Дорогой Хахмед,
наконец-то я снова могу писать тебе подробные письма и рассказывать в них о глубоких и ошеломляющих переживаниях, выпавших мне благодаря маякам и лишь бегло намеченных в заметках. Ты наверняка заинтригован! Я же сгораю от нетерпения: хочется придать моим поразительным открытиям в эйдернорнской фарологии подобающую письменную форму.
Последние недели пронеслись словно в лихорадочном сне! Время было насыщенное событиями, полное волнующих и незабываемых впечатлений. Но с сегодняшнего дня я снова намерен найти необходимое время и досуг, чтобы связно и со всеми важными подробностями изложить тебе события и открытия, мой любознательный друг! Ибо я — неудивительно при такой погоде! — подхватил простуду средней тяжести, которая приговорила меня как минимум к двум-трём дням домашнего ареста. Так что я намерен использовать выигранное время по назначению и наконец снова писать тебе подробные письма. Я обязан этим и самому себе — чтобы привести в порядок кое-что в своём измученном мозгу.
Впредь я не стану докучать тебе подробностями своих лечебных процедур: отныне речь будет прежде всего о маяках. Иными словами: это письмо содержит мой Фарологический протокол номер один.
Я хочу так называть свои сообщения о маяках, чтобы придать им научную серьёзность и установить систематический порядок. Возможно, это письмо — начало цикла маячных эссе или уже первая глава научно-популярной книги об эйдернорнской маячной культуре. Видишь: меня вконец заразил не только насморк, но и фарологическая лихорадка! Я совершенно инфицирован. С чего начать? Лучше всего с того места, где я перестал подробно тебе писать. Итак:
ФАРОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ №1
Полагаю, ты так же мало знаешь о разнообразии и непохожести эйдернорнских маяков, как и я до того, как ступил на остров. Ещё несколько недель назад в фарологическом отношении я был полнейшим невеждой. Да, отныне я делю свою жизнь на время до и после первых осмотров эйдернорнских маяков — на «предфарологическую» и «фарологическую» фазы.
Как ты уже знаешь, ни один эйдернорнский маяк не похож на другой: каждый — самобытное произведение искусства, уникум. Можно предпочитать или отвергать тот либо иной архитектурный стиль, можно считать один строительный приём более действенным или изощрённым, чем другой, но я бы никогда не осмелился отказать в художественной ценности хотя бы одной-единственной из этих башен. Простая или сложная, маньеристская или почти абстрактная, до предела перегруженная орнаментальными деталями или радикально лишённая украшений, безнадёжно романтическая или строго геометрическая, кричаще-пёстрая или монохромная — для всякого вкуса здесь, кажется, найдётся подходящая башня. Сто одиннадцать совершенно различных разновидностей строительного искусства — пока я лишь предполагаю это, поскольку ещё далеко не все их видел. Но после того как я посетил уже несколько и по-настоящему изучил немногие из них, все признаки указывают на чрезвычайное стилевое многообразие. Даже Эйдергардский ночник, который в художественном отношении можно счесть не слишком оригинальным, подкупает своей простой подлинностью.
Маяк может выглядеть как симфония. Или как нежный акварельный этюд. Другой — как могучая бронзовая статуя. Можешь ли ты представить себе, дражайший Хахмед, что башня может выглядеть как гимн? Как стихотворение? Как искусно вырезанный тотемный столб? Как драгоценное украшение? Как волнующий монолог? Как хорошая шутка?
Маяки Эйдернорна, похоже, не только воплощают любой мыслимый художественный стиль — нет, по-своему они представляют даже всю замонийскую культуру. Я имею в виду не только различные архитектурные стили, но и все искусства, все творческие дисциплины: живопись, поэзию, скульптуру, музыку, танец, театр и, сверх того, все науки. Именно так! Есть математический маяк. Геологический. Биологический. Астрономический. Барометрический и геометрический. Я ещё далеко не всё смог проверить сам, но высказывания доктора де Бонга о многообразии архитектурных стилей и мои нынешние изыскания позволяют мне сделать такой вывод.
При этом уже одна из первых башен на моём маршруте, которую не без причины называют «Эйдергардским баумкухеном», с первого взгляда разочаровала меня почти так же горько, как скучный Эйдергардский ночник с тем нелюдимым грубияном внутри. Что ж, баумкухен вовсе не был скучен, но представлял собой бессистемную мешанину примитивной кирпичной готики, пошлого барокко и кондитерского стиля. Всё из арсенала отжившего вкуса.
