Дорогой Хахмед,

За последнее время произошло столько всего, что мне совершенно некогда было писать длинные письма. Успевал лишь заполнять свой блокнот заметок и набросков зачастую наспех брошенными строчками и рисунками. Теперь в моей суетливой повседневности наконец-то воцарилось чуть больше спокойствия, и я снова могу вернуться к подробному отчёту. Поэтому я позволю себе для связности воспользоваться записями и рисунками из моих блокнотов, чтобы хоть как-то задокументировать этот богатый событиями период. Прошу за это извинить меня — на этом якобы таком тихом и скучном острове просто слишком многое происходило! В будущих письмах я снова подробнее расскажу о событиях, пока лишь отчасти намеченных, — в особенности об осмотрах маяков.

Твой

Сегодня осмотрел два маяка, но оба только снаружи. Я попросту ещё не осмелился воспользоваться служебной цепью Грифиуса и попросить впустить меня. Однако первые впечатления оказались более чем интересными, да прямо-таки ошеломляющими. Один из маяков был каменным, другой — ржавым железным.

Под вечер — почти кипящие обёртывания дюнной грязью в САФЮАТ. Но я воспринял их не как терапию, а как нанесение телесных повреждений.

Гумдудели здоровы. Всякий раз, как появляюсь у террариума, раздаётся неистовое флейтенье и пищание. Я по-прежнему считаю это проявлением симпатии, хотя это вполне могут быть страх, ненависть, отвращение или безразличие. Отвратительная погода: ледяной дождь, сильный ветер, головная боль и ломота в конечностях. И всё же: на сегодня твёрдо намечены три маяка.

Сегодня, как и было условлено, снова навестил Грифиуса. Но застал старую ящерицу в самом скверном расположении духа. Он был больше занят засолкой огурцов, чем мною, и вместо рассказа о своей картографии поведал мне всего лишь легенду о Квакваппе, глубокий смысл которой так и остался мне не вполне ясен.

И вновь один из немногих маяков, которые мне удалось осмотреть за это время, — так называемая Белая башня на Северных утёсах — таил сюрприз в лице особы, встреча с которой едва ли уступала встрече с Грифиусом фон Одостругом. Подробнее позже.

Несмотря на морось, встречный ветер и головную боль, осмотрел три маяка.

После обеда — долгая партия в кракенфик с Боханном де Бонгом и четырьмя эйдернорнскими профессиональными игроками. Выиграл без труда, несмотря на крайне мешавшие погодные условия. Затем отправился с де Бонгом в чайную. Боханн многословно разбирал мою игру слева при встречном ветре и при этом поглощал тревожные количества чая из пляжного овса, тогда как я ограничился единственной чашкой. И всё же после этого целый час мучился сердцебиением.

Ночью сильный шторм, гремящая кровельная дранка, встревоженные гумдудели. К утру установилось затишье. Пришлось наверстать несколько часов сна. В полдень — дыхательные упражнения в САФЮАТ.

Мне было нелегко уделять дыханию столько внимания, тем более что мне посоветовали ради него пренебречь мышлением. Но я предпочитаю сосредоточенно думать, а не сосредоточенно дышать. Такое ощущение, будто пытаешься воздействовать на ток собственной крови или на биение сердца.

На вторую половину дня намечены два маяка Северных утёсов.

Маяки Северных утёсов — СЕН-СА-ЦИ-ОН-НЫ!!! Невозможно в двух словах дать им достойное описание. Во всяком случае, я уже собрал немало поразительных фарологических сведений. Маяки превосходят все мои ожидания.

Трудно поверить: сегодня утром я обнаружил в террариуме ещё пять детёнышей гумдуделя. Теперь их всего десять. Десять! Не в этом ли была причина недавнего ночного флейтенья? Крысы, кролики или тараканы — сущие дилетанты по части размножения рядом с этими йодлирующими мелкими амфибиями. В стеклянном ящике пока ещё достаточно места. Но к чему это приведёт в дальнейшем? Следует вовремя подумать о мерах.

Я называю новых малодуделей Гум Четыре — Гум Восемь, в дополнение к уже имеющимся Младогуму, Младодуру и Младодуду. Но уже сейчас не в состоянии отличить их друг от друга. Я подумывал раскрасить их в разные цвета — но чем именно? Нет, так не пойдёт! Серьёзные исследования гумдуделей выглядят иначе.

Все детёныши гумдуделей из обоих выводков за короткое время выросли вдвое. Их голоса теперь звучат ниже и взрослее, словно они в кратчайший срок прошли гумдудельную пору полового созревания. Неужели они уже половозрелые? Меня тревожит ограниченное пространство террариума. И мой ночной покой.

Утром, едва я встал, меня настигла жестокая головная боль, быстро распределившаяся по дюжине точек на моём черепе. Создалось впечатление, будто в этих точках честолюбивые группы крошечных мигренных гномов принялись бурить ходы, чтобы проникнуть к центру моего мозга, встретиться там и устроить экстатическое празднество боли. Но когда гномы наконец сошлись в центре черепа, там начался не мирный праздник, а некое подобие войны. Казалось, в извилинах моего мозга взрывают заряды и поджигают нервные окончания. А гумдудели панически флейтили в высочайших тонах. Я как раз установил, что тупым ножом для разрезания писем невозможно вскрыть себе вены, как вдруг боль мгновенно исчезла. Зверская область низкого давления, похоже, сменилась высоким давлением. Гумдудели тоже взяли облегчённые ноты. Значит, всего лишь самая обыкновенная эйдернорнская погодная мигрень? То есть то, что здесь понимают под «обыкновенной»?

Сосуществовать с непредсказуемым грозовым облаком чудовищных размеров над головой — всё равно что делить дом с террористом-самоубийцей. В любую минуту что-нибудь может взорваться. Бояться тут бесполезно, вынести такое можно лишь с фатализмом. Возможно, поэтому эйдернорнцы так невозмутимо относятся к смерти.

Сегодня почти весь день просидел в деревянном ящике без окон, куда нагнетали высококонцентрированный эвкалиптовый пар. Что бы я ни ел после этого преждевременного пребывания в гробу, всё отдавало леденцами от кашля. Родное флейтенье гумдуделей дома снова подняло мне настроение.

Сегодня посетил знаменитую овечью ферму к юго-западу от Эйдергарда. Там из овечьего молока получают пресловутый эйдернорнский сыр из дамбовых овец «Эйдеркаас». Принципиально нестриженые овцы производили впечатление ещё более стойких к непогоде, чем прочие островные животные. Я позавидовал их неприхотливости. Даже их сыр, который можно было пробовать крошечными порциями, чрезвычайно живуч. Вероятно, мне понадобится месяц, чтобы переварить этот кусочек кааса размером с горошину. На вкус он был как пересоленный кровельный картон и теперь засел где-то в моём теле, словно пуля, медленно, но неумолимо движущаяся к сердцу. Вероятно, когда-нибудь придётся удалить каас хирургическим путём. Затем я осмотрел единственный маяк в этой местности. И он снова оказался не промах!

Племенная овца

Как сообщил мне Квиквигг, в Эйдергарде есть лавка товаров для гумдуделей. Говорят, там продают и террариумы. Могу ли я разделить гумдуделей и поселить их в двух разных террариумах? Или тогда они устроят бунт — возможно, акустического характера? При всём желании: ещё больше этого флейтенья я просто не вынесу.

Сейчас же отправляюсь на осмотр следующего маяка.

