Я уже приготовился ползти дальше, но его вопрос заставил меня замереть и вжать голову в плечи. В том каменном проходе я так нервничал, что не обратил внимания, но на самом деле я еще там почувствовал, что царапины от стрел-«лотосов» снова начали чесаться. Впрочем, они почесались-почесались и как-то сами собой перестали чесаться. Когда я задрал майку, чтобы осмотреть царапины, то обнаружил, что красноватое раздражение вокруг ранок спало, и ничего особенного я больше не ощущал.
– У меня такое было, но сейчас уже ничего не чешется, – ответил я. – Здесь очень высокая влажность, может, у тебя разыгралась аллергия.
– А можно как-то временно утихомирить эту аллергию? – поинтересовался Толстяк, не переставая яростно чесаться. – Я недавно от страха весь холодным потом покрылся, теперь чешусь без конца.
Он принялся вдобавок тереться спиной о стенку тоннеля. Видя, что от трения у него вся спина уже покрылась кровавыми полосами, я заподозрил неладное и попросил его дать мне взглянуть. Толстяк, изогнувшись, развернулся спиной. Он все продолжал скрести кожу, теперь уже ногтями, но я отпихнул его руку в сторону. Посветив на его спину фонариком, я с удивлением увидел, что в местах, где были ранки от стрел-«лотосов», на коже выросла густая белая шерсть невыносимо мерзкого вида.
– Толстяк, ты как долго не мылся вообще? – на автомате брякнул я.
– А? Мылся? Зачем спрашиваешь? Это очень личный вопрос, не буду отвечать.
– В общем, явно очень долго, – заключил я. – Сейчас я тебе кое-что скажу, ты только не пугайся. У тебя спина, похоже, заплесневела. Чудо из чудес: на спине белая плесень! Думаю, еще пара месяцев в том же духе – и сможешь вырастить у себя грибы линчжи.
Мои слова привели Толстяка в полнейшее замешательство.
– Чего? – недоумевал он. – Каких белых песен? Я думал, белый бывает только танец. И вообще, какие на фиг грибы? Хватит уже бубнить всякую ерунду. Что там у меня?
Я заметил, как нахмурился Молчун, и мне резко расхотелось шутить: видимо, эта белая шерсть была дурным знаком. Подобравшись поближе, Молчун надавил пальцами на спину Толстяка, и у того на коже тотчас выступила черная кровь.
– Зараза!.. С теми стрелами-«лотосами» что-то неладно, – тихо сказал мне Молчун.
Я удивился. Меня тоже оцарапало этими стрелами, и я, по логике, должен был сейчас чесаться аналогично Толстяку. Неужели мне достался от деда по наследству устойчивый к отраве организм? Я поспешно снова задрал футболку и показал Молчуну свои абсолютно чистые ранки.
Молчун оглядел мою кожу и только цокнул языком – он тоже не понимал, как такое может быть.
Тут обернулся напуганный Толстяк и спросил:
– Какая еще шерсть? Выражайся яснее! Где там шерсть выросла?
Он снова потянулся щупать спину, но я перехватил его руку и сурово велел:
– Не трогай! У тебя, кажется, какая-то кожная болезнь. Дай нам все хорошенько осмотреть, а сам ни в коем случае не чеши, иначе шрамы останутся.
Но у Толстяка так все чесалось, что не было никаких сил терпеть.
– Дело плохо, – сказал я Молчуну, – надо что-то придумать. Я слышал, были люди, которые при кожных болезнях настолько страдали от зуда, что даже совершали самоубийство!
– Я уже об этом подумываю! – вскричал Толстяк. – Чешется просто до смерти! Может, просто разрежешь мне мясо на спине и выковыряешь оттуда весь яд, как лекарь Хуа То военачальнику Гуань Юю в «Троецарствии»?
В детстве я тоже как-то страдал от кожных болезней и знал один народный способ лечения. Тошнотворный, но действенный. Подумав, я сказал Толстяку:
– Не надо ничего резать. Мяса у тебя там много, и я не Хуа То. Но у меня с собой есть тоник для лица, давай намажу им тебе спину. Может быть немного больно, потерпи.
