Дорогой Хахмед!

В тот день, о котором я здесь рассказываю, я встал ещё раньше обычного, чтобы выполнить свою маячную норму. Это не значит, что я хотел что-либо форсировать: каждому маяку следовало уделить заслуженное внимание. Но моё любопытство возросло во много раз. Всю ночь я беспокойно ворочался, и мне снилось, будто я попеременно был то гумдуделем, то смотрителем маяка, то говорящей ракушкой, то даже самим маяком. Поэтому ранним утром я продолжил свой маршрут по Северным утёсам: велел кучеру высадить меня там, где прежде закончил осмотр, чуть дальше Ржавой Трубы. Я хочу проходить пути между маяками пешком, чтобы приближаться к ним как можно бережнее.

ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №2

Когда я увидел следующий маяк на маршруте по Северным утёсам, обозначенный на моей маячной карте названием «Руинарий», у меня возникло подозрение, что на сей раз передо мной никак не может быть целое здание, а лишь остатки некогда исправного маяка. Он всё ещё стоял, но части наружной стены были выбиты и разбросаны вокруг по дюнному песку — это я увидел ещё издали. Всё остальное заросло мхом, лишайниками и плющом — это я разглядел вблизи. В кладке зияют глубокие трещины, из которых буйно лезут грибы, пучки травы и чертополох. Нет, это уже не исправное функциональное сооружение, а руина. Вот, значит, почему «Руинарий», всё ясно. Я люблю руины, я романтик с ярко выраженной склонностью к мрачному. Наблюдать, как зуб времени совершает своё разрушительное дело, для меня обладает известной притягательностью.

Этот маяк, очевидно, построили несколько веков назад. Классика эйдернорнской маячной архитектуры, это я понял с первого взгляда. Несколько веков от роду, а с какого-то момента предоставлен самому себе и стихиям. Тут и там, по-видимому, предпринимались попытки его спасти. Об этом свидетельствуют остатки деревянных лесов, частично окружающих кладку. Но и они уже сгнили.

Есть ли картина печальнее, чем маяк, ставший бесполезным? По камню расползлись колонии лишайников, мхов и плесневых грибков. Железные накладки и дверные петли безнадёжно проржавели и прямо-таки рассыпались. Деревянная входная дверь почернела от непогоды и источена древоточцем, как губка. Ступени перед дверью покрыты такими толстыми пластами мха, что, ступив на них, вероятно, увязнешь. Ветер и непогода, дождь и град не оставили ни одному камню кладки его первоначальной формы. Всё вымыто дочиста и отшлифовано до округлости. Первоначальный облик уцелевших украшений и водосточных горгулий я мог восстановить лишь силой воображения. Это дракон, змея или просто дождевой червяк? Но хотя теперь они сведены к абстрактным скульптурам, я всё-таки различал демонические хари и морских чудовищ с разверстыми пастями, морских змеев и гигантских мурен, из глоток которых растут сорняки. Повсюду ракушечные орнаменты. Этот реликт далёкой эпохи действовал на меня пленительно-печально. Чего только не пережил этот скелет здания? Войны, вторжения, природные катастрофы? Штормовые приливы, революции, разрушение и восстановление, приход и уход целых династий? По меньшей мере!

Как редко теперь увидишь настоящую руину, мой лучший Хахмед, разве что утром взглянешь в зеркало! Есть ли что-нибудь увлекательнее вида разрушающейся архитектуры, которую отвоёвывает природа? Где ещё увидишь более тонкую игру красок, чем в выветренном камне, сочном мху и сияющей на солнце ржавчине? Я немного постоял, растроганно вбирая в себя общее впечатление. Потом взял себя в руки, достал альбом и как раз делал набросок руины, когда увидел, как на вершине маяка что-то блеснуло. Всего на миг: блик! Это отражение меня ослепило? Какой-то предмет, сверкающий в солнечном свете? Но наверху не было ни вращающегося флюгера, ни чего-либо подобного. Да и солнца на небе не виднелось: облачный покров был сплошным. Странно! Ведь там был яркий свет, который — Эй! Там! Опять! Я молча уставился на место, где он только что снова вспыхнул, — и тут блеснуло в третий раз! Блик! А вскоре ещё раз: блик! Это и впрямь исходило от руины, совершенно ясно, из обвалившегося окна на вершине маяка. Постой-ка — неужели это могла быть сигнальная лампа маяка? Его маячный огонь, который по какой-то причине всё ещё действовал? Вот это было бы удивительно: зачем поддерживать огонь на вершине руины? Это же смертельно опасно. Эта хрупкая кладка могла в любую минуту рухнуть. Или?