Я действительно купил второй террариум! Вместе с насосом соляного тумана — как я выяснил по этому случаю, именно так называется прилагающееся к нему загадочное устройство. Дорогое удовольствие, между прочим, это разведение гумдуделей! На этом увлечении можно без труда разориться, если хочешь иметь террариум, оформленный со вкусом. Мне предлагались экземпляры с латунными рамами, позолоченные и посеребрённые, а также с искусными витражами в свинцовой оправе. Даже старинные террариумы, которым сотни лет. Содержание гумдуделей имеет здесь давнюю традицию. Лавкой заведовал небельхаймец, сообщивший мне несколько поучительных сведений и советов по содержанию гумдуделей. Например, что нет никакого смысла пытаться определить пол гумдуделя, потому что гумдудели меняют его два-три раза в день. Если засыпать в насос соляного тумана морскую соль букового копчения, они, по слухам, флейтят тише. Я купил килограмм этой соли.

Морская соль и впрямь, похоже, действует: гумдудели флейтят не меньше, но тише. Небельхаймец объяснил мне, что соль оседает на мембране в голосовом органе гумдуделя и тем самым приглушает громкость. Их пение теперь звучит глуховато, сдержанно булькает, но приятно. Самих их это, похоже, нисколько не тревожит. Морская соль букового копчения распространяет интересный аромат. Пахнет то плавником, обросшим моллюсками, то слишком долго копчённой скумбрией.

Сегодня играл новым люксовым клёпером. В сущности, неважно, чем я бью. Я мог бы выйти на игру и со сковородкой или совком для мусора и всё равно без труда прификал бы к стене любого профессионала с его вырезанным вручную благородным клёпером. Это не хвастовство, а просто факт. Для меня это уже стало почти банальностью: едва начинается игра, как моё неспортивное я выходит из тела и наблюдает, как побеждает другое моё кракенфикерское эго. Тогда я и сам порой могу лишь дивиться тому, с какой захватывающей дух виртуозностью владею этим видом спорта. Иногда мне больше всего хочется самому себе поаплодировать.

В лавке товаров для гумдуделей купил для террариума особо мелкий прибрежный песок. Продавец деликатно обратил моё внимание на то, что гумдудели, как и все прочие животные, должны справлять естественные нужды и несколько раз в день облегчаться в прибрежный песок террариума. Выделяемой жидкости при этом совсем немного, но она, разумеется, накапливается. Так вот откуда этот резкий запах в моём гостиничном номере! Песок заменён, и теперь моя комната благоухает сиреневыми духами, которые я затем распылил.

Кроме того, я доработал несколько набросков маяков. Скоро мне понадобится новый альбом для рисования — так усердно я в последнее время делаю наброски.

После обеда — одинокая прогулка по северному побережью, в местности, откуда, по слухам, лучше всего наблюдать морозокрыс. Прибрежные скалы подо мной, на километры обрывавшиеся к морю, выглядели так, словно пропитались кровью. Мифологическое объяснение гласит, что в незапамятные времена там якобы обитал гигантский рыбак, которому однажды пришла несчастная мысль поохотиться на морозокрыс. Морозокрысы схватили его, откусили ему голову, а затем, используя его гигантское тело как кисть, выкрасили прибрежные скалы его кровью в красный цвет. В действительности это тёмно-красная глина, окрашенная оксидом железа и обнажаемая эрозией. Я не видел ни единой морозокрысы. Быть может, и они — всего лишь миф?

Зато я впервые увидел на охоте одного из знаменитых эйдернорнских чайкохватов. Это огромная рыба, способная с помощью своих могучих сильных плавников выбрасываться из воды так высоко, что хватает чаек прямо в воздухе. Для меня — удачный миг, для чайки — неудачный.

Чайкохват

После почти бесконечных процедур в САФЮАТ я сегодня так оголодал, что купил у закусочной, сколоченной из плавника и украшенной ракушечными аппликациями, кулёк, свёрнутый из газетной бумаги и наполненный «Жарёными шнацами», и немедленно съел его содержимое, хотя оно выглядело как помесь, порождённая нечестивым браком трилобитов и тараканов и слишком долго жарившаяся в нефти. «В нужде и Квакваппа шнацев ест», — было написано на плавниковой скрижали в МУФЮЭЙКУ. Теперь я знаю, что это значит.

К счастью, мне неизвестно, что именно это за разновидность морских животных, и я вовсе не стремлюсь когда-либо это выяснить. Ночью мне приснился живой кошмар: приходилось вытираться живым полотенцем, которое могло кусаться. Я отношу его на счёт «Жарёных шнацев», которые и на следующее утро лежали у меня в желудке словно мешок картошки.

Сегодня нашёл на пляже мёртвую пеномедузу. Пеномедузы — самые искусно маскирующиеся обитатели эйдернорнских вод. Для неискушённого глаза они практически невидимы среди пенистых гребней больших волн и каждую секунду меняют форму. Лишь в миг смерти они обретают окончательный облик и застывают в прочную, практически неразрушимую массу. Большинство мёртвых пеномедуз тонет и покоится на дне океана. Но некоторые погибают у побережья, и их можно найти на пляже, хотя случается это крайне редко. Мёртвые пеномедузы — уникальные произведения природы, ибо у каждой своя форма. В миг смерти они становятся твёрдыми, как сталь, и тяжелее свинца. Небольшие размеры делают их особенно желанными корабельными якорями. Островная поговорка гласит: «В тот день, когда найдут два одинаковых якоря-пеномедузы, Эйдернорн пойдёт ко дну».

Якорь-пеномедуза

Когда я попытался поднять медузу и унести её, то достиг предела своих физических возможностей. Я быстро сделал набросок, а затем позвал нескольких береговых гномов, которые с благодарностью ею занялись. На что мне якорь?

Сегодня — крайние перепады температуры, каких мне ещё нигде не доводилось переживать. Утром ветер был ледяным и режущим, а в полдень стоял душный, почти неподвижный воздух, как перед грозой, которая так и не разразилась. Вместо этого вскоре подули яростные порывы ветра с ледяными кристаллами. По ощущениям температура была градусов десять ниже нуля. Зимняя погода. Не прошло и часа, как подули мягкие весенние бризы, вскоре сменившиеся арктическим ледяным дождём. Совершенно безумно! Так и шло весь день: то так, то этак. Погода сделала меня столь же капризным и раздражительным, как беременная дикая кошка. Я несколько раз ругал гумдуделей за шум и поочерёдно испытывал тягу к солёным огурцам, булочкам с корицей, жареной картошке, творожному пирогу, рольмопсам, шоколадному пудингу и кротовому салату с горчичным соусом. Именно в таком порядке.

Ночью, полусонный, полубодрствующий, лежал в постели и слушал фейерверк маяков. Он звучал то как далёкая война, то как язык великанов. В полусне я бессвязно фантазировал о враждующих погодных великанах, сложенных из высоких чёрных грозовых облаков, которые осыпали друг друга глухими взрывными ругательствами: «Буп! Бап! Бабап! Бапедибап! Пумпадабам!» И так далее.

Гумдудели меланхолично флейтили в придачу. Удивительно, что при таком звуковом фоне я всё-таки заснул. На Линдурмфесте мне могло не давать спать всю ночь даже тихое посвистывание неплотно закрытого окна. Мне снилось печенье, которое разговаривает и которое можно усыновить.

Утром — процедуры в САФЮАТ. Четырёхрукий хоавиф выстегал меня насквозь мокрыми полотенцами и называл это «массажем». Я назвал это побоями, а его — грубияном! В полдень — короткая тренировочная партия с Боханном де Бонгом. У него не было ни малейшего шанса, хотя он явно старался. После этого он в ярости разбил свой клёпер о стену — к моему с трудом подавленному веселью.