Молчун изумленно уставился на меня.
Толстяк тоже издал удивленное:
– Э?.. – И воскликнул: – Вот поэтому вас, городских, и зовут неженками! Надо же, идет «чашу опорожнять», а сам тоник с собой берет! В следующий раз еще колоду карт прихвати. Если опять застрянем где-нибудь, хоть в «большую двойку»[85] порежемся.
Разумеется, никакого тоника у меня с собой не было и быть не могло. Я просто щедро поплевал Толстяку на спину, а потом надел перчатки и растер. Я не ожидал, что от моей слюны ему будет настолько больно – он тут же с истошным воплем дернулся вперед, а затем сердито закричал:
– Что ты там мне намазал? Мама дорогая, да лучше бы ножом соскоблил! Я ж так помру!
Но я знал, что боль говорит об эффективности, и прикрикнул на него:
– Взгляни на себя: ну и нытик! Боль уж точно лучше, чем зуд. Все еще чешется?
Толстяк еще какое-то время беспокойно вертелся, но постепенно утихомирился и живо воскликнул:
– Ого, круто, дружище У! Что это у тебя за тоник такой чудодейственный? И правда стало намного лучше. Какая это марка?
Нетрудно было догадаться: если он узнает, что я просто размазал по его спине свои слюни, он меня прикончит.
– Нечего как баба меня о таких вещах расспрашивать, – торопливо отбрехался я, – быстрее идемте дальше.
Молчун, глядя на все это, покачал головой и улыбнулся. Я впервые увидел на его лице именно улыбку, а не усмешку и подумал: вот это да, кажется, он стал больше похож на живого человека! Похоже, людям все же стоит чаще общаться друг с другом.
Впрочем, вскоре улыбка погасла, и он с прежним покер-фэйсом призвал нас следовать за ним. Мы ползли вверх по извилистому тоннелю примерно столько времени, сколько требуется на полсигареты, прежде чем спереди снова раздался голос Молчуна:
– Здесь развилка.
Я прополз вперед и действительно увидел, что дальше тоннель раздваивался на левый и правый. Я посветил было фонарем в левую отвилку, но она почти сразу оканчивалась тупиком – проход был завален кирпичами. Судя по всему, за горой кирпичей находился тот самый лаз, по которому Молчун с Толстяком попали из правой боковой камеры в левый боковой зал. Интересно, зачем вход в этот лаз завалили? Неужели боялись, что из того гроба вылезет нечто и погонится за ними?
Но раз уж левый проход оказался заблокирован, оставалось двигаться по правому. Молчун, разумеется, был со мной полностью согласен. Он безмолвно указал на правый отвилок, и мы втроем без лишних рассуждений поползли дальше.
По правде говоря, мне в жизни не приходилось столько ползать, я аж весь взмок. Ползать по обыкновенным земляным тоннелям было еще не так утомительно – хотя бы потому, что колени ни во что не упирались и не болели. Тут же весь пол усыпали осколки кирпичей, и двигаться по ним было настоящей пыткой: оба моих колена горели, как обваренные. Кажется, быть честным человеком все-таки довольно выгодно, надо бы постараться стать им в следующей жизни.
Пока я был занят своими мыслями, Молчун остановился и жестом велел мне вести себя тихо.
– Что там опять? – шепотом спросил у меня Толстяк, которому не было видно, что творится впереди.
Я тоже велел ему замолчать. Молчун выключил свой фонарь, и нам с Толстяком хватило ума немедленно сделать то же самое. Нас окружила полная темнота, но на этот раз я остался совершенно спокоен, у меня даже не ускорился пульс (позже, размышляя об этом, я пришел к выводу, что случай, когда меня едва не раздавило насмерть в каменном проходе, оказал на меня огромное влияние, и благодаря ему я наконец смог преодолеть свой страх перед древними гробницами). Я понятия не имел, почему Молчун так себя вел, но знал: внутри гробницы стоило во всем его слушаться.
