До этого момента все мое внимание было сосредоточено на гробе, и на вазу я совсем не смотрел. Едва она покатилась в нашу сторону, я резво отступил на пару шагов назад. Пару оборотов спустя ваза резко изменила направление и покатилась в сторону прохода, который вел в коридор. Со звоном ударившись о каменный косяк, она наконец остановилась.

Мы начали потрясенно переглядываться. Неужели Толстяк оказался прав и внутри действительно сидит «цзунцзы»?

Пару мгновений мы стояли неподвижно, никак не решаясь подойти ближе. Толстяк, понизив голос, произнес:

– Товарищи, с этой вазой и впрямь что-то неладно. Может, перехватим инициативу и нападем первыми, всадим в эту штуку пару гарпунов, а?

Я, естественно, предложение не одобрил и тихо отозвался:

– Не вздумай! Надо сначала выяснить, что это такое, а потом уже решать, что делать.

Сказал я так, во-первых, потому, что уже успел оценить вазу и знал: этот предмет из бело-голубого фарфора эпохи Мин или Юань чрезвычайно ценен, да еще такой огромный, – в мире их осталось совсем немного, а если Толстяк начнет стрелять, все перебьет. А во-вторых, мы не знали, что именно притаилось внутри: если правда «цзунцзы», значит, придется драться, а я еще под водой потратил почти все свои силы и убежать бы точно не смог.

Кроме того, мы находились внутри древнего захоронения на глубине десяти с лишним метров под морским дном, и никто не знал, на сколько нам хватит здешнего воздуха. Если будем слишком долго торчать на одном месте, ничего хорошего точно не будет. Выбрать между движением вперед и отступлением было очень трудно – выбор всегда давался мне тяжело, и я аж весь вспотел от напряжения.

Видя мою нерешительность, Толстяк заявил:

– Мы не можем стопроцентно утверждать, что там именно «цзунцзы». Эта камера соединена с морем, поэтому в вазу мог заползти, например, краб или какой-нибудь морской омар. Чем стоять здесь и самим себя пугать, лучше подойти и собственными глазами взглянуть, что там.

Но А-Нин покачала головой:

– Наша задача – попасть в главный зал. Давайте не будем больше тратить время. Я предлагаю не трогать вазу и поискать какой-нибудь другой путь.

Идея показалась мне здравой, и я еще разок тщательно оглядел камеру, но, к сожалению, сколько бы я ее ни разглядывал, в ней не было ни других дверей, ни хоть какой-то дыры, через которую мы могли бы пролезть.

Толстяк не выдержал:

– Тут уж либо убирать вазу с прохода, либо надевать баллоны и возвращаться, других нет путей. Но я вам сразу скажу: раз мы сюда добрались, я, Толстяк Ван, не позволю какому-то горшку себя запугать!

Я взглянул на А-Нин и по выражению ее лица понял, что она тоже настроена решительно. Чжан-лысан же как воды в рот набрал, и понять, что он там себе думал, было нереально. Все трое воззрились на меня, будто спрашивали моего мнения.

Но у меня никакого четкого мнения не было. Разумеется, безрассудно бросаться вперед было не самой лучшей идеей, но и Толстяк прав: бо́льшую часть ужасов внутри гробниц расхитители придумывали себе сами.

Поймав взгляд А-Нин, я невольно смягчился и произнес:

– Ладно, давайте будем справляться с проблемами по мере их возникновения. Если обойдется, то и хорошо, а если эта штука начнет портить нам жизнь – так у нас у всех есть ружья, бояться нечего!

Толстяк одобрительно похлопал меня по плечу. Я вскинул свое ружье, снял с предохранителя и прицелился в вазу. С Толстяком в авангарде мы вчетвером осторожно двинулись к двери. Я не очень-то боялся, просто немного нервничал, а вдобавок ужасно прел в своем гидрокостюме и из-за этого чувствовал себя очень некомфортно.

В миг, когда Толстяк уже почти смог заглянуть внутрь вазы, она вдруг звякнула и стремительно крутанулась на месте. Кровь тут же прилила к голове, и я едва не выстрелил.

Толстяк отскочил на пару шагов и жестом велел нам не двигаться. Ваза вновь зашевелилась: на этот раз прокатилась по дуге и с рокотом унеслась куда-то во тьму коридора. Мы еще долго прислушивались к тому, как ваза катится по полу, пока она наконец со звоном не ударилась обо что-то вдалеке, и все стихло.