Днём осмотрел единственную винодельню Эйдернорна. Лозы для дюнного вина растут там на сухих кольях из плавника в дюнах перед ураганными мельницами. Кольев смехотворно мало, а гроздья на них столь крошечные, что скудный урожай и непомерная цена вина меня уже совершенно не удивляют. Выжимать вино из этой тощей земли — всё равно что пытаться выжать сок из камней. Но хозяйством управляют береговые гномы. А уж от них я теперь готов ожидать почти всего, чего можно добиться упорством и выносливостью. На редкость стойкий народец с почти героической трудовой этикой, вызывающий у меня всё больше уважения. Если склониться достаточно низко, можно поклониться и гномам.

Сегодня утром я ещё раз отправился к маяку Грифиуса, чтобы немного поболтать с ним, осведомиться о его успехах в картографии и рассказать ему о своих фарологических исследованиях.

Но он не открыл ни после многократного стука, ни после моих окликов. Вероятно, ещё спал или вовсе отсутствовал. Проделал дальний путь напрасно! Если живёшь так уединённо и недоступно, как пугливый филин, не стоит удивляться, что посетители когда-нибудь вовсе перестанут приходить. Но, конечно, именно этого и хочешь. Я утешился прогулкой по магазинам в Косом Ряду: купил новые карандаши и красивый толстый блок для своих набросков и заметок. А ещё маленький перочинный нож для заточки карандашей, который теперь всегда буду носить с собой. Днём — несколько клизм с водорослевым соком в САФЮАТ. От подробностей избавлю нас обоих — уже из чувства стыда.

Трилобитоулитка

К слову о Косом Ряду: эйдернорнские трилобитоулитки тоже относятся к земноводной фауне острова. Большую часть времени они живут в море, но порой выбираются на сушу — чтобы со скоростью улитки проползти от эйдергардской гавани по Косому Ряду и обратно, снова и снова. Вероятно, их привлекают запахи еды. Предприимчивым коммерсантам пришло в голову оклеивать панцири этих животных — они достигают примерно полутора метров в длину и метра в ширину — водостойкими плакатами. Так улитки стали ОДНОЙ ИЗ туристических достопримечательностей. Поначалу мне было непривычно читать на спинах существ, населявших океаны уже тогда, когда жизнь на суше состояла самое большее из лавовых червей и гигантских стрекоз, рекламу горячих крабовых вафель, водолазных костюмов на заказ или школ кракенфика. Но постепенно я уже не мог без этого обходиться.

Я уловил в дудении гумдуделей новый оттенок, который слегка меня встревожил. Это был очень тихий, но — если вслушаться особенно внимательно — непрерывно нарастающий свист с тревожным оттенком. Иначе я описать его не могу. Будто безобидное и миролюбивое животное по необъяснимым причинам хочет показать, что готово защищаться. Это было пугающе. Как если бы кролик вдруг зарычал.

Ранним утром — обработка носовой перегородки концентратом слизи глубоководной улитки в САФЮАТ. Решительно не рекомендую повторять. Я предпочёл бы лечение корневого канала без наркоза. Ощущение было такое, словно мне промывают ноздри соляной кислотой, а затем прочищают ёршиками из стальной ваты. Я едва не лишился голоса. Он испуганно забился в трахею и издавал лишь жалобное карканье. Мне понадобилось три часа, чтобы вновь обрести волю к жизни и веру в медицину.

После этого умял восхитительный сладко-солёный пирог из морских огурцов с сорбетом из морской пены в дюнном кафе «Гнездо пляжебега». Эйдернорнским поварам и кондитерам снова и снова удаётся превращать вещи, на первый взгляд несъедобные, в кулинарные сенсации.

С сегодняшнего дня я глава гумдудельего семейства из двадцати четырёх особей. В крылатом выражении «размножаются как кролики» в моём словоупотреблении слово «кролики» отныне заменяется на «гумдудели». Эти маленькие твари устанавливают совершенно новые стандарты в области размножения. Да, именно мои вялые пресмыкающиеся демонстрируют в этой дисциплине рекордную скорость. Горд ли я? Немного, признаю. Но и несколько обеспокоен.

Кроме того, снова осмотрел два маяка, их смотрителей я уже однажды видел в «Рыбе-факеле».

Наконец-то я наблюдал с Северных утёсов настоящих морозокрыс! Издали они похожи на лениво дрейфующие айсберги. Но в привезённый с собой бинокль я отчётливо видел, что порой они резко движутся, иногда даже ныряют, чтобы вскоре вновь всплыть, словно киты. Они выбрасывают фонтаны воды, полной ледяных кристаллов; те по нескольку секунд стоят в воздухе, словно скульптуры, а затем с треском обрушиваются. Захватывающее зрелище! Наконец одна морозокрыса разорвала на куски тюленя, подплывшего слишком близко к ней. Это выглядело так, словно айсберг внезапно ожил. Всё произошло молниеносно! Невозможно поверить, что это и вправду живые существа. Наблюдать их так близко от берега было жутко.

«Когда море становится слишком тёплым, морозокрысы выходят на сушу», — говорят на Эйдернорне.

Морозокрыса

Потерянный день. Почти весь день провёл, словно заживо забальзамированный, в обёртывании дюнным песком, которое снова и снова смачивали чуть тёплой, очень солёной морской водой и уксусом из морских огурцов. Должно быть, именно так чувствует себя зойербратен во время маринования. При этом мне пришлось поневоле и беспомощно слушать болтовню медицинского персонала: они цинично и без всякого сострадания обсуждали симптомы ужасных, прежде мне неведомых болезней, которые я отныне буду навязчиво воображать у себя.

Во время последующей прогулки я чувствовал себя как мешок муки, набитый водой и решивший побегать. Слишком размякший и распухший, чтобы ещё посетить маяк. Вот это было по-настоящему угнетающе! Всю ночь я лежал в постели без сна, обливаясь потом и тоскуя по маякам. Можно ли и впрямь развить зависимость от архитектуры, от эксцентричных зданий? Существует ли зависимость от фарологического познания? Боюсь, я обнаруживаю у себя первые её симптомы.

Под влиянием эйдернорнской погоды мне пришло на ум неприятное сравнение: новая книга подобна грозе. Она очень медленно назревает, при публикации производит много горячего воздуха, разряжается с великим грохотом, ненадолго меняет всю атмосферу и приковывает к себе всеобщее внимание. А когда всё заканчивается, проходит совсем немного времени — и все снова о ней забывают. Вот и всё, чего мы достигаем своим писательством: вчерашняя погода.

В последнее время я задаюсь вопросом: действительно ли маячный фейерверк становится всё громче? Возможно, этот шум связан и с особыми акустическими условиями Эйдернорна. Иногда воздушные потоки доносят совсем близко звуки или обрывки разговоров, возникшие за много километров. Это словно тебя преследуют голоса призраков. Идёшь сквозь туман, ветер шелестит, хотя стоит безветрие, вдруг к тебе обращаются, кто-то шепчет тебе на ухо, ты оборачиваешься — а там никого! Со мной это уже случалось несколько раз.

Ночью меня разбудили взрывы петард, такие громкие, словно их поджигали прямо под моим окном. А ведь они происходили высоко в атмосфере. Интересно, как эйдернорнцы это выдерживают. Ночь за ночью! Должно быть, дело в крепкой психике этих закалённых островитян. И в их родстве с моряками в открытом море, чьи жизни зависят от этих маячных сигналов. Наверняка это делает их терпимыми к шуму. Так же как лай собственной сторожевой собаки со временем перестаёшь считать помехой и начинаешь воспринимать как нечто успокаивающее.