Или? С любопытством, почти благоговейно я ощупал стену. Затем дверь. Наконец даже сорняки. Я не переставал изумляться. Невероятно — да это вовсе не мох на ступенях! А окрашенный цемент. Это не ржавчина на дверных петлях! А искусно наложенная ржаво-красная краска. Тут вообще нет естественного выветривания. Ни настоящего упадка, ни настоящей природы. Сорняки сделаны из раскрашенной проволоки и жести. Грибы — из окрашенной пемзы. Это не мучнистая роса на листьях плюща, а масляная краска на жести. И всё здание вовсе не руина, а произведение искусства. Или, по крайней мере, произведение искусства подделки.

Совершенно ошеломлённый, я изучил небольшую латунную табличку возле двери. На ней выгравировано:

Я был сражён наповал! Клянусь Ормом! Да это вовсе не древняя груда развалин, а практически новостройка. Конечно, это настоящая развалюха — но не подлинная. Искусственная руина, любовно созданная средствами иллюзионистской живописи и прочими художественно-ремесленными умениями. Архитектурная шутка, гениальный обман зрения её создателя. Этот маяк, быть может, возвели всего несколько лет назад, а не несколько веков тому, с твёрдым намерением придать ему вид древней и ветхой постройки. Как художественную идею, философское послание, метафору бренности — откуда мне знать? «Всё, что возникает, достойно погибели», — писал Ойанн Голго ван Фонтевег, несомненно не исключая и зданий. Но при всём том это ещё и вполне исправный маяк. Каждый отдельный камень рукой художника был искусно состарен. Каждое искривление, каждая трещина, каждая иллюзия износа на орнаментах и горгульях тщательно спроектированы на чертёжной доске, а затем скрупулёзно воплощены ремесленниками и каменотёсами. Молотком и зубилом, кистью и палитрой, наждачной бумагой и рубанком. Это идеал руины, совершенная имитация архитектурного распада без его недостатков. В этой развалюхе дождь не просачивается через крышу, и она наверняка превосходно утеплена и отапливается. И снова эйдернорнский маяк сперва обманул меня, затем удивил и, наконец, привёл в изумление. Клянусь Ормом! Отныне я буду относиться к ним с ещё большим почтением. Я был одновременно озадачен и восхищён, словно удавшимся фокусом!

Я ещё долго крался вокруг иллюзионистского здания и восхищался каждой подробностью. Я чувствовал себя не обманутым и не разыгранным, а одарённым. Если меня и провели, то столь изысканно, что оставалось лишь снять шляпу. Тонкость работы с деталями просто невероятна. Вылеплен каждый, даже самый крошечный плесневый грибок. С величайшей точностью нарисовано каждое пятно ржавчины. Искусно высечена каждая щель в кладке, вручную просверлено каждое отверстие древоточца. Даже земноводные чешуйницы-термиты, которые, кажется, поразили двери и оконные рамы, не настоящие, а отлиты из бронзы.

Чешуйница-термит

Невероятно! И опять я смог оторваться от созерцания маяка лишь усилием воли. И на этот раз мне не удалось постучать в искусственно состаренные ворота, чтобы выяснить, есть ли внутри кто-нибудь.

Мне нужно было выполнить норму! Поэтому, сделав несколько набросков, я немедленно отправился в утомительный путь к следующему маяку. Ветер усилился как минимум на один балл, равно как и мой восторг от эйдернорнских маяков.

