх по утёсам. Это сотни кривых и косых ступеней, сколоченных неутомимыми береговыми гномами, которые ещё несколько недель назад вынудили бы меня сделать множество передышек. Теперь я проходил этот маршрут так же легко, как хорошо тренированный легкоатлет выполняет утреннюю разминку. Я и впрямь миновал целую колонию гнёзд пляжебегов, устроенных в скальных нишах. Смотреть и слушать, как визжащие птенцы этого непривлекательного вида жадно выпрашивают пищу, — удовольствие не без помех. Я старался как можно подробнее запомнить эту сцену, чтобы позже набросать её по памяти, ибо на этот раз оставил записную книжку в гостинице, не желая таскать с собой лишний груз.

Птенец пляжебега

После того как я увидел, как молодой пляжебег выпрыгнул из гнезда и совершил свой первый полёт, я счёл свой орнитологический план выполненным безупречно. Впервые одна из этих птиц показалась мне красивой и изящной. Она лишь широко расправила крылья и затем больше ни разу ими не шевельнула, пока, описывая нисходящую спираль, скользила к бухте. Приземлилась она где-то вне поля моего зрения.

То, что я увидел, достигнув вершины утёса, было не чудом архитектуры, а чудом природы, геологической диковиной поразительных размеров: эта скальная игла высотой около ста пятидесяти метров и диаметром примерно двадцать пять метров вовсе не огромный вулканический конус, подобный Лахарламагме, Нумаци или Кластопиру. Как я теперь знаю благодаря своим изысканиям в скромном фарологическом отделе островной библиотеки, из отверстия этого жерла много веков извергалась раскалённая лава, словно из гигантской бенгальской свечи, — видимая издалека. Этот непрестанный выброс долго служил островным рыбакам надёжным ориентиром в бурю, туман и прочую тяжёлую погоду, отчего вулканическая игла и получила своё название. Итак, первый «маяк» Эйдернорна был создан самой природой. Лишь после того, как Бенгальская свеча погасла, сметливым островитянам пришло в голову применить принцип этого природного маяка к искусственным сооружениям — таково подлинное начало эйдернорнской истории маяков.

Бенгальская свеча, между прочим, — лишь один из меньших боковых выходов для магмы, поднимающейся из недр земли. Лавовые тоннели и пещеры на этом острове не редкость, но обычно они находятся под землёй и пролегают горизонтально. Эта штука выросла вверх, словно диковинный гигантский гриб.

Почему, спрашиваю я себя, в музее нет более подробных сведений об этом и почему в моём путеводителе тоже почти ничего не сказано? У меня крепнет подозрение, что эйдернорнцы предпочитают скрывать от туристов некоторые свои достопримечательности. Но почему?

Лавовая игла и ныне не только издали выглядит как огромная погасшая свеча: впечатление это усиливалось по мере того, как я подходил к ней по плато утёса. Очевидно, магма не только взметалась из кратера в небо, но и стекала вокруг длинными потоками, словно свечной воск. Слёзы раскалённого камня, которые многими слоями накладывались друг на друга, остывали, а затем становились иссиня-чёрными. Из жерла по-прежнему тянется к небу тонкая струйка дыма, ещё усиливая впечатление только что погасшей свечи.

Чёрная свеча

Узкая тропа, прорубленная в непроходимой лаве, ведёт прямо к проходу в вулканическое жерло; он выглядит как вход в пещеру, но явно создан искусственно. Ни двери, ни ограждения там нет, зато вокруг установлено несколько табличек островной администрации: «Вход воспрещён!», «Опасно для жизни!», «Осторожно, камнепад!» или «Опасность падения!». На одной изображён череп.

Неужели я позволю нескольким официальным предупредительным табличкам удержать меня от моих научных целей и обязанностей? Я ответил запрещающим знакам насмешливой ухмылкой и прямиком вошёл внутрь. При этом мне пришлось низко пригибаться, а местами буквально протискиваться по проходу, что наводит на мысль: его проделали береговые гномы, как, вероятно, и узкую тропу. В проходе обитают крошечные вулканические пауки: десятками тысяч они живут там и своими фосфоресцирующими лапками создают естественное, но гнетущее освещение. Ты ведь знаешь, друг мой, что животные, у которых больше четырёх ног, в принципе вызывают у меня некоторую тревогу, однако этот вид пауков был столь мал, что не смог умерить мою жажду открытий. И всё же я с чувством облегчения вошёл внутрь вулканического жерла, выпрямился и вытряхнул из плаща несколько дюжин светящихся крошек.