Мы немедленно перешагнули порог следом и оказались в кромешной темноте. Включив фонарик, я увидел прямой, с облицованными белым мрамором стенами коридор, в котором было абсолютно пусто, только по полу примерно через каждый метр тянулись две канавки с чашами для ламп. На другом конце виднелась парадная дверь, справа и слева от нее находилось еще по одной двери поменьше. То есть в общей сложности их было три, и все распахнуты – судя по всему, кто-то через них уже проходил. Фарфоровая ваза неподвижно застыла у левой маленькой двери.

На этот раз я действительно удивился. Ваза вела себя так, будто показывала нам дорогу, разве что «идите за мной» не говорила. Такое поведение выглядело совершенно осмысленным. Неужели внутри не «цзунцзы», а какой-нибудь дух?

Я покосился на Чжана-лысана, но не понял, боится он или просто нервничает, поэтому взял и высказал свою догадку. Толстяку мои рассуждения показались убедительными. Он невольно ахнул и сказал:

– А ведь и правда звучит логично! Мне тоже показалось, что эта штука катилась вперед с определенной целью, как шар для боулинга.

Я только усмехнулся про себя.

Видя, что я не уверен, как стоит поступить дальше, Толстяк добавил:

– Тогда давайте не будем здесь дальше топтаться, пойдем за вазой и посмотрим, чего оно от нас хочет. Если все равно помирать, так хотя бы попытаемся что-то сделать.

Все согласно кивнули.

Толстяк похлопал меня по плечу и сказал:

– В таких голых каменных коридорах всегда есть какие-нибудь ловушки. Дружище У, не посмотришь, чисто ли тут?

Я и сам понимал, что это задача как раз для меня, поэтому кивнул и направил луч фонаря на пол, который был выложен маленькими плитками. Весьма вероятно, что где-то здесь скрывалась ловушка с самострелами. Меня посетила мысль, что если третий дядя уже побывал здесь, то все ловушки – при условии их наличия – он наверняка или сломал, или заставил сработать вхолостую. Но что, если нет? Это здорово добавит хлопот. Напомнив спутникам о необходимости быть внимательнее, я поправил рюкзак за спиной и первым пошел вперед.

Самый лучший способ обезопасить себя от ловушек – передвигаться ползком или вдоль стен, но в этом коридоре у стен пролегали осветительные канавки, внутри которых царила кромешная тьма, и мы, не зная, что там, могли идти только по краю. Я велел всем уделять особое внимание ощущениям под ногами, но на самом деле сам понятия не имел, что именно должно насторожить. Здесь имела значение любая мелочь: и с какой скоростью ты ставишь ногу, и с какой силой давишь на плиту. Но знание об этом могло прийти только с опытом, которого у меня не было и взяться не могло, так что чем дальше я шел, тем явственнее чувствовал, как меня охватывает паника.

В сильном волнении я сделал чуть больше десятка шагов и весь покрылся холодной испариной. Остальные, видя, как я переживаю, тоже невольно занервничали.

– Да, похоже, труд сапера не так уж легок, – подметил Толстяк. – Эй, юный товарищ, если ты устал, может, остановимся и передохне́м?

Не имея никакого желания с ним препираться, я рявкнул:

– Тихо! Если я отвлекусь, нам всем крышка.

Я едва успел договорить, когда пол у меня под ногами внезапно дрогнул. Обернувшись, я поймал полный паники взгляд А-Нин, у которой под ногой только что просела одна из плиток.

Я только грустно вздохнул и подумал: ну все, вот и конец. И чего мне так не везет? Пока я морально готовился к тому, что сейчас меня утыкает стрелами и я стану похож на ежа, в воздухе раздался свист, и болт самострела пролетел прямо у уха А-Нин. Прежде чем я успел что-то сообразить, в нее полетела вторая стрела, на этот раз в грудь. Взгляд А-Нин вдруг неуловимо изменился: она в мгновение ока развернулась и, выбросив вперед руку, поймала стрелу прямо в воздухе. Все это произошло за доли секунды – я не видел даже ее тени.

Ловкость и мастерство девушки поразили меня до глубины души, но времени на удивление и восхищение не было. Чувствуя, как заходил ходуном пол у меня под ногами, я торопливо закричал:

– Пригнитесь! Здесь потайные самострелы!

В меня уже летело больше десятка стрел, и я поспешно пригнул голову, уклоняясь от одной из них. В тот самый момент краем глаза я заметил, как из фарфоровой вазы выбралось нечто, с головы до ног заросшее белой шерстью, и стремительно юркнуло в левую дверь. Я хотел было крикнуть, но мою грудь вдруг пронзило болью. Опустив голову, я понял, что в какой-то момент в меня успели вонзиться сразу две стрелы и их наконечники, судя по всему, вошли под кожу на два-три цуня[70].