Тем временем уже тридцать шесть (!) гумдуделей в двух террариумах. Это же полное безумие! Или, точнее сказать, пугающая эскалация. Что я на себя взвалил?

Стеклянные ящики, наверное, скоро лопнут по швам. Музыка теперь напоминает не семейное домашнее музицирование, а хор каторжников на галере. В этих ночных коллективных песнопениях гумдуделей, набирающих силу, есть нечто укоризненное. Желание жить просторнее? Требование свободы? Или мне это только мерещится? Неужели они сообща пытаются загипнотизировать меня, чтобы я приобрёл ещё один террариум? Или это я просто схожу с ума?

Обнаружил маленькую закусочную в переулке Эйдергарда, где готовят восхитительные крабовые вафли с омаровым майонезом и подают их прямо в руки. Есть их приходится стоя, при этом с головы до ног измазываешься майонезом, но с этим миришься. Крабы восхитительно хрустящие и сочные одновременно, вафли на пахте буквально тают на языке, а майонез хочется есть ложками. Заведение называется «У горячего утюга», и люди не зря выстраиваются перед ним в очередь. Страндхуфертвите, 9 — ВОТ адрес крабовых вафель на этом острове. Настоящая тайная находка!

Когда потом в кафе я удалял докучливые крабовые волокна из промежутков между зубами, методично протягивая между ними нитку, выщипанную из своего плаща, меня внезапно осенило. Это сработало столь безупречно, что теперь я размышляю, как можно было бы коммерциализировать эту, по сути, революционную идею в области гигиены зубов. Возможно, взяв более подходящий материал — эластичную шёлковую нить или что-нибудь подобное. В последнее время меня всё чаще посещают такие внезапные озарения, которые я до сих пор не записывал и потому, к сожалению, снова забывал. Их, как и многое другое, я отношу на счёт здорового воздуха этого острова.

Очистка межзубных промежутков

Из окна гостиничного номера я вновь стал свидетелем ночного фейерверка. Во всяком случае, я так предполагаю, потому что, проснувшись сегодня утром, уже не был вполне уверен: действительно ли я это видел или всё-таки только видел во сне. Я отчётливо помню почти беззвучные световые взрывы неземной красоты. Белые лучи, выводившие на небосводе завитки и круги, похожие на чужеземные цифры. Красные всполохи, взметавшиеся к небу. Чудесно выведенные каллиграфией инициалы неведомого письма в небесах, напомнившие мне иллюминированную картографию Грифиуса фон Одоструга. Когда я проснулся, окно стояло настежь, хотя по вечерам я всегда его закрываю. Значит, я всё-таки это видел. Неужели я стал лунатиком? Если да, то мог выпасть и переломать себе все кости!

Сегодня днём я выиграл семьдесят второй эйдернорнский турнир по кракенфику среди любителей-курортников. Причём с огромным отрывом и в рекордное время. Невелика хитрость — все мои «соперники» были зелёными новичками. Это была прогулка, детская забава, не стоившая мне ни малейшего усилия.

Боханн и вправду гордится мной, на людях он обращается со мной как с преуспевающим сыном, только что защитившим докторскую. Ничего удивительного — я подряд сыграл семь Гукенприенов при ветре силой шесть баллов и моросящем дожде.

Сегодня осмотрел три маяка за один день. Соответственно, приобрёл массу ошеломительных фарологических знаний и сделал множество набросков. Каждый эйдернорнский маяк — сам по себе мир, микрокосм. Совершенно невозможно вместить этот поток переживаний, впечатлений и открытий в несколько слов, поэтому я и не пытаюсь. Завтра предприму экспедицию к срединному Эйдервулкану. Всего на острове три таких отслуживших своё лавометателя: Кластопирус, Нумаци и Лахарламагма. Тот, который я буду исследовать завтра, носит самое красивое имя: Лахарламагма. Оно означает «Смерть и погибель».

Я взошёл на Лахарламагму к западу от Эйдерканала вместе с туристической группой и под руководством местного берегового гнома. До того я ещё самостоятельно отправился с подзорной трубой на поиски редких птиц в окружающий заповедник. Мне удалось запечатлеть на бумаге двух редких штормовых ворон, чьё оперение даже в безветрие выглядит таким растрёпанным, словно они летят против сильного воздушного потока. Так штормовая ворона превосходно приспособилась к климатическим условиям и, собственно говоря, должна быть гербовой птицей острова.

Штормовые вороны

У подножия вулкана, повинуясь внезапному озарению, я произвёл ещё одно измерение Нахтигаллеровским термометром земной лихорадки. Он показал поразительные 12,5 градуса — на шесть градусов больше, чем при моём последнем измерении, и на целых девять больше, чем при первом. Хотя, быть может, в этом и не было ничего столь поразительного, если учесть, что измерение я произвёл у подножия вулкана. Ну да — что я вообще смыслю в геотермии?

Вид в кратер после утомительного подъёма отрезвлял. Солоноватая чёрная вода в идеально круглом мааре диаметром в несколько сотен метров, где тут и там поднимались толстые пузыри, с чмоканьем лопались и выпускали гнилостные сернистые газы, — вот и всё. Пахло как в редко убираемом отхожем месте. Понятия не имею, почему я ожидал от потухшего вулкана чего-то более зрелищного.

Береговой гном говорил о слабых землетрясениях последнего времени, которые иногда сотрясают остров, но всякий раз проходят безвредно. Я до сих пор ничего такого не замечал. Может быть, они случались ночью: порой позвякивали оконные стёкла и чайные чашки, а я прежде думал, что это из-за фейерверка.

Исполинская раковина

По дороге к Лахарламагме мне представилась возможность осмотреть одну из колоссальных исполинских раковин, которые в нескольких местах Эйдернорна вздымаются из земли, словно горы. Их точное происхождение по-прежнему остаётся предметом исследований, а возраст оценивается в несколько миллионов лет. Эйдернорнские крестьяне охотно строят свои усадьбы и сельскохозяйственные постройки с подветренной стороны этих ископаемых гигантов, чтобы защитить их от свирепых ветров.

Постоялец «Пляжебега», учтивый натифттоф, которому за завтраком я рассказал о вчерашней экскурсии, оказался разговорчивым геологом-любителем и сообщил мне, что, по предположению учёных, Эйдернорн с его тремя наземными огнедышащими горами и неизвестным числом подводных вулканов вместе образуют кольцо супервулкана — то есть остров практически является высшей точкой потенциальной геологической зоны бедствия. К счастью, мои внезапные опасения насчёт извержения во время пребывания на острове он тут же рассеял, заявив, что такие извержения случаются лишь раз в несколько миллионов лет. Однако на мой вопрос, когда же в последний раз истекли эти «несколько миллионов лет», он ответить не смог. Только нервно рассмеялся.

Вероятно, я не скучаю по профессиональному писательству только потому, что здесь занят столькими другими вещами. Художественная работа даёт мне возможность решать разрешимые проблемы, чтобы не отчаиваться перед неразрешимыми проблемами бытия. Но здесь я нашёл временную замену: изучение маяков. Можно ли в самом деле научиться у зданий чему-то полезному для преодоления жизненных трудностей? Этот вопрос составляет часть моих фарологических исследований.