«Боже мой!» — презрительно подумал я, завидев его. — Так можно печь торты. Но не создавать здания.
Его строители довели любовь к деталям и пышность красочного орнамента до такой крайности, что глазу не за что зацепиться. Гральзундская люфтльмалери, бессмысленные гипсовые аппликации, ненужная позолота — что подобной мишуре делать на маяке? На утилитарном сооружении, которое должно противостоять ветру и непогоде и спасать корабли и жизни от морской беды? Это украшательская башня, перегруженная излишними деталями, где практичность, похоже, стоит на последнем месте. И выглядит она действительно как чрезмерно разросшаяся выпускная работа кондитера.
Но что-то в нём, дражайший Хахмед, всё-таки побудило меня преодолеть первое отвращение и ещё раз присмотреться внимательнее. Я обошёл башню кругом. С морщившимся носом разглядывал игривые орнаменты. Отошёл подальше и немного расслабился. Дал всему этому подействовать на меня. Отступил ещё дальше. Упер кулаки в бока. И вдруг вынужден был ухмыльнуться.
Ибо чем спокойнее мой взгляд скользил по отдельным деталям, тем больше мне приходилось пересматривать первоначальный приговор. Эта любовь к деталям! Это мастерство! Восхитительно! И это неприкрытое желание развлечь зрителя игривостью — что же в нём, собственно, дурного? Да, башня начала мне нравиться. Да ещё как! Просто поначалу я не понял шутки. Теперь я пригляделся внимательнее. Комизм этого сооружения был не невольным, а намеренным. Тот, кто его построил, и вправду обладал мужеством. Нужно иметь весьма крепкие нервы и совершенно плевать на чужие оценки, чтобы решиться поставить в этом скудном пейзаже, под этим свинцово-серым небом, перед этим удручающим морем такую пёструю сахарную пирамиду! Маяк с чувством юмора! Кто бы мог подумать, что такое вообще бывает? И лишь в это мгновение я заметил, что стою по щиколотку в солёной воде! Я так глубоко погрузился в созерцание и так далеко отступил, что не заметил, как оказался в мелком прибое.
Баумкухен
Теперь вода захлёстывала мои гамаши и брызгала мне на ноги. И тут, дражайший Хахмед, я громко рассмеялся. Я уже не мог остановиться: стоял под серым небом, на пронзительном островном ветру, перед этой китчевой башней, словно построенной из масляного крема, по колени в морской воде — и меня сотрясал такой затяжной приступ смеха, какого не бывало уже целую вечность.
Я брёл, пошатываясь, по прибою и хихикал как безумный. Хватался за бока и пытался подавить приступ. Но он не прекращался. Всякий раз, стоило мне снова взглянуть на башню, как я опять разражался смехом. Фыркая, я указывал на неё пальцем, будто хотел обратить чьё-то внимание на эту штуковину, хотя вокруг не было ни души. Наконец я доковылял до берега и, обессилев, рухнул на песок, где лишь постепенно пришёл в себя. Эта башня была просто слишком смешна!
Есть, дражайший Хахмед, два вида судорог, способных помочь разрешить затяжной кризис, способных одним махом положить конец состоянию печали или ожесточения: рыдательный приступ и приступ смеха. Рыдательный приступ у меня уже был, когда я впервые увидел маяк Грифиуса на Линдурмфесте. Но лишь теперь расслабились и мышцы моей диафрагмы. Моё чувство юмора, казалось, вернулось, хотя я даже не заметил, что оно меня покинуло. Я снова осознал, на что способен комизм: зажечь свет в кромешной тьме. Ибо именно им он и был, Хахмед: той хорошей шуткой в облике маяка, о которой я говорил в начале этого письма. Это архитектурное недоразумение совершало нечто неожиданное, совершенно нетрадиционное, неуместное и непредсказуемое. Оно предприняло самое дерзкое, на что вообще способно произведение искусства: выставило себя на посмешище. Грандиозно! Эйдергардский баумкухен, в этом я теперь был убеждён, когда, хихикая, поднялся с песка и вытер слёзы смеха, был чем угодно, только не разочарованием. Он был — нет, он есть шедевр.
Я испытывал острое желание постучать в дверь и поздравить хозяина с его грандиозным жилищем. Обнять его, а затем засыпать вопросами. Но на это я всё же не решился: в тот миг мне попросту не хватило духу. Действие должностной цепи, «входного билета во все маяки», как утверждал Грифиус, ещё не было испытано, не говоря уж о доказанности. В самом деле работал ли этот волшебный отмыкатель дверей, или престарелый драконгорец просто хвастал? Во всяком случае, выяснять это мне тогда не хотелось.