Я стоял словно в огромной отслужившей фабричной трубе, внутренний диаметр которой внизу составлял около двадцати метров и лишь немного сужался кверху. С изумлением я взглянул на круглое отверстие, ведущее в серые облака эйдернорнского неба.

Пола не было. Передо мной зияла чёрная дыра, кажущийся бесконечно глубоким зев, который, похоже, вёл прямиком в недра планеты. Ну разумеется, ведь это вулканический канал, а чего ещё я ожидал? Кто-то — вероятно, опять усердные береговые гномы — соорудил вокруг этой дыры узкий железный мостик из мелкоячеистой решётки, сквозь которую я мог заглянуть в жуткую глубину. От этого мостика по стене тоннеля кверху, до отверстия трубы, вилась, словно штопор, такая же железная и ржавая лестница. Великолепно: я действительно мог добраться пешком до самой вершины.

Через это жерло бурлящая лава поднималась из недр к поверхности Эйдернорна задолго до того, как был устроен этот подъём. Уже упомянутая тонкая серая струйка дыма почти отвесно поднималась из дыры подо мной к отверстию наверху, где рассеивалась в эйдернорнском воздухе. Пахло адски: серой, аммиаком и селитрой. Это было, без всякого сомнения, самое впечатляющее внутреннее пространство маяка из всех, какие я до сих пор видел.

— Дома кто-нибудь есть? — громко крикнул я, потому что просто не мог удержаться от этой дурацкой шутки.

— Есть! Есть! Есть! — эхом вернулось в ответ. Несколько летучих мышей приняли это на свой счёт, встревоженно и, вероятно, возмущённо заметались зигзагами вверх и исчезли через отверстие на воле.

— Есть! Есть! Есть… — всё слабее отзывалось эхом из зева.

Несколько мгновений во мне боролись отвага и страх, разум и глупость, оспаривая власть над моим мозгом: решительно взобраться по лестнице или осторожно отправиться в обратный путь? Лестница выглядела древней, ржавой и шаткой, источенной зубом времени, истерзанной и разъеденной стихиями экстремальной островной погоды. Но вид с вершины наверняка должен быть неповторимым! Взгляд с высшей точки Эйдернорна. И не стоит забывать: это было запрещено! Запрещено высшими инстанциями. Возможно, даже наказуемо. Неотразимый довод в пользу восхождения, не так ли? К тому же я поставил это себе целью ещё нынче утром: я выступил в путь, чтобы поднять эйдернорнскую фарологию на совершенно новый уровень. И теперь пасовать перед ржавой лестницей? Признаю, доверия она не внушала. Но, судя по тому, как я оценивал ремесленные навыки береговых гномов, она всё же должна была быть достаточно прочной. Просто немного выветрилась.

Я ступил на первую ржавую ступеньку, и та ответила на мой шаг хриплым стоном. Затем на вторую, издавшую девичий скрип. И на третью, которая лишь неохотно застонала. Нет, конструкция вовсе не казалась неустойчивой. Ничто не шаталось, а следующие ступени лишь тихонько побрякивали. Воодушевлённый, я поднимался дальше. И дальше. И всё дальше. Как окрепли мои бёдра! Доктор де Бонг прописал мне побольше движения на свежем воздухе. Это было не преступление, а реабилитационная мера. Так что — вверх! Летучие мыши вернулись, вероятно, всё ещё возмущённые моей ложной тревогой, и снова заняли свои места для сна. Эйдернорнский островной ветер дул в отверстие, словно в мундштук исполинской флейты, и наполнял внутренность воронки призрачным шелестом и воем, то нараставшим, то затихавшим и порождавшим множество странных отголосков: Ву-у-ху, ву-у-ха, ва-а-ха, вю-ю-хю, ву-у-ху — я снова невольно подумал о гумдуделях. Чем они там теперь занимаются? Ну, я вполне мог себе это представить!