Следующая моя цель на карте значилась как «Хроношторм». Поэтому меня не слишком удивило, что, несмотря на яростно свистящий ветер, я уже за полкилометра отчётливо слышал его тиканье. Быть может, сам воздушный поток доносил эти звуки — привычное эйдернорнское явление. Овец слышишь раньше, чем увидишь, — было написано на плавниковой скрижали в музее.

Словно слишком большие напольные часы, подумал я, с трудом шагая ближе. Или бомба с часовым механизмом. Но затем тиканье становилось всё многообразнее и различнее, пока наконец не возникла картина целой часовой мастерской с сотнями механических измерителей времени, тикающих вразнобой и наперегонки. Когда я наконец добрался туда, совершенно вымотанный подлым встречным ветром, то увидел, что Хроношторм и впрямь снабжён разными часами, чьи циферблаты украшают шестигранную башню со всех сторон. Все они показывают разное время суток. Даже само здание — измеритель времени: его собственная тень служит гигантской стрелкой чудовищных солнечных часов, шкала которых выгравирована на лавовом грунте перед ним.

Хроношторм

Увидев на стольких разных часах, как по-разному поздно в различных часовых поясах Замонии, я получил представление не только об относительности времени, но и, опять же, о собственной бренности. Не хотят ли некоторые эйдернорнские маяки побудить нас не тратить впустую отмеренный нам на земле срок и не упускать день? Этот — безусловно. И разве не всякие часы — маленькое орудие казни, машина смерти, медленно, но верно ведущая нам отсчёт, секунду за секундой? А некоторые из нас носят их как украшение!

На табличке у сложенного из тёмно-красного кирпича Хроношторма я с удивлением прочёл, что он действует исключительно механически и смотрителю достаточно раз в день заводить его, как музыкальную шкатулку. А ещё — что внутри маяка находится чрезвычайно сложный механизм из колёс и пружин, ветвящийся глубоко в земле, словно корни старого дуба.

Вдруг: Плинь! Затем: Плонь! Потом: Клинь! И ещё: Клонь! А затем разверзся механико-акустический ад! Без дальнейшего предупреждения весь маяк пришёл в движение. Он вращался вокруг собственной оси, двери и ставни распахивались и захлопывались, целые этажи крутились в противоположных направлениях. Из клапанов шипел пар, изнутри доносились металлические позвякивания, скрежет и треск. Затем, казалось, сразу несколько будильников сработали одновременно, а вскоре зазвучал перезвон, напомнивший мне старую детскую песенку. Потом я её узнал: это и впрямь была популярная народная песня «Рождённый на Эйдернорне», которую здесь всем детям вбивают в голову ещё в начальной школе:

Море тысячи штормов

Берег сотни маяков

На нём я рождён —

На острове Эйдернорн!

Где крепкие ветры дуют

И пасётся столько овец

На нём я рождён —

На острове Эйдернорн!

Остров весь из песка

А кругом — сплошной пляж.

Его я избрал

На родной Эйдернорн!

Здесь когда-нибудь умру я,

Здесь меня наследуют,

На нём я родился:

На острове Эйдернорн!

Я взглянул вверх: из дверей и окон появлялись железные, латунные и стальные куклы, все похожие на береговых гномов, и рывками отплясывали вдоль этажей, причём некоторые занимались типичными эйдернорнскими ремёслами: удочками ловили железных рыб и осьминогов, чинили проволочные сети и с громким звоном ударяли друг о друга металлическими створками раковин: Дзинь! Дзинь! Дзинь! Тут же сновали несколько механических пляжебегов: они с лязгом хлопали крыльями и каркали голосами, похожими на скрип ржавых дверных петель. Вокруг башни плавал латунный кит и выпускал из головы фонтан из жести. Медные волны плескались туда-сюда, над ними проплывали латунные облака. И всё это многообразие, несмотря на всю пестроту, складывалось в общий ритм и мелодию, которые едва не заставили меня подпевать. Я был немало изумлён, мой лучший Хахмед! Вероятно, в разгар сезона это механическое кукольное представление было популярной туристической достопримечательностью, но теперь я оказался совершенно один на один с бесчинствующей башней. И это придавало всей сцене нечто сновидческое. Неужели всё это было на самом деле?