Если меня когда-нибудь убьют не грубые лапищи моего четырёхрукого массажиста вместо того, чтобы вернуть мне здоровье, то это будут его нескончаемая болтовня и дурацкие массажистские шутки, которыми он беспрестанно подбрасывает новую пищу моим ипохондрическим фантазиям: «Ого — а тут всё о-о-очень напряжено! Вы знаете, что это может быть признаком порока сердечного клапана? А здесь: это просто жировая складка или уже ваша печень? Ха-ха-ха!» — и так далее.

Во время последующей партии в кракенфик я был совсем не напряжён. Я с такой лёгкостью и с таким хищническим владением телом обыграл старого эйдернорнского профессионала, что мне стало почти неловко. Думаю, когда мы потом пожимали друг другу руки, он был близок к слезам. Мне было неприятно, я не чувствовал ни малейшего торжества. Для меня это ничего не значило. Для него это была вся его жизнь. Вероятно, я только что разрушил её несколькими небрежными ударами клёпером.

Игра теней

Когда сегодня во время одинокой прогулки по пляжу я попал в грозу, которая, странным образом, проходила без единой капли дождя — только молнии и гром, — я взглянул в небо и на краткий, но тревожный миг увидел нечто, что не выходит у меня из головы до сих пор. Казалось, по нижней стороне гигантской тучи гуляют пауки. И притом чудовищные экземпляры, сотни их, вверх брюхом, словно по потолку комнаты. У всех было значительно больше восьми ног. Конечно, это был обман чувств или эйдернорнское погодное явление. Но если эти создания и вправду существуют, они должны быть исполинскими, раз я разглядел их с такого расстояния. Возможно, однако, это была всего лишь какая-то игра теней внутри тучи, которую в те мгновения ярко, как днём, освещали несколько взрывавшихся в ней молний. Видение исчезло так же быстро, как возникло. Я лишь на миг протёр глаза — а его уже не было. И туча оставалась такой же чернильно-чёрной и непрозрачной, как прежде.

Теперь я считаю более чем вероятным, что смотрители маяков общаются тайными знаками от башни к башне, подобно тому как они делают это от стола к столу в «Рыбе-факеле». Возможно, маячные сигналы — не что иное, как закодированный световой язык. Почему бы и нет? Помимо писем и дымовых сигналов, есть ещё несколько способов передавать сообщения.

Мне приснилось, будто я ныряю в глубинах океана, вода которого была цвета, какого я никогда прежде не видел, — я пребывал в состоянии неописуемого счастья, почти экстаза. Потом я вспомнил, что это вовсе не вода, а музыка, и цвет — не цвет, а чистая гармония. Мне встречались плавающие создания захватывающей красоты, другие же были настолько невероятно смешными, что я, вероятно, во сне хохотал во весь голос. Я нырял сквозь леса танцующего света и сквозь громадные косяки живого голубого пламени, хихикавшего так истерично, как маленькие дети, которых щекочут. Затем я достиг границы, почти невидимого барьера, резко оборвавшего моё путешествие. Но препятствие было не совсем невидимым, а лишь прозрачным и едва различимым, как оконное стекло под водой. Я подплыл как можно ближе и увидел в нём своё отражение. И во сне меня ничуть не удивило, что я был гумдуделем.

Я купил себе третий клёпер — спонтанная покупка, продиктованная инстинктом, которой мне, собственно, следовало бы стыдиться, но я не стыжусь. Коллекционный предмет с чудесными инкрустациями, вырезанный из штурвала пиратской когги, которым долгое время играл знаменитый профессиональный кракенфикер по имени Буукперт де Бонг, прадедушка близнецов де Бонг. Штука безбожно дорогая, но лежит в руке так хорошо, словно её вырезали по моей мерке. Затем я сыграл этим великолепным предметом партию в кракенфик с пятью коллегами Боханна де Бонга — все первоклассные профессиональные фикеры — и победил с огромным отрывом. При встречном ветре мне удались два Гукенприена и один Двойной Клоппштокер, чего, как утверждал Боханн, до сих пор не удавалось никому. Я и теперь не знаю, что такое Клоппштокер.

Всего за несколько недель на Эйдернорне я стал почти совершенно другим ящером. И, право же, утверждаю это без всякого преувеличения. Аллергия моя не излечилась, зато мой метаболизм претерпел перемену, которую я могу сравнить разве что с половым созреванием. С той существенной разницей, что на то, что тогда растянулось на десятилетия, теперь ушло всего несколько недель. Мышцы мои окрепли, сухожилия стали эластичнее, дыхание улучшилось. Моё тело деятельно приспосабливается к тяжёлым условиям жизни — холоду, жаре, дождю, граду, ветру, резким перепадам. Я не помолодел — увы, нет. Но постарел укрепляющим образом.

Можно ли вообще иметь хотя бы одну мысль, которая ещё никому прежде не приходила в голову? Когда сегодня утром я предавался этому размышлению и спустя некоторое время вынужден был осознать, что оно, вероятно, принадлежит к числу самых старых, банальных и часто повторяемых за всю историю размышлений о мышлении, меня ненадолго охватила глубокая меланхолия. А гумдудели выводили к ней свои высочайшие флейтовые ноты.

За послеобеденным чаем меня посетила ещё одна, быть может, эпохальная идея — на сей раз в области гастрономии. Когда замониец заваривает чай, он кладёт чайные листья в чайник и заливает их водой. Через некоторое время чай в чайнике остывает и горчит, и приходится заваривать новый. Это чрезвычайно хлопотно. А что, если измельчить чайные листья и наполнить ими маленькие водопроницаемые мешочки, которые опускать не в чайник, а в горячую воду в чайной чашке? Мешочки можно прикрепить ниткой к кусочку лакрицы, который будет плавать на воде, словно поплавок, и одновременно придавать ей вкус, пока чай настаивается. Затем с помощью поплавка вынимаешь мешочек из воды — и получаешь совершенную чашку чая. Я называю это «Мифорезовым чайным нырмешочком с лакричным поплавком» и намерен подать заявку на патент, когда вновь окажусь на материке.

Мифорезов чайный нырмешочек

Я также придумал подходящее название для такого рода озарений, которые в последнее время посещают меня всё чаще: я называю их МИФОрезовыми ГЕниальными БЛИЦами, сокращённо — МИФОГЕБЛИ.

Около полудня моя комната вдруг начала раскачиваться. Сперва я испугался, что это рецидив сухопутной качки. Но шатался не я, а весь мой гостиничный номер. Сначала завибрировала лишь моя чайная чашка, а затем, тихо позвякивая вместе с блюдцем, поползла по столу. Потом зашатались стол и стул подо мной. Кровать плясала на своих четырёх деревянных ножках, словно ящерица на горячем пустынном песке, а висевшая над нею картина с морским чудовищем свалилась со стены на мою подушку. Я хотел встать, но тут же передумал, ибо понял, что, вероятно, растянусь во весь рост. Террариумы вибрировали, тревожно скрежетали и потрескивали, а все гумдудели выводили свои высочайшие трели. Я видел, как с крыши падает черепица, а с улицы внизу доносились грохот, пронзительные крики и встревоженные возгласы. Потом всё вдруг кончилось. Я поспешил вниз, к стойке, где уже собралась взволнованная толпа постояльцев; портье успокаивал её, уверяя, что это было «всего лишь» одно из «незначительных» землетрясений, которые на Эйдернорне веками «обычны» и «не дают повода для беспокойства».

Тут я вспомнил замечание берегового гнома при восхождении на вулкан. Ну да, Эйдернорн — вулканический остров. Вот тебе и «потухшие вулканы»! Вулкан никогда не угасает полностью.