Даже внутри жерла крошечные фосфоресцирующие паучки бегали по круглой стене дымохода, давая немного дополнительного света. К своему изумлению, я различил, что они ползают не только по голой, необработанной лаве, но и по каким-то искусно выгравированным иероглифам и абстрактным орнаментам. Всё это возникло вовсе не естественным путём, как украшения в эйдерской ржавчине Ржавой Трубы, — передо мной были знаки, высеченные рукой, — письмена? Да, внутренняя стена вулканического жерла, по-видимому, всюду, где тянется лестница, украшена чужеродными письменами. Но сейчас у меня не было досуга пытаться их расшифровать: любопытство гнало меня к краю кратера.

Добравшись наверх, я прямо с лестницы ступил на край жерла — устрашающе узкий, что на первых порах охладило мой исследовательский пыл. Я находился в высшей точке Эйдернорна — и никакого ограждения! Для того, кто вырос на Линдурмфесте, «боязнь высоты» — чужое слово. Но и мы, драконгорцы, можем разбиться насмерть, как всякий другой, так что и мы не вовсе чужды головокружению и не прирождённые канатоходцы. Мне ещё повезло, что ветер дул лишь умеренно: по эйдернорнским меркам стоял почти полный штиль. Но и внутри, и снаружи башни путь был только один — круто вниз, и очень глубоко. Ухватиться было не за что, а край вокруг жерла был далеко не ровным: бугристым, вздутым, грубо выветренным лавовым камнем. Мне казалось, будто я балансирую на сложенных друг на друга пушечных ядрах.

И всё же я принял вызов, который бросил себе сам. Мне хотелось обойти венец Бенгальской свечи кругом, впитать всю панораму, чтобы описать её тебе во всех подробностях. Несомненно, здесь уже бывали те, кто меньше боялся высоты и твёрже стоял на ногах, чем я, но, если позволить себе всю нескромность, наверняка ни одного, кто сумел бы описать всё это столь хорошо. Этот обход я был просто обязан совершить ради потомков. Я напишу первое литературно содержательное описание панорамы Эйдернорна — таков был мой уговор с самим собой. Ибо вид отсюда, дорогой Хахмед, поистине неповторим.

Передо мной открылся самый ошеломительный вид на Эйдернорн, намного превосходивший даже вид с Лахарламагмы. С Бенгальской свечи я мог обозреть весь остров и заглянуть далеко в море. Во все стороны до самого горизонта открывался ничем не замутнённый обзор. На воде лежало несколько плотных туманных банок, длинных и жирных, словно белые морские змеи. Кое-где солнцу удалось прожечь в облаках дыры и наколдовать на море танцующие острова света. Подо мной кружила и кричала стая чаек — всегда удивительно смотреть на летящих птиц сверху вниз. От этого вида у меня чуть не перехватило дыхание: он намного превосходил вид с Линдурмфеста на однообразную пустыню.

Хотя боязнь высоты и не относится к числу моих недугов, я с должной осторожностью принялся обходить башню, тщательно выверяя каждый шаг. Время от времени мне приходилось становиться на четвереньки, потому что некоторые препятствия можно было безопасно преодолеть только так. Но первоначальная осмотрительность вскоре уступила место нарастающему восторгу. Я был одним из очень немногих смельчаков, поднявшихся сюда.

Когда у меня под ногой отломился кусок лавы величиной с арбуз и рухнул внутрь дымохода, я услышал несколько тревожных звуков: сперва звонкое Плэнь! — это камень отскочил от железной лестницы. Затем — долгую череду всё более тонких Гонк! — звуков, должно быть, от ударов о камни, лежавшие глубже. Эта дыра под входом и впрямь должна быть адски глубокой.

Меня передёрнуло, но я уже преодолел примерно половину пути. К тому же мне уже приходили в голову первые блистательные формулировки и метафоры, которые я намеревался вплести в своё описание. В одной точке, где, как мне показалось, открывался лучший из увиденных доселе видов, я выпрямился, подобрал свой развевающийся плащ и устремил взгляд вдаль. Мне хотелось просто всё впитать и навсегда запечатлеть в памяти. И тут это произошло. Нежданное.