Мы немножко посидели в полной тишине. Дыхание у всех полностью выровнялось, пот совсем высох. В тот момент я вдруг отчетливо услышал сверху звук шагов – по кирпичному полу у нас над головами кто-то прошел. Кажется, человек. Я испуганно вздрогнул. Мы вроде бы находились прямо под задним залом или под тоннелем. Кто же там ходит? А-Нин? Или третий дядя?
Мучаясь в догадках, я внезапно ощутил какую-то странную щекотку в шее и спине. Кошмар! – содрогнулся я, – неужели и у меня белая шерсть полезла? Я торопливо сунул руку за голову и нащупал какую-то влажную штуку, которая прижималась к моей шее. Решив, что это Толстяк сел слишком близко, я выругался про себя и оттолкнул это нечто ладонью. Когда же я снова поднес руку к глазам, обнаружил под ногтями что-то липкое и вязкое, при этом издающее слабый аромат.
Я с отвращением вытер руку о кирпичную стену, подумав про себя: ну и сальный же «ежик» у этого Толстяка! Как найдем воду, надо заставить его помыться. Кто знает, может, кожному салу с его головы уже исполнилась пара месяцев?
Мою шею снова что-то пощекотало. Проклятый Толстяк, подумал я с раздражением, и что он творит на этот раз? Злой как собака, я схватил эту штуку и со всей силы прижал к стене. И тут же осознал, что что-то нечисто. Разве могло лицо Толстяка быть таким маленьким? Я осторожно выпрямил спину и ощупал загадочный предмет. Мое сердце пропустило удар. Этот влажный комок почему-то сильно напоминал волосы! Продолжив ощупывать его, я понял, что все эти волосы были так плотно связаны вместе, что, если погрузить в них руку, она мгновенно запутается. Я тревожно сглотнул и почувствовал, что опять потею от страха. У Толстяка столько волос точно не было. Чьи же они тогда?
Я вдруг вспомнил те жуткие волосы из ведущего в гробницу подводного тоннеля, и мне стало трудно дышать. Я не осмеливался включить свой фонарь и посмотреть, что это было. Оно находилось всего в паре сантиметров от меня, и если бы я открыл глаза, уперся бы взглядом прямо в нее. Напряжение было просто невыносимым.
Пока панические мысли метались у меня в голове, я внезапно почувствовал, как моего лица коснулась тонкая влажная рука, ледяная на ощупь, с длинными и острыми ногтями. Я похолодел от ужаса, и мышцы на лице непроизвольно задрожали.
Длинные ногти царапнули шею и отодвинулись. Миг спустя я почувствовал, что ко мне приблизилась голова этого «нечто», и ком мокрых волос прижался к моему лицу. Я стиснул зубы от отвращения и уже был готов взорваться, как откуда-то из гущи волос у самого моего уха раздался женский голос, который едва слышно спросил:
– Кто ты?
Голос и правда звучал совсем тихо, но я услышал его вполне отчетливо и невольно вздрогнул. Ко мне тем временем прижалось тело этой женщины, прямо-таки втиснулось в объятия. Она положила мне на плечи свои тонкие руки и крепко обняла за шею. Я вздрогнул. Женщина была совсем миниатюрной. Она почти прижималась губами к моему уху, и я ощущал на своей щеке ее ледяное дыхание. Я окончательно растерялся.
– Пожалуйста, обними меня, – вновь раздался ее голос.
Когда я услышал эти слова, в меня будто бес вселился: хоть мозг и продолжал сопротивляться, руки перестали подчиняться его приказам и послушно обняли талию женщины. Хуже всего было то, что я на ощупь понял: женщина была совершенно обнаженной, кожа у нее ледяная и на удивление гладкая. Это открытие так обескуражило меня, что кровь невольно прилила к лицу.
К тому моменту губы незнакомки уже переместились на мой подбородок и пару раз клюнули его, словно намекая, что их хозяйка хочет поцелуя. Абсолютно утратив над собой контроль, я уже собрался опустить голову и поцеловать ее, как вдруг Молчун направил луч фонаря прямо мне в лицо. Когда я увидел, что именно сжимаю в объятиях, у меня все волосы на теле встали дыбом от ужаса.