А затем, совершенно внезапно и неожиданно, случилось нечто, от чего я окончательно остолбенел: верхушка башни с лязгом раскрылась на шесть частей. Клабенг! И из образовавшегося отверстия с шипением вертикально в мрачное, затянутое облаками небо ударил ослепительно-белый луч света. Ву-у-уш! Такой яркий свет я прежде видел лишь от совсем близких молний. Луч прямой линией уходил в чернильные облака, потрескивая и пощёлкивая, как горящий костёр, — а затем так же внезапно погас, как и вспыхнул. Высоко в небе я услышал мучительное карканье нескольких чаек. Несколько секунд ничего не происходило, я стоял словно вмороженный. А потом с неба и вправду — клянусь Вечным Ормом! — одна за другой упали три дочерна обуглившиеся птицы и прямо мне Плоп! Плоп! Плоп! под ноги! Там они и остались лежать, дымясь, шкворча и источая удивительно аппетитный запах. Верхушка башни с грохотом и лязгом снова сомкнулась. Металлические фигурки, облака и волны, позвякивая, исчезли в недрах конструкции, все отверстия механически закрылись за ними. И башня вновь стояла спокойно и неподвижно, как прежде, словно ничего и не случалось. Лишь отчётливо слышалось прежнее многоголосое тиканье: Тик, так, клик, клак, кликеди-клак.

На металлическом ящике с прорезью для денег, который я заметил только теперь, хотя он стоял прямо рядом со мной, было написано: «Просим щедро жертвовать на содержание и ремонт нашего механического часового маяка. Большое спасибо! Островная администрация». Словно по чужой воле, я сунул руку в плащ, достал несколько монет и опустил их в прорезь.

С головой, полной фарологических мыслей, я отправился в обратный путь под вечно нависающим гигантским облаком. Хрустящие птицы, упавшие с неба, пробудили мой аппетит. Поэтому по дороге я съел в пляжной закусочной целого жареного цыплёнка с капустным салатом. А затем ещё одного, но уже без капустного салата. Подкрепившись таким образом, я направился к Грифиусу.

Чтобы не идти пешком, я воспользовался, к сожалению, весьма дорогим экипажем. (Тарифы на местный транспорт на Эйдернорне — возмутительны!) Мне не терпелось рассказать старому драконгорцу о моём свежевоспламенённом восторге перед эйдернорнской фарологией, и, разумеется, я сгорал от любопытства узнать, как продвигается его воображаемая картография. Прибыв к его маяку, я велел кучеру меня ждать. Визит должен был быть коротким.

При встрече Грифиус, похоже, был не в настроении разговаривать: он не только не уделил моему подробному рассказу о пережитом должного внимания, но и сам не захотел сообщить мне ничего о своих достижениях. Он выглядел рассеянным и невнимательным, рылся в рукописях и планах и беспрестанно делал какие-то заметки. Причины своего беспокойства он мне не открыл.

— Послушай, — наконец сказал он и всё-таки предложил мне стул. — Нам нужно серьёзно поговорить о Квакваппе.

Со стариками всегда следует быть вежливым и понимающим, поэтому я сел. — Я весь — внимание, — сказал я.

— Это очень важно, понимаешь? — сказал Грифиус, подняв коготь. — Я не хочу, чтобы у тебя сложилось ложное представление об этом так называемом демоне. Такое легко может случиться, если ограничиться в качестве источника лишь обычной островной мифологией, где Квакваппа изображается исключительно злым существом.

— Да, — ответил я, — эта точка зрения мне известна. Из музея.

Грифиус вздохнул. — Это нянькины сказки. Сейчас я расскажу тебе версию этой легенды, которой придерживаются смотрители маяков. Позже ты узнаешь об этом больше, но, вероятно, уже не от меня.

Я оставил это загадочное замечание без ответа и навострил уши.