Нет, я предпочёл воспользоваться этим приливом оптимизма и осмотреть в тот день как можно больше других маяков. Но сперва — только снаружи, ни к чему не обязывающе и без риска. Трудоёмкое исследование их внутренних ценностей и обитателей я отложил на потом. Я сделал беглый карандашный набросок баумкухена, выбил остатки песка из плаща и пешком направился к следующей башне, которая, по слухам, находилась не слишком далеко и в просторечии именовалась «Ржавой трубой». Тогда я ещё не вполне осознавал этого, но маячная лихорадка захватила меня целиком, и температура неуклонно поднималась.
Когда примерно час спустя я добрался до Ржавой трубы, мне сразу стало ясно, что и здесь не нужно проводить семантических исследований, чтобы понять, отчего эйдернорнцы так её назвали. Ибо она действительно выглядела так, словно гигантский астроном поставил на утёсах своё исполинское ржавое подзорное устройство.
Эта башня была чрезвычайно прочной и стойкой к непогоде — я понял это с первого взгляда. Несомненно, она уже многие века с железной надёжностью исполняла свою спасительную функцию. Её купол походил на смесь астрономических телескопов и пушек, способную ночью посылать далеко видимые лучи света во все стороны. Он был подвижен и даже ясным днём непрестанно, с тихим скрежетом, вращался вокруг собственной оси. Этот маяк наверняка никого не рассмешил бы, зато, вероятно, спас от гибели целые корабельные флотилии и сохранил жизнь сотням моряков. И он был прекрасен в своей непритязательной манере — как может быть прекрасна добротно сложенная промышленная труба. Его ржаво-красная поверхность живописно выветрилась под дождём и местами покрылась коркой соляных кристаллов, отчего в суровом пейзаже он казался таким чужеродным, словно упавший с неба предмет.
Ржавая труба
Я мог бы часами изучать естественную микроорнаментику его ржавчины и кристаллических структур, столь же бесконечно и разнообразно переплетённых, как путаница волн на заднем плане корродированной башни. Затем я вспомнил, что уже видел немного этого необычного металла: в музее его маленький кусочек выставляли под стеклом, снабдив комментарием. До сих пор этот металл находили исключительно в прибрежных водах и на берегу Эйдернорна — большими и малыми кусками, словно нечто рухнуло с неба и при этом разбилось на множество частей. Учёные всё ещё спорят, был ли это метеорит из космоса или вулканический выброс, который один из эйдернорнских вулканов изрыгнул из недр планеты. Несомненно лишь, что этот металл только в эйдернорнском климате покрывается своей уникальной ржавчиной, поражающей его поверхность, но не разъедающей весь металл целиком. Это явление называют «эйдерржавчиной»: она возникает, лишь когда металл подвергается здешним погодным условиям. Коррозионный слой окружает башню, как мех, как украшающее одеяние. Его орнаментальная структура выглядит так, словно создана рукой скульптора тончайшими инструментами, словно чеканена или гравирована. Лишь со второго взгляда я понял, что тут трудился не художник, а природа: структуры хотя и красивы, но совершенно случайны и хаотичны, как морозные узоры на оконном стекле. Кусок металла в музее никогда не подвергался дождю и ветру, потому и выглядел там настолько невзрачно и неинтересно, что я чуть о нём не забыл. Но здесь, в качестве строительного материала эйдернорнского маяка, он смог на вольной природе полностью раскрыть свои поразительные свойства. Я видел в нём облака, волны и скалы, а также более сложные формы, напоминающие глубоководных существ, многорукую щупальчатую живность, кораллы, морские анемоны и медуз. Он напомнил мне многослойную картографию Грифиуса. Природа этого острова, похоже, рождает совершенно особую форму орнаментики. Нужно лишь достаточно долго смотреть, чтобы её открыть.
И у этого ржавого великана мне не хватило смелости попросить впустить меня. Быть может, потому, что он казался таким отталкивающим и неприступным, словно сейф и рыцарские доспехи, взятые вместе.
И вновь мне было трудно оторваться от завораживающего вида эйдернорнского маяка. Удалось мне это лишь потому, что вдруг хлынул сильный дождь и разыгрался шторм, так что настоятельная потребность в горячем чае и обществе гумдуделей погнала меня обратно в гостиницу.