После слов Молчуна я тоже наконец заметил, что на лице А-Нин застыло какое-то отупелое выражение, можно даже сказать, безжизненное. Эта девушка разительно отличалась от прежней жизнерадостной А-Нин. Хотя Молчун прижимал ее к полу, она не пыталась бороться, просто лежала, не издавая ни звука, и не смотрела на нас, словно все происходящее вообще не имело к ней никакого отношения.

Толстяка здорово удивило ее поведение, и он сказал:

– Странно как-то, я ее сейчас таким дерьмом поливал, а она вообще не реагирует. Обычно она уже после парочки вяков отвешивала мне пинка.

– А ты, когда валил ее на пол, точно не переборщил? – уточнил я, вспомнив, какая тяжелая у него рука. – Смотри, она и слова сказать не может. Наверняка ты слишком сильно ее приложил, вот она и ошалела слегка.

– Не говори ерунды, – раздраженно откликнулся Толстяк, – разве стал бы я так с женщиной обходиться? Да я только легонько ноги ей прижал, даже следов не осталось. Не веришь – можешь у Братца спросить.

Молчун велел нам не шуметь и произнес:

– Не беспокойтесь, она цела, просто не в ясном уме. Наверное, пережила какое-то сильное потрясение.

Он помахал рукой у девушки перед лицом, потом пощелкал пальцами, но она по-прежнему никак не отреагировала.

Толстяк озадаченно поскреб в затылке и предположил:

– Может, бабенку что-то сильно напугало и она от страха рассудок потеряла?

– Она сама страшная и очень сильная, прекрасно владеет боевыми приемами. Все мы видели, на что она способна, – возразил я. – Разве такая могла обезуметь от ужаса? Ни в коем случае не дайте ей себя обмануть. Может, она просто притворяется.

После моих слов Толстяк тоже взглянул на девушку с подозрением:

– Ты прав, на свете нет сердца коварнее женского, нам бы надо поостеречься. Давайте надаем ей пощечин и посмотрим, как отреагирует? Она же у нас такая сильная и независимая. Узнаем, останется ли она после парочки оплеух такой же смелой и дерзкой добродетельной мученицей…

Я понял, что пора прервать этот поток, и рявкнул:

– Хорош уже! Шпионских фильмов пересмотрел, что ли? Хватит корчить из себя гоминьдановского разведчика[88] на задании! Взгляни на нее. У тебя что, рука поднимется?

Толстяк поднял свою крупную ладонь и чисто символически похлопал А-Нин по лицу. Поняв, что рука и правда не поднимется, он беспомощно произнес:

– Ну да, не смогу я женщину ударить. И что предлагаешь?

Я не так долго ее знал и не мог понять наверняка, притворяется она или нет, поэтому ответил:

– Такие дела необдуманно не решаются. Думаю, надо сперва ее связать, а как выберемся, тогда и посмотрим. Наверное, просто сообщим в полицию, пусть они и разбираются.

– Ты идиот или притворяешься? – рассвирепел Толстяк. – Мы – троица расхитителей гробниц, ты вообще понимаешь, что это значит? Какая, к этой самой матери, полиция, башкой стукнулся?

Тут я по-настоящему растерялся. Мне захотелось самому себе врезать. И почему мои мозги до сих пор не встали на место? Неужели я серьезно до сих пор считаю себя простым владельцем антикварной лавки?

– Несколько прошлых спусков в гробницы так тяжело мне дались, что я продолжал считать себя добропорядочным гражданином, – поспешно попытался оправдаться я. – Привык, что в затруднительных ситуациях надо звонить в полицию, вот и сболтнул сгоряча. Сделаем вид, что я сказал полную чушь, и забудем, что-нибудь другое придумаю.

Толстяк только отмахнулся:

– Ну хватит, вижу, дельных идей у тебя все равно нет. Лучше послушаем, что Братец скажет, а то на тебя надеяться бесполезно.

Он окончательно вывел меня из себя, но я сдержался и тоже перевел взгляд на Молчуна. Тот как раз успел посветить А-Нин в глаза фонариком. Видя, что мы смотрим на него, он сказал:

– Не спорьте. Ее зрачки неподвижны и реагируют на свет очень медленно. Это уже не просто потрясение на почве страха – все еще серьезнее, чем мы думали. Она не притворяется.