Вовсе не то чтобы я чувствовал себя помолодевшим. Это было бы совершенно неверным выражением для того, что происходит с моим телом на Эйдернорне. Скорее я ощущаю себя так, словно закалил своё тело необычайным физическим подвигом: многомесячной специальной тренировкой, армейским курсом молодого бойца или полным лишений походом через выжженные солнцем пустыни либо арктические края. Но объясняю я это не медицинскими процедурами, которые считаю скорее изнурительными и вредными для здоровья. Своим нынешним физическим состоянием я обязан исключительно острову Эйдернорн. Микроклимат этого островка — неотвратимый источник силы. Так же как согреваешься возле тёплой печи, хочешь ты того или нет.

Когда сегодня утром я проснулся, то страшно перепугался: вся моя постель словно пропиталась зелёной краской! Я с пронзительным криком, точно ужаленный тарантулом, вскочил с перин. Едва ли я могу описать своё облегчение, когда обнаружил, что это всего лишь мои зелёные чешуйки, за ночь опавшие и покрывшие теперь всё постельное бельё. Это была всего-навсего безвредная для здоровья линька драконгорца! Все чешуйки разом, за одну-единственную ночь! Обычно такое растягивается на недели и месяцы, почти незаметно, но на этот раз линька произошла во сне за несколько часов. Ничего подобного я прежде не видел — ни у себя, ни у другого драконгорца. Моё новое чешуйчатое одеяние за одну ночь стало пурпурным. К этому ещё надо привыкнуть. Целый час я стоял перед зеркалом в самых разных позах и нарядах. Идёт ли мне вообще лиловый? Как он сочетается с моим нынешним гардеробом? Улучшает или ухудшает мою внешность? Я пока не уверен.

Сегодня утром, сдавая ключ, было не так-то просто объяснить портье, что я действительно Я. Старый добрый Хильдегунст фон Мифорез! А вовсе не какой-нибудь другой драконгорец, который живёт вместе со мной в номере, не платя за постой. Попробуй-ка объясни это небельхаймцу, который лишь поверхностно знаком с нашей формой существования и понятия не имеет о феномене периодической линьки драконгорцев! Лишь после того, как я несколько раз предъявил ему свой автограф, написанный от руки, и несколько минут декламировал произведения собственного сочинения, он, кажется, более-менее убедился, что я не мошенник и что я всё тот же драконгорец. Впрочем, его недоверие делает ему честь: оно доказывает, что он серьёзно относится к своей профессии. Когда я гляжу в зеркало, я и сам едва верю, что это я. Да разве фиолетовый вообще настоящий цвет? Разве я не выгляжу в нём совершенно по-идиотски? Как хорошо, что у моего пальто большой капюшон.

Этой ночью писк и флейтовые переливы гумдуделей несколько раз будили меня, пока я наконец не встал проверить, всё ли в порядке. В пляшущем свете свечи все животные выглядели призрачно бледными и нереальными. Они двигались ещё медленнее и неповоротливее обычного, при этом душераздирающе флейтя вразнобой. Неужели они захворали? Я немедленно увеличил на регуляторе туманогенератора подачу влаги и добавил морской соли. Потом я долго и тревожно наблюдал за ними, успокаивающе гудя себе под нос, пока снаружи глухо взрывались фейерверочные заряды. Это было всё, что я мог сделать. Тут меня посетила мысль, глубоко меня ужаснувшая: а вдруг с ними что-нибудь случится? У меня кольнуло сердце. Господи, что со мной творится? Это же склизкие, улиткообразные беспозвоночные с щупальцами и присосками. Необъяснимо взволнованный, я снова лёг в постель и до конца ночи не сомкнул глаз. К тому, что я понемногу теряю рассудок, я уже успел привыкнуть. Но теперь ещё и сердце? Из-за семейства одноглазых улиток?

На следующее утро гумдуделям стало заметно лучше. Они всё ещё флейтили несколько слабовато, однако больными больше не выглядели. Неужели они боятся ночи? Темноты? Искусственного грома маяков? Отныне я буду наблюдать за этим внимательнее. И сегодня же раздобуду третий террариум!

Я привык к новому цвету чешуи и решил, что он мне идёт. Причём превосходно. Пурпур — цвет венценосных особ. Мне остаётся лишь со временем обзавестись подходящей одеждой. К несчастью, Эйдернорн для этого не самое подходящее место. Если вам нужен хороший водолазный костюм, вы обратились по адресу. Но если нужна величественная мантия для взрослого драконгорца — пожалуй, нет.

К этому времени я уже несколько раз бывал в гавани. Там усердно стучат молотками и пилят, но назвать срок возобновления судоходства никто не желает.

Похоже, гумдудели тоже приняли мой новый цвет чешуи. Сперва они флейтили всякий раз несколько испуганно и озадаченно, когда я подходил к террариумам в новом кожном одеянии. Теперь это прошло. И дополнительный террариум, по-видимому, пришёлся им по душе.

Я трачу решительно слишком много времени, объясняя моим новым знакомым на острове — а благодаря визитам в приёмные САФЮАТ и игре в кракенфик их у меня уже немало, — нынешний цвет своей чешуи. Это очень досадно. Я всерьёз подумываю повесить себе на шею табличку с надписью: «Свежевыкрашен!»

Контрольный врачебный осмотр в институте. Моя аллергия по-прежнему остаётся загадкой для шарлатанов. Доктор де Бонг пока не считает уместным продолжать опыты с эйдернорнской морской водой, поскольку мои слизистые оболочки всё ещё повреждены.

Когда гумдудели таращатся на меня своим единственным глазом, мне порой кажется, что они не просто разглядывают меня. Иногда я ощущаю при этом приятное покалывание в области диафрагмы. Могут ли они телепатически передавать привязанность? Или мне это только мерещится? А если нет — как ответить на телепатическую привязанность?

Процедуры одного-единственного дня:

1. Групповое полоскание горла камфорным отваром: особенно невыносимо из-за хорового бульканья целой группы пациентов с больным горлом.

2. Паровая ванна на вулканическом гейзере: въедливый серный запах, зверская жара, непрестанные стоны других пациентов — ад на земле.

3. Час хогпифен: через соломинки приходится вдыхать измельчённые в порошок вещества, которым приписывают противоаллергическое действие. Затем — многочасовой мучительный зуд в носу, но без спасительного чихания.

4. Электрошоковая терапия с Алхимической батареей. После неё некоторое время лучше не прикасаться ни к чему металлическому.

5. Топтание шламочервей: брести по горячей грязи, населённой похожими на пиявок отмельными червями.

Когда сегодня я шагал вдоль берега к маяку и изо всех сил упирался в свирепый ветер, меня осенил ещё один МИФОГЕБЛЬ, какой, вероятно, способен родиться лишь в изнурительном климате этого острова. Я размышлял о переносных укрытиях, в которых при таком ветре можно было бы остановиться и отдохнуть. Они должны иметь примерно форму стоящих торчком гробов, быть открытыми с одной стороны и снабжёнными сиденьем.

Если снабдить их прочным и по возможности тяжёлым основанием, их можно было бы расставить повсюду на эйдернорнском побережье. В зависимости от того, с какой стороны в данный момент дует шторм, их можно располагать так, чтобы сидеть внутри, укрывшись от ветра, и не так страдать от непогоды — по сходному с тем принципу, по какому зонтик защищает от чрезмерных солнечных лучей. Я также представил, что тщательные береговые гномы могли бы плести их из прочной соломы пляжного овса. Повинуясь ещё одному озарению, я назвал своё изобретение «Мифорезовой береговой корзиной».