Высоко надо мной, в облаках, я услышал рокот. Я застыл, но лишь на миг от ужаса. Картина перед глазами вдруг стала такой ясной и резкой, словно вместо глаз у меня были телескопические линзы. Да, мой дух словно отделился от тела и взмыл далеко-далеко в небо, почти под самые облака. Теперь я обозревал обе половины острова, всю береговую линию со всеми маяками и каждую подробность: дюны, утёсы, пляжи, бухты, мысы и всю внутреннюю часть острова. Я видел остров с такой высоты, что Бенгальская свеча, моя настоящая точка опоры, представлялась мне далеко внизу. Как такое возможно? Странным образом это видение нисколько меня не тревожило.

Я видел остров не только во всей его топографической полноте, но и во всей его истории. Достаточно загадочно и безумно звучит, мой лучший друг Хахмед? Но именно так всё и было! Я видел Эйдернорн на всех стадиях геологического развития и во все исторические эпохи, со всеми существами и растениями, какие когда-либо ползали и порхали на этом клочке суши. Я видел, как остров возник из пенящегося моря, словно исполинский кит, с огнедышащими вулканами на спине. Как его чёрное лавовое тело сохло под палящим солнцем и свирепыми ветрами, как со всех сторон намывало дюнный песок и остров покрывался скудной растительностью. Как над ним бессчётные тысячи раз округлялась полная луна. Я видел, как из звёздного моря космоса с громом налетело огромное раскалённое ядро, как оно ударило близ берега, и чудовищная приливная волна полностью затопила остров. Я видел, как за тысячелетия он снова высох и возникла новая скудная растительность. Я видел, как Эйдернорн заселялся странными животными, похожими на огромных насекомых. Из моря поднимались морозокрысы, которых я сперва принимал за айсберги, чтобы пожрать всё живое и затем снова вернуться в воду. Я видел, как вскоре после этого вновь возникла жизнь: гигантские ящеры, крабы и первобытные земноводные твари, которые тоже вымерли — вероятно, за бессчётные тысячелетия, казавшиеся мне секундами. Я видел, как остров многократно покрывался коркой снега и льда и вновь оттаивал. Как причалили первые корабли, остров заселился прямоходящими существами и возникли первые поселения, гавани, затем деревни и города. Я видел, как вулканы извергались и вновь угасали, а вдоль эйдернорнского побережья наконец один за другим вырастали из земли, словно грибы, маяки — все сто одиннадцать.

Было ли это видение? Неужели мне всё это снилось? Если да — кем был тот я в этом сне? Если это был я сам, то, выходит, я умел летать. Я был птицей? Облаком? Духом? Я видел, как Эйдернорн подо мной бомбардируют молнии и град, как вихри и ураганы взрыхляют его пляжи и срывают крыши с домов, — и мне казалось, будто я сам владею и повелеваю этими силами природы. Я чувствовал себя лёгким и свободным, превыше всего и одновременно могущественным.

А потом всё снова кончилось.

Я открыл глаза — или они всё время были открыты? Не знаю. Во всяком случае, я больше не парил высоко в небесах, а снова стоял на вершине Бенгальской свечи. Ветер раздувал мой плащ и мотал меня из стороны в сторону на узком гребне вулканического жерла. Я хватал воздух ртом и потягивался — изнурённый и взволнованный, смертельно усталый и одновременно совершенно бодрый, словно после великого напряжения.

Что со мной произошло? Я чувствовал себя так, будто проснулся после очень глубокого сна от изнеможения, всё ещё слегка одурманенный сном. Но вместе с тем отдохнувший и полный новых сил, почти заново рождённый.

И тут с моих глаз словно спала пелена: у меня только что случился собственный маячный момент! Ну конечно! Всё на это указывало: я находился на одном из эйдернорнских маяков. Меня посетило грандиозное видение, столь же быстро исчезнувшее, сколь внезапно нахлынувшее. А теперь я был смущён и отрезвлён, но полон жажды деятельности. Именно так описывал это и Грифиус. Это должен был быть маячный момент! Сердце колотилось у меня в горле, я с трудом втягивал кислород в разреженном, всё ещё сернистом воздухе. Я запрокинул голову, взглянул в густо затянутое облаками небо — и увидел его.