Подметив, как уверенно он это сказал, я подумал, что причин сомневаться нет, и спросил:

– Можно ли как-то понять, что именно с ней произошло?

Молчун покачал головой:

– Я в этом не разбираюсь, просто запомнил, что говорили врачи во время моего собственного обследования. Больше ничего сказать не смогу. Надо обращаться в специализированный госпиталь.

Я невольно вздохнул, припомнив, какой живой и веселой была эта девушка раньше, и подытожил:

– Ладно, раз разобраться в произошедшем сразу не получится, давайте не будем углубляться в бесполезные размышления, лучше сначала вынесем ее из тоннеля.

Мое предложение не встретило возражений и было принято единогласно. Толстяк сказал Молчуну:

– Давайте так и сделаем, хватит копаться, а то место больно жуткое. Быстренько осмотримся и, если не найдем ничего интересного, сразу же пойдем к выходу.

Я уже успел забыть, где именно мы находились, но фраза Толстяка вернула меня к реальности. По коже прокатилась волна ледяного ужаса, и мне захотелось немедленно бежать прочь. Но, поскольку Молчун с Толстяком преследовали какие-то цели и настаивали на осмотре окрестностей, я не стал ничего говорить и заставил себя согласно кивнуть.

Толстяк тут же развернулся и направил луч фонаря в глубь коридора. Я устремил взгляд в ту же сторону и понял, что проход не такой уж и длинный – он кончался всего через несколько десятков шагов, но мощности фонарика хватало лишь на то, чтобы разглядеть примерные очертания.

Я не знал, было ли что-то в конце коридора, да и зрение у меня было хуже, чем у Толстяка, поэтому просто надеялся, что он ничего там не увидит и мы поскорее отсюда уйдем. Я больше и минуты бы не вытерпел в подобном месте.

Но Толстяк, приглядевшись, вдруг нахмурился, словно все-таки что-то заметил. Я попытался понять, что именно, но мне ничего не было видно.

– Ребятки, гляньте-ка туда, вглубь, – негромко произнес Толстяк. – Это что, дерево?

– Э?.. – недоверчиво воскликнул я. – Откуда в гробнице возьмется дерево? Сюда же вообще свет не проникает, и поливать его некому. Если бы тут и впрямь росло дерево, оно давно бы сгнило.

Толстяк еще долго смотрел вдаль, сам, видимо, не вполне уверенный, но все равно настойчиво ткнул пальцем и настоял, чтобы я тоже пригляделся. Ничего не поделаешь – пришлось сделать, как он просил. Мне, однако, и правда было плохо видно. У меня едва глаза не вывалились, но все, что я увидел, – какие-то смутные очертания похожей на ветку штуки. Выглядела она как-то знакомо, но я никак не мог вспомнить, что именно могло быть на это похоже.

– Я плохо отсюда вижу, – сказал я Толстяку, – но точно могу сказать, что это не дерево.

Толстяк, продолжая светить в ту сторону, упрямо возразил:

– А мне кажется, что очень похоже на дерево. Смотри: еще и блестит, как золотое. Если не веришь, может, сходим и проверим?

Я насквозь видел всю его меркантильную душонку и гневно вскричал:

– Не думай, будто я не понимаю, чего ты на самом деле хочешь! Даже если там окажется золотое дерево, думаешь, сможешь его унести?

– Смогу или нет, станет ясно после того, как я на него посмотрю, – огрызнулся Толстяк, недовольный тем, что я разгадал его замыслы. – А может, там поблизости и мелкие кусочки валяются. Слушай, если бы сюда вообще не заходили, я бы еще понял, но, раз мы уже тут и заметили славную вещичку, во что бы то ни стало должны пойти глянуть! И вообще, мы стоим в самой середине тоннеля, и, будь тут что-то опасное, мы бы уже давно об этом узнали, да?

Меня подбешивала его настойчивость, но я не мог не признать, что он прав. Логика Толстяка была ясна как день: глянуть-глянуть, а потом вынести все подчистую. Не человек, а демон во плоти. Поистине, не повезет тому, кто его встретит.

Я как раз хотел ответить ему что-нибудь язвительное, когда Молчун внезапно дал знак не шуметь и тихо сказал:

– Следуйте за мной и не отставайте. – И без оглядки двинулся прямо в темноту.