— Когда эта планета была ещё сравнительно молода, — начал Грифиус свой рассказ, — существовали лишь вода и суша, но жизни ещё не было. В один злосчастный день на неё упало нечто из глубин Вселенной — метеор, осколок кометы, объект из другой солнечной системы, сегодня уже никто не смог бы сказать. А вместе с этим инородным телом в наш мир пришло ещё кое-что. Некая, э-э, сущность.

— Ты хочешь сказать, нечто живое?

— Да и нет. Возможно. Возможно, это был всего лишь дух. Злой дух.

А, вот оно что, подумал я. Значит, ещё одна нянькина сказка.

— Этот дух погрузился в первозданное море и глубоко опустился на его дно. Туда, где сегодня растут падпараджа-ракушки.

— Туда, где я был во время своего картографического путешествия? — спросил я.

— Верно. И там злой дух оставался очень, очень долго. Ведь поначалу у него было лишь одно: время. Он ждал того, чем не обладал: жизни. — Грифиус вздохнул.

— Пока вокруг него очень медленно, постепенно возникала жизнь во всём её многообразии — сам знаешь: одноклеточные, многоклеточные, трилобиты, первобытные рыбы, амфибии и так далее, — злой дух тем временем вступил в роковой союз со стихиями моря. Наконец он поднялся к поверхности моря и высоко, высоко над нею. Предполагают, что вся суша Эйдернорна поднялась вместе с ним, рождённая подводными вулканами. Но злой дух вознёсся ещё выше, в воздух, высоко в стратосферу, где обитает и поныне.

— Это, э-э, интересный миф, — сказал я, чтобы тоже внести что-нибудь в разговор.

— Это не чёртов миф! — рявкнул Грифиус. — Просто слушай меня! У меня мало времени!

— Разумеется, — тихо ответил я.

— Там, в вышине, — мрачно продолжил Грифиус, — злой дух создал своё злое царство, которым с тех пор и правит. И в этом царстве он создал Квакваппу. Он собрал его из всех живых существ, встреченных им в море. Затем он послал его вниз, на остров Эйдернорн и в его воды, чтобы оно добывало для него ещё больше жизни.

Старец ненадолго умолк и записал что-то на клочке бумаги, пока я терпеливо ждал, когда он продолжит.

— Но Квакваппа не послушалось злого духа. Потому что в природе этой планеты оно обнаружило нечто прежде ему неведомое. Это была любовь! Оно прониклось великой привязанностью ко всем существам, на которых должно было охотиться и которых должно было добывать, и потому отказалось повиноваться. Так оно впало в немилость у злого духа, который в наказание навеки изгнал его на остров Эйдернорн и в окружающие его воды. Там оно, как говорят, с тех пор обитает в Городе без дверей.

Грифиус пристально посмотрел на меня своими старыми мутными глазами. — Ты понял? Это не миф, не островной фольклор, а твёрдые знания смотрителей маяков.

Я испуганно кивнул. — Я это запомню! — пообещал я, хотя понятия не имел, зачем это может пригодиться.

— Хорошо! — фыркнул Грифиус. — А теперь, пожалуйста, оставь меня одного! Мне ещё нужно замариновать несколько огурцов.

С этими словами он церемонно выпроводил меня из своего кабинета, и я вновь покинул его башню в состоянии некоторого замешательства. По дороге в экипаже обратно в отель у меня было достаточно времени поразмышлять о глубинном смысле этой странной истории — ведь это и впрямь был всего лишь миф, несмотря на утверждения Грифиуса об обратном? Однако её значение оставалось для меня столь же непостижимым, как и смысл странного поведения Грифиуса. Я бы куда охотнее услышал о продвижении его картографии!

Вместо этого он дал мне на дорогу банку собственноручно закатанных огурцов. Честно говоря, мой лучший Хахмед, я нахожу его равнодушие к моим волнующим личным переживаниям прямо-таки оскорбительным. Что мне об этом думать? Неужели с возрастом неизбежно становишься таким эгоцентричным? Тогда, возможно, всё-таки не стоит стремиться к четырёхзначному возрасту.

Твой