Вихрь.

Сперва это был лишь маленький кончик, почти милый щупалец серого водяного пара, высунувшийся из громадной тучи. И, казалось, указывавший прямо на меня! Затем вихрь быстро стал больше. И больше. Он изгибался и извивался, удлинялся и толстел, темнел и оживал. Потом он, шипя, хлестнул по воздуху, стягивая всё больше серого водяного пара, словно пряди косы, и стремительно вытягивался дальше. Прямо ко мне. Теперь я различал и нарастающий рокот, который, казалось, доносился из облака. Я смотрел вверх как загипнотизированный. Точно надо мной образовалась могучая воронка, нижний конец которой целеустремлённо двигался ко мне, словно хотел втянуть меня в свой туннель.

Рядом со мной панически вскрикнула спасавшаяся бегством чайка, и это наконец вывело меня из транса. Я ушёл вдоль края кратера так далеко, что лестница оказалась на противоположной стороне. Нужно было срочно вернуться к ней и укрыться в безопасной глубине жерла, а для этого предстояло перелезть через несколько коварных препятствий. Я не колебался ни секунды, дорогой мой! Страх высоты и осторожность больше не имели значения — то, что мог сделать со мной торнадо, даже если бы он лишь задел башню, было столь же окончательно, как падение в глубину жерла. Представь себе, дражайший Хахмед: быть заживо втянутым в кучево-дождевое облако, швыряемым его вращающимися ветрами, забитым камнями и задохнувшимся среди всего прочего щебня и пыли внутри! Падение рядом с этим было бы милосердной смертью. О подобных облачных явлениях я знаю немного, но шанс пережить непосредственный контакт с кучево-дождевым облаком, вероятно, столь же мал, как при пушечном выстреле в голову. Хобот кружащегося воздуха уже достиг кончиком верхнего края Чудо-свечи и присосался к нему. С чавкающими и трескучими звуками он отламывал от лавы толстые глыбы и втягивал их в себя, стремительно приближаясь ко мне. Передо мной громоздились препятствия, которые приходилось преодолевать ползком на четвереньках, тратя на это силы и время. Торнадо ещё не настиг меня, но вокруг своего вихря он порождал чудовищные завихрения, яростно теребившие мою одежду и делавшие продвижение ещё более мучительным и трудным. Казалось, он вытягивает из атмосферы едва ли не весь кислород: воздух заметно разрежался, и дышать становилось всё тяжелее.

Я должен добраться до лестницы!

Это была единственная мысль, которая вертелась у меня в голове. Рёв торнадо достиг оглушительной силы и подвергал мои барабанные перепонки мучительному испытанию на разрыв. Он всё набирал силу и скорость, в то время как я слабел. Я продвигался уже только на руках и коленях, крепко вцепившись когтями в камень и каждую секунду рискуя быть унесённым порывами и всасывающими потоками ветра.

Тут я рискнул бросить короткий взгляд назад. Это было ошибкой: увиденное заставило меня оцепенеть от ужаса. Почерневший от лавовой пыли вихрь снова ощутимо приблизился и нагонял меня всё быстрее. Он раскачивался из стороны в сторону, как поднявшаяся гигантская кобра, стремительно выписывая пируэты; в нём была танцевальная грация, совершенно не вязавшаяся с его адским рёвом. Вот-вот он настигнет меня и разорвёт в клочья.

Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!

Я вновь устремил взгляд вперёд и прикинул расстояние. Никакой надежды: лестница всё ещё была слишком далеко для спасительного прыжка.

Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!

Гонка, казалось, была проиграна. В высшей степени паники я перебирал возможности: мог спрыгнуть с Чудо-свечи и разбиться у её подножия. Или броситься прямо внутрь неё — в шахту неведомой глубины, ведущую в недра и, вероятно, заканчивающуюся озером кипящей лавы. Или отдаться вихрю и просто ждать, пока он схватит меня и включит в свой вращающийся пищеварительный тракт. Вот и все три возможности.