Толстяк просиял, взвалил А-Нин себе на спину и поспешил за ним. Я очень удивился, но Молчун так стремительно мчался вперед, что совсем не оставил мне времени на раздумья. Пришлось хромать вдогонку.

Облицованный кирпичом проход сохранял одинаковую ширину на протяжении всей длины. Во главе с Молчуном мы очень быстро дошли до самого конца и остановились перед так называемым «деревом». Молчун поднял фонарь повыше, и мы наконец смогли разглядеть, что это было.

«Дерево» оказалось гигантским белым кораллом высотой больше человеческого роста. От основного ствола расходилось в стороны двенадцать ветвей, и по форме он действительно напоминал дерево. Коралл был превосходно отполирован, но выглядел совершенно обычным и никакой особой ценности не представлял.

Присыпанный галькой, он помещался в огромном горшке. На его ветвях висело множество маленьких золотистых колокольчиков – видимо, именно их блеск и привлек Толстяка. Колокольчики, однако, были вовсе не из золота, потому что на трещинках уже появилась патина. Судя по всему, материалом для них послужила латунь, которую затем покрыли позолотой, чтобы придать блеска.

Толстяк был сильно разочарован, что тут не оказалось никакого золотого дерева, но не желал сдаваться так просто и продолжил водить лучом фонаря по стенам.

– Дружище У, – обратился он ко мне, – скажи-ка, а этот коралл вообще чего-нибудь стоит?

Мне еще предстояло хорошенько его изучить, но, как только я припомнил недавнее мерзкое поведение Толстяка, мне захотелось его прижучить.

– Не хочу тебя расстраивать, но на рынке такие кораллы идут по шестнадцать юаней за цзинь, и это уже считается неплохой ценой.

Толстяк недоверчиво выслушал мой ответ и, неудовлетворенный, пошел спрашивать Молчуна. Когда и Молчун кивнул, подтверждая, что я прав, Толстяк совсем приуныл и заворчал:

– Гадство, а я еще надеялся разбогатеть! В итоге вся поездка псу под хвост.

Я хихикнул и утешающе произнес:

– Не падай духом, Толстяк. Вот что я тебе скажу: пусть сам коралл ничего не стоит, но колокольчики на его ветках – очень ценные.

– Я же вижу, как ты паскудно улыбаешься, – отозвался Толстяк, явно не доверяя моим словам. – Нечего мне лапшу на уши вешать, я этих дурацких колокольчиков знаешь сколько перетаскал? Им красная цена – тысяча за штуку. И в каком месте они ценные?

– Деловая хватка у тебя никакущая, вот и не понимаешь, – заявил я. – Честно говоря, точную цену я тебе не назову, но они стоят дороже золотого слитка того же объема. Взгляни на узор: эти колокольчики относятся к гораздо более древней эпохе, чем Мин, и уже при жизни хозяина гробницы считались антиквариатом. Понимаешь, к чему я?

Толстяк пораженно слушал мою уверенную речь, не зная, верить мне или нет. Я же изо всех сил сохранял серьезное лицо, чтобы меня не разоблачили, а сам в душе страшно веселился. На самом деле я понятия не имел, к какой эпохе относились эти штуки. В сфере торговли антиквариатом колокольчики особой популярностью не пользовались – наиболее ходовым товаром были фарфор и керамика. Металлические изделия могли покрыться ржавчиной, поэтому требовали особых условий хранения, которые способны предоставить разве что крупные музеи. Обычный человек, даже богатый, ни за что не купил бы такую вещь себе домой, чтобы избежать лишней мороки. Кроме того, среди металлической утвари колокольчики считаются довольно сложным предметом: они состоят из большого количества мелких деталей, и, если все они сохранялись на месте, колокольчик автоматически поднимался в цене.

Толстяк немного подумал, но все-таки мне не поверил и решил сорвать с ветки один колокольчик, чтобы разглядеть получше. Молчун схватил его за руку и велел:

– Не трогай.

Затем Толстяка, который уже успел опустить одну ногу на гальку, решительно стянули с горшка. Удивленный, он немедленно поинтересовался, а в чем, собственно, дело. Молчун проигнорировал его вопрос и обратился ко мне:

– Ты помнишь, где мы уже видели такие колокольчики?