Мифорезовы береговые корзины

Прошлой ночью мне приснилось, будто моя кровать — живое существо, некий паразитический мебельный зверь, питающийся снами тех, кто в ней спит. Оно пьёт их через подушку и переваривает в пуховом одеяле. У него даже было имя. Его звали Храпомут.

Я всё больше убеждаюсь, что пение гумдуделей — это эмоциональный язык. Это не бесцельные звуки, а речитативы, арии и хоралы. Ведь и птицы щебечут не бессмысленно, а передают сообщения. Но что хотят сообщить мне гумдудели? Я никак не могу этого расшифровать.

Сегодня у меня была головная боль: она пришла, разразилась и ушла, словно гроза. Казалось, мигрень вползла мне в голову через одно ухо, чтобы прогрызть себе путь сквозь мозг и выпасть через другое. Лишь когда я открыл окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и взглянул вниз, на улицу, я заметил, что в то же самое время снаружи, должно быть, бушевала настоящая гроза. Повсюду лежали градины размером с кулак, которые расклёвывали пляжебеги. Гумдудели флейтили на самых высоких нотах.

Когда позднее я вышел на улицу, то повсюду, где прежде лежали градины, увидел серые лужи, в середине которых плавали странные предметы. Они походили на чёрные яйца с насекомьими ножками и, очевидно, были очень горячими: вода вокруг них бурлила и с громким шипением испарялась. Неужели они уже находились внутри градин? Другого объяснения я не находил. В соседних переулках я обнаружил мёртвых пляжебегов, лежавших в собственной рвоте.

Градина

После массажа провёл остаток дня в довольно скромной библиотеке (одна комната, две полки, быть может, три дюжины книг) городской управы Эйдергарда, разыскивая сведения о маяках. Материал скуден и состоит почти исключительно из архитектурных планов, строительных предписаний, грамот и статистических таблиц. Можно с полным правом утверждать, что сколько-нибудь серьёзных и систематических фарологических исследований здесь вообще не ведётся. Искусствоведческого изучения различных стилей не существует даже в зачатке, а о технологических разновидностях маяков и вовсе ничего не найдёшь.

Мне приснилось, будто я вдруг стал отчасти понимать гумдуделей. Их пение звучало как чужой язык, но, прислушавшись внимательнее, я заметил, что они поют не слова, а числа. К сожалению, это были не знакомые мне цифры или формулы замонийской математики, а числа из другого мира, с совершенно иной логикой. С этой мыслью я проснулся. Гумдудели в террариуме как раз издавали меланхоличное гудение, какого я от них ещё никогда не слышал. Словно заметив, что я проснулся, они тотчас же умолкли.

Когда сегодня я расспросил небельхаймца на ресепшене о странном погодном явлении позавчерашнего дня — о градинах, чёрных яйцах и мёртвых пляжебегах, — он отреагировал раздражённо и замкнуто. Он резко отвернулся, стал нервными движениями сортировать счета и пробормотал что-то вроде: «Иногда случается», или: «Горячий вулканический пепел, замерзающий в стратосфере», и: «Погодное явление». Затем он с преувеличенным вниманием занялся другим гостем. Горячий вулканический пепел? Я думал, вулканы потухли? Когда в тот день я вернулся к отелю и хотел исследовать остывшие чёрные яйца на улице, все они исчезли. Мёртвых птиц тоже уже убрали без остатка.

Сегодня меня охватил странный приступ паники. Я проснулся ранним утром с неопределённым чувством стеснения в бронхах, возможно вызванным спёртым воздухом в комнате, который, быть может, связан со стремительным размножением гумдуделей: они требуют всё больше места и кислорода. Вдруг мне страстно захотелось покинуть остров. Поэтому сразу после завтрака, под почти чёрным облачным небом, я отправился в гавань, чтобы обсудить с разными моряками возможность за свой счёт нанять корабль. Мне разъяснили, что при нынешних условиях даже склонные к риску береговые гномы на своих крепких лодках не вышли бы в море.

Уже после полудня, когда наконец установилась погода высокого давления, я вновь был в прекрасном расположении духа и уже не мог понять собственного утреннего поведения. Эти перепады настроения совершенно очевидно обусловлены погодой. В превосходном настроении осмотрел три впечатляющих маяка — опять-таки безусловные вехи фаротехнологии и архитектуры. Затем сыграл партию в кракенфик, в которой наголову разбил местного ветерана кракенфика, до игры вдоволь хваставшегося выигранными турнирами и призами. После этого произошла неприятная сцена: проигравший обвинил меня в сговоре с какими-то «кобольдами воздушных потоков» и в использовании «клёперпугательства», за которое меня «прежде с полным правом коптили бы на костре», и так далее. Кто не умеет проигрывать, тому следует оставить кракенфик другим.

В последнее время мне кажется, будто я могу различать молодых гумдуделей по тембрам голосов. Одни флейтят беспокойнее других. Иные — гармоничнее, или просто громче, или увереннее. Одни звучат сдержанно, почти застенчиво. Другие порой дерзко и громко. Неужели у этих моллюсков разные черты характера? А почему бы и нет? Будь у меня больше времени для исследований гумдуделей, я наверняка различал бы их ещё лучше.

Астматические приступы среди ночи, сопровождавшиеся сильной грозой. Когда я ненадолго открыл окно, чтобы легче дышалось, мне довелось увидеть ночное световое представление маяков. Оно напомнило мне картины морских сражений: военные корабли стреляют по другим кораблям пушечными бортовыми залпами, чтобы потопить их. Весь небосвод был затянут разноцветным туманом, в котором вспыхивали электрические огни, поднимались шаровые молнии, словно пёстрые воздушные шары, и время от времени что-то взрывалось с глухим хлопком. Снова эти световые пальцы, ощупывающие небо, которыми я уже восхищался с «Квопеда». Пахло дымящимися пожарами. «Война!» — невольно подумал я, задыхаясь у открытого окна. «Это похоже на войну!» Не хватало только стонов раненых. Лекарство Грифиуса надёжно положило конец одышке.

Меня снова и снова приятно поражают береговые гномы в повседневной жизни Эйдернорна. В их естественной готовности брать на себя все работы, которые для остальных слишком тяжки, неприятны или грязны, есть нечто героическое. Они не только роют могилы, но и вывозят мусор, подметают улицы. Они таскают чемоданы в отелях, чистят канализацию и чинят сети, убирают пляж, жнут пляжный овёс, мелют его на ураганных мельницах и пекут из него ураганный хлеб. Я слышал, что самыми храбрыми ныряльщиками за ракушками и самыми ценными матросами испокон веков были береговые гномы. С Квиквиггом, пажом в моём отеле, у меня тем временем сложились почти дружеские отношения. Если бы я только лучше понимал, что он мне всё время рассказывает: его диалект для меня такая же загадка, как таинственный музыкальный язык гумдуделей.

Купил в антикварной лавке ещё один баснословно дорогой клёпер, прежде принадлежавший известному кракенфикеру по имени Пиит Пиитенсен. И вновь совершил это в приступе умственного помрачения, но так уж оно устроено: едва ли найдётся уважающий себя кракенфикер, который явится в дюны менее чем с полудюжиной клёперов. Да и у меня в этом отношении уже развилась известная уверенность в себе. А почему бы и нет? Я ведь теперь принадлежу к профессионалам этого вида спорта. Я даже ненадолго подумал приобрести кракенфикерский галстук, который по цвету подходил бы к новому клёперу. Но затем вновь отверг эту мысль как слишком тщеславную. Я ведь, собственно, не хочу выделяться.