Тут в меня вдруг врезалась стая чаек, которую торнадо сорвал с неба и теперь закручивал вокруг себя. Птицы ударялись о моё тело, словно снаряды, Бамм! Бамм! Бамм! — больше полудюжины, и боль была как от тяжёлых ударов кулаком. Возможно, чайки были уже мертвы, когда в меня врезались, ибо, отскакивая от меня, они не издавали ни звука.

Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!

В дикой смеси надежды и отчаяния, смертельного страха и презрения к смерти я решил ещё раз мобилизовать все силы для последней попытки спасения.

Эйдернорнский климат наделил меня энергией и способностями, какими я не располагал до пребывания на острове. Я легко одолел бесконечные лестницы, ведущие сюда, ни разу даже не запыхавшись. Я стал прославленным чемпионом по кракенфику, с поразительным владением телом и неведомыми прежде рефлексами. Почему, во имя Орма, я не мог быть способен и на другие выдающиеся спортивные свершения? Я вдохнул так глубоко, как только мог, на миг присел — и рванул с места. Я отважился на несколько дерзких прыжков и прямо-таки акробатических козлиных скачков через препятствия, которые прежде преодолевал лишь ползком на четвереньках. Торнадо позади меня яростно взревел, словно разгадал моё намерение, — и это лишь подстегнуло меня. Я сделал два-три широких прыжка и по треску услышал, как вихрь позади меня по-своему грубо расчищает путь, сметая препятствия, через которые я только что перескочил. В следующее мгновение надо мной пронеслась массивная лавовая глыба, больше меня самого, и рухнула внутрь Чудо-свечи.

До лестницы оставалось всего три или четыре прыжка, когда что-то меня задержало. Это был резкий рывок за шею — такой, какой, должно быть, чувствует собака, когда хозяин сдерживает её порыв поводком. Вихрь подобрался уже настолько близко, что схватил мой плащ и попытался тащить меня за него назад, едва не сбив с ног. Я напрягал все силы, чтобы всё же продвигаться вперёд, но при этом чуть не задушил себя. Воздуха почти не осталось. В панике я зашарил пальцами у застёжки плаща на шее, пытаясь её расстегнуть. Но натяжение было уже слишком сильным, и открыть пряжку не удавалось. Повинуясь инстинктивному наитию, я сунул руку в карман жилета, где всегда храню часы, а с недавних пор и маленький перочинный нож, которым точу карандаши для своих набросков. Хрипя без воздуха и дрожа руками, я сумел раскрыть эту крохотную вещицу и втиснуть лезвие между шеей и застёжкой плаща.

Я. Должен. Добраться. До. Лестницы!

Короткий рывок, ровный разрез — и душивший меня кожаный воротник был перерезан. Я тотчас почувствовал облегчение. Плащ с шелестом и хлопаньем улетел прямо в вихрь позади меня, а тело само собой сделало могучий скачок вперёд. Я был свободен! Собрав все силы, я совершил три мощных ящеричных прыжка и головой вперёд нырнул в пасть Чудо-свечи.

Я промахнулся мимо верхней ступени, приземлился несколькими ступенями ниже и весьма болезненно упал на руки и колени на ржавое железо. Недолго думая, я вновь поднялся и помчался вниз по лестнице, стонущей под моим весом. Высоко надо мной бушевал вихрь, но он больше не гнался за мной. Он не осмелился последовать за мной в жерло — можно ли вообще так сказать? Было ли у этого вихря собственное существование или даже разум, чтобы приписывать ему намерение, а тем более страх или осторожность? Чепуха! Но всё же я чувствовал себя так, словно только что спасся от чудовища или демона. И впрямь, снаружи вихрь ревел и шипел так яростно, как огромное хищное животное, упустившее жирную добычу. А потом — Ву-у-уш! — в один миг его стало не слышно. Он рассеялся? Или большая тёмная туча втянула его обратно, словно щупальце? А может, он всё ещё плясал в воздухе где-то поблизости от Чёрной Свечи. С моего места судить обо всём этом было невозможно.

