– Да кто знает, что у тебя там в башке творится? – воскликнул я. – Не хочешь – не говори. И вообще, позволь напомнить, что мы сейчас находимся в критической ситуации, так что давай обойдемся без твоего балабольства.

– Не надо так нервничать, – миролюбиво произнес Толстяк, – то, что я хочу сказать, имеет прямое отношение к нашей ситуации. Ты разве не слышал, что Братец сказал? Проход-врата в Небесный дворец вел наверх, а в камере, где стоял макет, были еще и очень высокие потолки. Если сложить высоту коридора и высоту потолков, получится не меньше десяти с лишним метров. Сам подумай: насколько глубоко залегает эта гробница? Уверен, потолок той камеры – самая высокая точка всего захоронения. Если хотим выбраться, начинать нужно оттуда!

От его слов у меня на душе мигом посветлело, и я принялся прикидывать в уме высоту. Когда я только оказался в подводном тоннеле, что вел в гробницу, мой глубиномер уже показывал глубину тринадцать метров. Теперь же мы стояли на дне бассейна, который был еще на десять с лишним метров глубже. Выходило, что мы находились на глубине от двадцати до тридцати метров под водой, и напрашивался вывод, что Толстяк прав: потолок камеры, где стоит макет Небесного дворца, от морского дна отделяет даже меньше десятка метров. А ведь сам я, слушая историю Молчуна, вообще не обратил внимания на эту деталь. Теперь я невольно взглянул на Толстяка другими глазами. Пусть этот парень и выглядел полным увальнем, голову на плечах имел, и в будущем, похоже, не стоит от него ничего скрывать.

– Тут Толстяк дело говорит, – признал я, обращаясь к своим спутникам. – Впрочем, нам эта информация все равно пока без надобности. С голыми руками мы на десятиметровый потолок не вскарабкаемся, а если и выйдет, как мы будем без инструмента пробивать несколько слоев кирпичной кладки? Мне кажется, нам сперва стоит пойти поискать какие-нибудь подходящие погребальные предметы из металла и тогда уже поскорее претворить в жизнь наш план с дырой в потолке. Будем и дальше копаться – точно пропустим отлив.

Несмотря на свои слова, в душе я был совсем не уверен, что у нас что-то получится, потому что вся погребальная утварь, которая попадалась нам по пути, была либо каменной, либо фарфоровой – ни одного металлического предмета. Честно говоря, это слегка противоречило заведенным порядкам, и я смутно подозревал, что отсутствие металлических предметов тоже входило в изначальный замысел хозяина гробницы. Все, что нам оставалось, – направиться в задний зал и надеяться, что там мы хоть что-то найдем. Если же и там ничего не окажется, то Небеса, видно, жаждут моей гибели.

Выслушав мои мысли, Толстяк хохотнул и ответил:

– Об этом я тоже подумал. В углах той огромной камеры вроде как стояли бронзовые зеркала с позолоченными иероглифами «счастье», не помнишь? Ты же антиквариатом промышляешь, думаю, тебе известно, как такие зеркала выглядят. Мы просто снимем у них ножки, а они бронзовые, тяжеленные, вполне сойдут за молотки.

Когда Толстяк о них упомянул, я вспомнил, что как-то перепродавал похожую штуку, но все-таки не вполне ясно помнил, как эти зеркала выглядят. Однако тон Толстяка звучал уверенно – было не похоже, что он несет чепуху, лишь бы убедить меня, и от этого осознания стало намного спокойнее.

– Ладно, тогда отправимся туда, – согласился я. – Но время не ждет, так что идем прямо сейчас. Только вот еще что: пообещай, что, когда мы окажемся в той камере, ты ничего не будешь трогать, ни за что на свете и ни при каких обстоятельствах. Вся подводная гробница нашпигована ловушками, а нам с вами на свете еще жить и жить, так что не надо оставлять нас тут навечно ради пары побрякушек какого-то мертвеца!