Остров и его маяки в совокупности стимулируют меня так, как ещё никогда не стимулировали ни пейзаж, ни город. Я распираем жаждой деятельности, телом и духом активен, как уже давно не был. Идеи и вдохновения буквально дождём сыплются на меня. У меня появляются замыслы метеорологических стихотворений, штормовых рассказов, дождевой прозы, торнадной литературы, молниеносных афоризмов, грозовых эссе и снежной лирики. Почему же раньше мне такое не приходило в голову? В моём мозгу идеи сгущаются, словно жирные эйдернорнские грозовые облака. Одна вспышка мысли гонится за другой. Скоро посыплется град слов.

Автопортрет в шерстяной шапке и с трубкой из морской пены

Всё-таки купил себе кракенфикерский галстук: он синий, с изящными фиолетовыми точками, в тон моим новым чешуйкам. Разве в путешествиях не всегда так? Покупаешь экзотические предметы одежды, которые дома ни за что бы не надел, — а потом они всю жизнь лежат в шкафу неношеными и напоминают тебе о дождливом летнем отдыхе в Хутценских горах.

Вечером я ещё нарисовал автопортрет: я в лихой эйдернорнской шерстяной шапке и с трубкой из морской пены, хотя сам не курю.

Сегодня погода и преступный климат низкого давления действуют на моё самочувствие совершенно противоположно тому, как позавчера. Сильнейшая головная боль, одни болезненные мысли. Насколько здешнее высокое давление меня стимулирует, настолько жестоко низкое тащит меня в подвал. Почему, глядя на своё окно, я думаю о том, чтобы выпрыгнуть? Почему, глядя на потолочную балку, — о том, чтобы на ней повеситься? В эту минуту мне совсем не прочь вышвырнуть гумдуделей вместе с их стеклянными ящиками из окна, поджечь отель, а потом выпить ртуть из своего градусника. И почему я этого не делаю? Потому что гумдудели так прекрасно поют! Они поют так светло и прекрасно, словно должны бороться со злыми мыслями в моей голове.

Надо бы с похвалой упомянуть моего гостиничного пажа Квиквигга. «Мой гостиничный паж» — боже мой, до чего же это звучит снисходительно и колониально! Будто он моя собственность или личный раб. Но на деле он словно честолюбиво стремится оказывать мне услуги. Стоит мне войти в отель, как он уже увязывается за мной и, оживлённо жестикулируя, рассказывает бесконечные истории об Эйдернорне и море, к сожалению на диалекте береговых гномов, так что я понимаю лишь каждое третье слово, отчего его россказни порой приобретают сюрреалистический оттенок.

В моё отсутствие он самоотверженно заботится о гумдуделях — в которых разбирается куда лучше меня — и приносит мне еду из окрестных ресторанов, если я хочу поесть у себя в номере.

Всё утро провёл в цинковой ванне, наполненной горячей кашей из пляжного овса, пропитанной ментолом. После этого несколько часов вёл себя так, словно залпом выпил пять кофейников кофе. Вернувшись в гостиничный номер, я обрушил на гумдуделей поток речей, а затем ещё несколько часов беседовал сам с собой, пока наконец не снизилась частота пульса. Да разве это может быть полезно для здоровья!

Но и после этого я всё ещё был полон сил. Должно быть, всему виной активные вещества пляжного овса, проникшие в мою кожу после маринования всего тела. Я дал выход этой энергии, хладнокровно унизив в партии в кракенфик двух профессиональных игроков разгромной победой, хотя мне то и дело мешали двигательные подёргивания. Затем умял в «Горячем железе» четыре крабовые вафли с омаровым майонезом.

Сегодня утром два часа гимнастики с носовыми платками в САФЮАТ. Что-то вроде сидячего танцевального занятия для пожилых, где под стук метронома мы должны были ритмично сморкаться по резким командам медсестры, начисто лишённой чувства юмора. Из соседнего помещения доносились странно ноющие хоралы, и я горячо надеялся, что это тоже всего лишь безобидные дыхательные упражнения. Но звучали они как ритуальные песнопения секты конца света перед коллективным самоубийством.

Снова спонтанная покупка. На этот раз — вручную вышитый фартук кракенфикера с осьминожьими мотивами из лавки в Косом Ряду. Господи, я просто не смог удержаться! Эти двойные фартуки весьма эффективно защищают от песка в дюнах, в их карманах можно переносить нескольких краакенов и бутылку воды — это практично. И, будем честны, с их фольклорной вышивкой они довольно к лицу. Боханн отпустил несколько шутливых замечаний насчёт моей модной блажи. А ведь у него самого целый шкаф таких фартуков, и почти каждый день он носит другой, тщеславный тритон!

В островной газете я прочёл удручающую статью о регулярном исчезновении береговых гномов. Случается, что отдельные представители этой выносливой формы жизни загадочным образом «исчезают», словно проваливаются сквозь землю или растворяются в воздухе. Особенно часто — когда они в одиночку бродят вдоль берега. Вскользь это явление связали с другим: бесследным исчезновением островных овец и прочих животных во время гроз, которое вот уже столетиями тревожит жителей острова. Но поразило меня в этой статье ещё и то, что прочёл я её не в качестве главного материала, а в рубрике «Разное». Похоже, эйдернорнцы ценят своих самоотверженных береговых гномов ничуть не выше, чем островных овец.

Сегодня задумчиво разглядывал стопку исписанных страниц и заметок. И тут меня осенил МИФОГЕБЛЬ, который, если последовательно воплотить его в жизнь, мог бы произвести революцию во всём замонийском почтовом деле! Теперь подумываю запатентовать эту блистательную идею.

К этой цепочке мыслей меня подтолкнула и нынешняя нехватка писчей бумаги. Бумага — драгоценное благо, и никогда не следует тратить её попусту. Нужен ли непременно целый лист, если хочешь послать лишь короткое сообщение? Размер листа вполне мог бы соответствовать длине сообщения. Например: вы благополучно прибыли к месту отдыха и хотите сообщить своим близким только это. Разве что добавить краткую информацию о погоде — и ничего более. Никакого разглагольствования о самочувствии, никаких философских отступлений. В таком случае вполне достаточно было бы следующего текста:

«Благополучно прибыл на Эйдернорн. Льёт как из ведра. Твой Хильдегунст».

И зачем вкладывать столь краткий текст, который может прочесть кто угодно, в дорогой и тяжёлый конверт? Почему бы не написать такое короткое сообщение просто на маленьком листке, к которому нужно лишь приклеить почтовую марку? Я представляю это примерно так:

На обороте этого короткого письма можно продолжить писать, если сведения всё-таки окажутся несколько пространнее. Или что-нибудь нарисовать.

Однако не следует отправлять таким способом интимные признания, скабрёзную любовную лирику или достойные патента идеи — вроде этой.

Я буду называть эти сокращённые сообщения МИФОКУБРИ, пока не придумаю для них названия получше: МИФОрезовы КУцые БРИфы.

МИФОрезов КУцый БРИф

Когда сегодня, после изнурительных процедур в САФЮАТ, я вернулся в гостиницу, в холле меня встретил взволнованный Квиквигг. В потоке слов, из которых я опять понимал лишь каждое третье, он проводил меня в номер, где с гордостью предъявил истинную причину своего волнения.

Едва я отворил дверь номера, навстречу мне хлынули разноголосые флейтовые переливы и писк, а первый же взгляд на террариумы подтвердил моё опасение: ситуация с гумдуделями опять резко изменилась. Их число ещё раз ровно удвоилось.