Неважно! Я продолжал прыгать вниз по ржавой, стонущей лестнице, перескакивая через две-три ступени зараз, даже рискуя оступиться. Мне хотелось наконец снова почувствовать под ногами твёрдую землю, как можно скорее выбраться из этой дымной трубы! Тяжёлые удары моих ног отзывались бесчисленными эхами и вновь вспугнули летучих мышей, которые дико хлопали крыльями мне навстречу. И тут мой стремительный спуск внезапно оборвался. Я резко затормозил на всём бегу — сделай я ещё шаг, и рухнул бы в бездну. Ведь лестницы больше не было! Или, точнее: примерно на середине башни отсутствовал большой кусок железной лестницы, который при подъёме ещё находился на месте. Теперь там зиял огромный провал как минимум в дюжину ступеней — вероятно, их увлекла в глубину лавовая глыба, рухнувшая в шахту. Одним прыжком мне ни за что его не преодолеть. Невозможно! Я стоял, тяжело дыша, на последней ступени, вцепившись в перила и ошеломлённо таращась в пропасть.

Вот же я полный идиот! Я пренебрёг всеми предупреждениями и запретами на табличках и, движимый одним любопытством и глупостью, взобрался на ветхое сооружение прошлого столетия, как безрассудный подросток. Вот и расплата! Ошарашенно я поднялся на три ступени и попытался успокоиться. Что можно было сделать? Помощи извне ждать не приходилось. Я в полном одиночестве совершил паломничество к этой достопримечательности и взобрался наверх, не встретив ни единой живой души — только нескольких пляжебегов, вулканопауков, чаек и летучих мышей. Мой кучер давно был уже бог знает где, я мог рассчитывать лишь на себя. Снова подняться наверх и попытаться спуститься по внешней стене башни я мог сразу исключить. Она была слишком гладкой и отвесной; даже для опытного скалолаза это было бы чересчур рискованно.

Оставалось только одно: снова прыгнуть. Мой забег наперегонки с торнадо доказал мне, что телу своему я могу доверять. Я мог дольше идти, быстрее бежать, стал сильнее и гибче. Но хватит ли у меня сил для такого прыжка?

Что ж — я ведь только что спасся от торнадо. Я пережил маячный миг. Если мне и удастся, то здесь, сейчас, когда адреналин бушует в моих венах, а тело ещё не впало в истощение, которое непременно должно было наступить. С каждой секундой промедления мои шансы таяли. Сейчас или никогда!

Я снова спустился на последнюю ступень, готовый ко всему. Мне вспомнился совет Боханна де Бонга: закрыть глаза! Представить, будто даёшь смерти пощёчину! А затем отбить! Я присел. Закрыл глаза. Трижды глубоко вдохнул. Представил, будто даю смерти пощёчину. И прыгнул изо всех сил — в пустоту.

Я прыгнул вперёд с места, чтобы использовать объединённую силу мышц обеих ног. В середине прыжка я открыл глаза. Я действительно летел далеко, очень далеко. В этот миг я по-настоящему осознал, насколько возросла за последние недели моя прыгучесть. Я рванул руки вперёд и вытянул их как можно дальше. Это был цирковой номер, настоящий трапециевидный трюк, а я — акробат, исполняющий его с таким самообладанием и точностью, словно годами тренировался и проделывал это уже тысячу раз. Мои когти ухватились за ржавую ступень точно в нужном месте, и я вцепился изо всех сил. Жестокий рывок в плечах, мерзкая боль в руках — и тело качнулось. Меня далеко отнесло назад, затем ещё раз вперёд. Неподвижность. Я добрался до другой стороны и висел обеими руками на лестнице, словно перезрелый плод. Я не рухнул в глубину. Я был жив! Пока ещё!

Я вложил все оставшиеся силы в атлетическое подтягивание, закинул ногу на ступеньку, а затем втащил на лестницу всё остальное тело.

Из груди у меня вырвался звериный крик и затих, многократно отразившись эхом. Я, задыхаясь, вскочил и помчался вниз по оставшейся части лестницы, ни разу больше не остановившись. Лишь добравшись до металлической решётки внизу, я осмелился ненадолго передохнуть. Невероятно! — с облегчением и одновременно с недоверием подумал я. — Я и вправду остался жив! Хвала Орму!