Толстяк немедленно кивнул и торжественно поклялся не трогать ничего, кроме кирпичей. Боясь, что он не расстанется с намерением выковырять «лучистые жемчужины» из потолка, я еще несколько раз в разной форме потребовал держать руки при себе, пока Толстяк наконец раздраженно не велел мне отстать от него. Затем мы втроем еще раз обсудили детали планировки той камеры, возможные опасности и меры, которые помогут с ними справиться. После этого мы, согласно договоренности, сначала отыскали «врата в Небесный дворец», а потом цепочкой протиснулись в узкий проход – Толстяк впереди, Молчун сзади, а я, зажатый между ними, шел посередине.

Слушать подробный рассказ Молчуна об этом тоннеле – одно, а самому в него попасть – совсем другое. Поначалу я не испытывал ничего особенного, чувствовал себя так, будто иду по знаменитой улочке Шипи, самой узкой в Ситане[81]: ну, узкий проход, подумаешь!.. Однако какое-то время спустя, когда и сзади, и спереди осталась лишь безграничная темнота, меня постепенно охватила паника. Темноты я не боялся. Самой жуткой была полная тишина кругом. Так как на нас все еще были ласты, наши ноги громко шлепали, и эти звуки в узком длинном тоннеле звучали крайне причудливо – как будто за нами следом топал какой-то монстр. Толстяка же с его дубовой психикой волновала совсем другая проблема: тоннель был чересчур узким для его телес, и передвигаться ему было очень неудобно.

– Не знаю, кому пришло в голову выстроить этот проход, но он явно имел что-то против нас, толстяков, – недовольно бубнил он всю дорогу. – Вот почему, скажите на милость, проход к Небесным вратам так безобразно выглядит? Да если на Небесах все дороги такие, нечего и надеяться, что Майтрейя[82] когда-нибудь к нам спустится.

– Вряд ли дело в дискриминации толстяков. Думаю, у него были свои причины спроектировать тоннель именно таким, – заметил я. – Все-таки захоронение располагается на борту корабля, и у его масштабов должны быть свои пределы. Чтобы как следует похвастаться своим Небесным дворцом и отгрохать для его макета гигантскую камеру, ему явно пришлось экономить на остальных камерах и залах. И вообще, «опорожнители чаш» исстари были низкорослыми и худющими. Кто бы мог подумать, что однажды таким займется толстяк вроде тебя.

Толстяк от моих слов страшно возгордился и ответил:

– Во-во, за все века среди нашего брата – «искателя сокровищ» я, господин Толстяк, в области фигуры, как и в остальном, впрочем, всегда буду номером один. Кстати говоря, и что, что я толстый, на мою ловкость это же ничуть не влияет, верно? Это называется… Ай!

Посреди фразы Толстяк внезапно застыл на месте. Он попытался двинуться, но ничего не вышло: его широкие плечи намертво уперлись в каменные стены тоннеля. Поняв, что он банально застрял, я расхохотался:

– Ну что, довыпендривался? Вот тебе и мгновенная карма!

Толстяк снова попытался сдвинуться с места, и, когда у него опять ничего не вышло, он с недоумением произнес:

– Эй, дружище У, а ну не смейся. Что-то тут неладно. Еще минуту назад я без проблем шел вперед, чего вдруг застрял-то?

Я огляделся по сторонам и заключил:

– Кажется, в этом тоннеле везде разная ширина. Наверное, возле входа он немного шире, а дальше постепенно сужается. Попробуй отступить назад, может, получится вылезти?

Толстяк поерзал объемистой задницей, и ему с усилием удалось сдвинуться на пару шагов в обратную сторону, но ничего особенно не изменилось.

– Не-не, дело явно не в этом, – сказал он, – проход совершенно точно стал у́же, чем раньше. По-моему, со стенками происходит что-то не то. Боюсь, дело дрянь.

Всю дорогу я просто сосредоточенно шел вперед и абсолютно не обращал внимания на стены. После замечания Толстяка мне тоже сразу показалось, что тоннель стал у́же. Когда я для проверки уперся ладонями в стены, меня тотчас накрыло зловещее предчувствие. Я ойкнул и воскликнул:

– О нет! Кажется, стены сдвигаются!

Молчун ощупал стены следом за мной и кивнул:

– Да, так и есть. Скорее бежим назад и попробуем заново!

Это вам не шутки, подумал я, да если нас сдавит этими стенами, мы в три лепешки превратимся!

Я мигом повернулся и со всех ног помчался обратно ко входу в тоннель. Глядя, как мы с Молчуном сломя голову бежим прочь, Толстяк торопливым рывком высвободился и заорал нам вслед:

– Эй, меня подождите, только о себе думаете!

Я в жизни так быстро не бегал. Удирал так, что пятки сверкали, вкладывал в ноги всю силу, что у меня была. К моменту, когда я добежал до выхода, стены уже сдвинулись довольно сильно, и даже мне приходилось продвигаться дальше бочком. Толстяку было еще хуже: он и вовсе мог протиснуться дальше только по-крабьи. Протянув руку к створке потайной двери, Молчун пару раз толкнул ее, а потом вдруг выругался, резко обернулся и сказал мне:

– Кто-то заклинил петли снаружи!

Услышав это, Толстяк весь посерел и крикнул:

– Дурацкие Небесные врата! Нам крышка! Быстрее придумайте что-нибудь, иначе дружно тут с вами, братаны, и преставимся!

От ужаса у меня едва сердечный приступ не случился. Наблюдать за тем, как стены медленно-медленно сдвигаются, было страшнее самой смерти. Ну и что дельного можно было придумать за секунды? В такой ситуации нас могло спасти разве что чудо.

– Да что тут придумаешь? – воскликнул я. – Побежали вперед! Может, еще сумеем спастись, если побежим быстро!

Но Молчун схватил меня за руку и покачал головой:

– Чтобы добежать до конца, нужно минимум минут десять, а у нас их нет. Попробуем наверх!

Он уперся ногами в стены и резво полез по ним вверх. Когда я поднял голову, увидел лишь такую же темноту – никаких признаков того, что там просторнее, чем внизу. Я не знал, имело ли смысл лезть наверх, но это все же было лучше, чем торчать в проходе, дожидаясь смерти, поэтому я окликнул Толстяка, и мы вместе начали карабкаться по стенам.

Лезть вверх в сужающемся тоннеле было так же просто, как идти по нему ногами, и за несколько минут мы успели взобраться больше чем на десяток метров от пола.

– А у Братца котелок-то варит! – с деланым восторгом воскликнул Толстяк. – Теперь перед тем, как стать лепешками, мы сможем спрыгнуть с высоты и убиться сами, избежать, так сказать, лишних мучений!

Я даже не сразу понял, говорил ли Толстяк с сарказмом или правда этому радовался. Как услышал про лепешки, меня тут же замутило. Какая мерзкая смерть! Наверное, прежде чем умереть, еще успеешь услышать, как разрывается от давления твой собственный череп. При таком раскладе я бы скорее действительно предпочел разбиться насмерть, чем оказаться заживо раздавленным между двух стен.

Тут откуда-то сверху послышался крик Молчуна:

– Без паники, время еще есть! Помните тоннель расхитителей под днищем того гроба?

– Помним, конечно! – отозвался Толстяк. – Но при чем тут он?

Однако он почти сразу воскликнул:

– А-а! – будто его озарило, и сам продолжил: – Я понял! Ты хочешь сказать, что нам нужно поучиться у того парня не терять силу духа и не сдаваться до последнего, да?

– Нет, – отрезал Молчун. – В мире нет таких расхитителей, которые при наличии внутри гробницы других проходов стали бы копать тоннели из одной камеры в другую. Этот ход существует лишь по одной причине: тот человек столкнулся с какой-то опасной ситуацией, и ему пришлось проделать тоннель, чтобы спастись.

Я тут же понял, к чему он ведет. Мое сердце дрогнуло от радости, и я сказал:

– То есть ты имеешь в виду, что тот, кто прокопал тоннель, был вынужден прокопать его, потому что оказался в том же положении, что и мы?