Меня охватило странное чувство, словно я вдруг очнулся от кошмара, хотя и не спал. Поэтому я совершенно растерялся, когда вдруг услышал над собой мучительный металлический скрип и скрежет, а на меня посыпался мелкий дождь бурой ржавчины. Я взглянул вверх. Скрежет перешёл в панический визг: лестничная конструкция, кусок за куском отрываясь от стенки шахты, обрушивалась надо мной, словно карточный домик. Должно быть, на меня с адским грохотом низвергались тонны железного лома: изъеденные ржавчиной ступени и перила разламывались, винты, гайки и заклёпки из металла, столетиями истерзанного непогодой и проржавевшего, со свистом летели по воздуху — вниз рухнуло столько металлолома, что им можно было бы похоронить целый дом. Последним отчаянным прыжком я нырнул в туннель, через который вошёл в трубу, и снова больно приземлился на четвереньки. За моей спиной весь лестничный скелет с оглушительным грохотом рухнул в глубину вулканической шахты, сопровождаемый какофонией бесчисленных эх.

Ударная волна ржавой пыли пронеслась по туннелю и захлестнула меня, пока я в панике полз через узкий выход на волю. Наконец оказавшись снаружи Чудо-свечи, кашляя, хрипя и весь покрытый ржавчиной, я почувствовал настоятельное желание поцеловать землю, но не поддался ему.

Поднимаясь и отряхивая с одежды ржавчину и нескольких светопауков, я ещё раз тревожно взглянул на неспокойное небо. Тут я увидел, что гигантское облако извивается и сжимается, словно от жестоких болей в животе. Оно удалялось от Чудо-свечи и суши, уходя в море, а внутри него неистово грохотало и сверкали зарницы.

Я попытался успокоиться. Моему душевному и телесному здоровью был нанесён тяжёлый удар. Всё-таки я только что пережил собственный маячный миг! Я живо представлял себе рождение острова Эйдернорн и всю историю его развития. Я ускользнул от торнадо и едва не погиб. А вдобавок ещё и лишился любимого плаща с капюшоном. Такое надо сперва переварить, дорогой Хахмед!

Привести мысли в порядок мне помогли долгий путь пешком до ближайшей деревни и поездка оттуда в экипаже до Эйдергарда: я снова и снова прокручивал в голове случившееся. Затем я отправился в гостиницу, чтобы обработать ссадины и подтянуть оставшиеся винты, разболтавшиеся в моей черепной коробке.

Увидев меня в столь плачевном состоянии, Квиквигг без всякой просьбы принёс мне в номер чайник ромашкового чая и крабовое печенье, но больше ни о чём не расспрашивал. Выздоровлению также способствовали моя дорожная аптечка и немного гумдудельной музыки. Я по-прежнему ни на миг не сомневался, что пережил маячный миг и бросил вызов вихрю. Был ли у Чёрной Свечи когда-нибудь смотритель маяка? Насколько мне известно — нет. Так почему бы не стать им мне? Теперь я, можно сказать, почётный смотритель маяка. У меня даже есть цепь смотрителя маяка. Мне нравится эта мысль. Чрезвычайно даже.

И всё же я непременно пока оставлю эти события и видения при себе, это несомненно. То, что случилось в Чудо-свече, должно остаться в Чудо-свече, мой лучший друг Хахмед! Если я не проговорюсь, никто не сможет возложить на меня ответственность за разрушение лестницы. Она ведь могла рухнуть и сама собой.

И, разумеется, мне следует держать при себе и историю с маячным мигом, если я не хочу навлечь на себя подозрения в душевной болезни и пересуды. Разве что при случае доверю произошедшее Грифиусу, чтобы узнать его мнение. На его молчание я, несомненно, могу положиться.

Немного успокоившись и более-менее придя в себя, я отправился на Косой Ряд купить новый плащ с капюшоном, ибо без этого предмета одежды чувствую себя голым и беззащитным. Я нашёл плащ, какой можно приобрести только на Эйдернорне. Своей нейтральной окраской он даже лучше подходит к новому цвету моей чешуи, чем прежний. Он не только набит согревающим пухом пляжебегов, но и снаружи покрыт перьями пляжебегов, отчего, как утверждается, совершенно не пропускает воду. Поскольку я лишился не только плаща, но и перочинного ножа, я приобрёл замену и ему. Отныне я больше никогда не выйду без него за дверь.

Твой