Теперь я понял, почему Молчун предложил лезть наверх, и не мог не восхититься его сметливым умом. Как полпрохода, так и обе стены были сделаны из камня, и проделать в них дыру можно было разве что взрывчаткой. Единственным местом, где была возможность продолбить ход, оставался невидимый снизу потолок.

За беседой мы успели добраться до самого верха, где уперлись в слой серого кирпича. Я постучал по нему, и моя душа запела от счастья: как мы и предполагали, кирпич оказался пустотелым, и проделать в кладке дыру с помощью какого-нибудь инструмента было проще простого. Однако, как я ни оглядывался по сторонам, никакой дыры нигде не видел, только темноту.

– Зараза! – произнес Толстяк. – Ты говорил, что проход довольно длинный. Что, если он пробил лаз где-нибудь на том конце?

– Оказавшись в такой ситуации, любой сначала побежит к выходу. И, лишь когда поймет, что он заблокирован, будет вынужден пробивать себе путь наружу, так что ход точно где-то поблизости, – резонно заметил Молчун. – А если окажется, что он все-таки пробил его где-то в другом месте, что ж, останется только сдаться.

Его слова звучали весьма убедительно, мы с Толстяком кивнули и, взбодрившись, принялись искать в потолке дыру. Мне и Молчуну еще было нормально: пока мы были повернуты боком, между стеной и животом, как и между спиной и стеной, еще можно было просунуть кулак. А вот для Толстяка уже почти не осталось места, и он мог двигаться в щели, только изо всех сил втянув живот. Видя, как он нервничает, я попытался успокоить его тем, что жир обладает очень высоким коэффициентом сжимаемости, и, пока стена не доберется до костей, ничего криминального не случится. Толстяк аж позеленел от злости, махнул рукой и велел мне перестать нести чушь.

Мы исследовали потолок от самого начала прохода на десять с лишним метров вглубь, но так ничего и не нашли. Ползти по горизонтали было сложнее, чем лезть вверх, и уходило на это гораздо больше сил. Ноги уже здорово ослабли, и пару раз я едва не свалился вниз. Я понимал, что, когда стены сдвинутся еще теснее, колено будет уже не согнуть и двигаться станет еще тяжелее.

Впереди была только кромешная тьма, и я понятия не имел, где мог находиться вход в расхитительский лаз. Если Толстяк был прав и дыра где-то там, на другом конце прохода, то я даже не знаю, как смогу встретить свою ужасную смерть.

Предполагал бы, что все так обернется, лучше бы дал себя загрызть морской обезьяне, и то было бы повеселее. «Цзунцзы», призраки и прочие чудища считаются очень страшными, но сейчас я бы охотнее встретился с десятком «цзунцзы», чем оказался раздавлен насмерть без малейшей возможности спастись.

В тот миг Молчун вдруг направил на меня луч своего фонаря и дал знак приблизиться. Мы с Толстяком невольно обрадовались, решили, что он наконец нашел дыру в потолке, и стремительно сползлись к нему. Однако стоило нам поднять головы, как мы опешили: на кладке прямо над нами виднелась строчка кровавых иероглифов.

«У Саньсин погубил меня. Не найду покоя и после смерти. Се Ляньхуань».

Сердце тревожно сжалось. Но ведь мы не в каком-нибудь пафосном романе про боевые искусства, подумал я и спросил:

– Это… что это значит? Кто это написал? Почему он утверждает, что третий дядя его погубил?

– Се Ляньхуань тоже был членом археологической экспедиции, – объяснил Молчун, – это его тело нашли на рифе, а у него в руке – бронзовую змеебровую рыбу.

– А-а-а, – протянул я, чувствуя, что в голове снова воцаряется хаос.

Молчун легонько подтолкнул меня со словами:

– Раз он успел оставить здесь надпись, это значит, что его не раздавило. Лаз точно где-то рядом. Сейчас нет времени думать, что он хотел сказать, нужно скорее ползти вперед.

Пока я полз за ним следом, внезапно вспомнил, почему имя Се Ляньхуаня показалось мне таким знакомым. Кажется, я как-то слышал его от своего деда.