Трупный воск обычно образовывается только на трупах, которые были либо утоплены в воде, либо захоронены в очень влажной почве, и на самом деле это не что иное, как сгустившийся жир, смешанный со всякими минеральными веществами из организма.

Проследив глазами за цепочкой следов, я обнаружил, что они тянутся куда-то в угол камеры, за одну из больших фарфоровых ваз с драконами. Сердце в груди беспокойно бухнуло.

В народе говорят: «Янь-ван не такой жуткий, как демоны-малютки». Неужели тут водится малолетний «цзунцзы»?

– Гляди, – обратился я к Толстяку, – следы ведут только в одну сторону и обрываются. Может…

Но Толстяк взмахом руки прервал меня на полуслове. Я повернул голову и успел заметить, что та огромная ваза вдруг покачнулась сама по себе.

– Эта штука все еще прячется там, – тихо проговорил Толстяк.

Чжан-лысан к тому моменту снял половину снаряжения, но, услышав слова Толстяка, решил пока не снимать пояс и все остальное. Он с баллоном в руке подошел ближе и спросил:

– Какая штука?

Толстяку при одном взгляде на Чжана-лысана стало тошно, и он раздраженно бросил:

– «Цзунцзы»!

– Цзунцзы? – опешил тот. – Цзясинские, от фирмы «Уфанчжай»?

Толстяк только покачал головой и отвернулся.

– Ты уверен? – уточнил я. – Я никогда не видел таких маленьких «цзунцзы».

– Я не уверен, – ответил Толстяк. – Но вне зависимости от того, «цзунцзы» это или нет, нам надо подойти и проверить, иначе это может плохо кончиться, и я не смогу со спокойной душой «опорожнять чашу».

С этими словами он вскинул ружье и махнул мне рукой. Да не хочу я туда идти, подумал я, и замотал головой.

Толстяк вздохнул и позвал вместо меня Чжана-лысана. Тот, оказавшись внутри гробницы, был невероятно взволнован и тут же, подражая Толстяку, двинулся в сторону вазы в попытке зажать спрятавшееся существо в клещи.

Пусть я и боялся, выглядеть трусом в глазах А-Нин не хотелось, поэтому я притворился, что тоже иду, а сам начал красться позади Чжана-лысана, осторожно вытягивая шею.

Мы подбирались очень медленно и ужасно боялись, что в следующий миг что-нибудь выскочит оттуда и бросится на нас. Толстяк направил в угол луч фонарика, но фарфоровая ваза была такой огромной, что за ней ничего не было видно. Затем он потыкал в вазу дулом ружья. Мне стало смешно, потому что он вел себя так же, как я, когда в детстве ловил хорька. Ткнув в вазу пять или шесть раз, Толстяк прислушался, понял, что никакого шевеления в углу нет, и, наконец, собравшись с духом, подошел вплотную. Заглянув за вазу, он с досадой цокнул языком:

– Я чуть не помер от нервов, а здесь только какой-то пустой деревянный ящик.

Мы тоже подошли. Ящик оказался детским гробом размером с футляр для скрипки и был украшен резным изображением двух фениксов. Крышка лежала рядом на полу. Белое днище гроба прекрасно сохранилось, но тела внутри не было, так что немудрено, что Толстяк принял этот гроб за обычный ящик.

– Это не ящик, а гроб, – поправил я.

Толстяк не до конца поверил, но мгновенно сообразил, что это означает, и уточнил:

– Хочешь сказать, что это – гроб того малютки «цзунцзы»?

Я кивнул и продолжил внимательно осматривать гроб. По бокам в его стенках я нашел несколько отверстий, из которых до самого пола тянулись темные дорожки. Создавалось впечатление, что ранее из них вытекала какая-то жидкость. Кажется, я видел записи о чем-то похожем в дневнике моего деда.

Толстяк поводил по гробу и вокруг лучом фонарика, а потом с сожалением вздохнул:

– По виду этого гробика сразу понятно, что на теле у ребеночка болтается немало славных вещиц. Жаль, что мы не знаем, куда делся труп, а то, может, если на него хорошенько надавить, изнутри выскочит пара жемчужин.

Я согласно закивал. В гробы к детям, которые умерли своей смертью либо были захоронены вместе с хозяином гробницы, всегда клали множество ценностей и бо́льшую часть надевали прямо на труп. В животах у тех, кого хоронили вместе со старшими, почти всегда можно было найти бесценные жемчужины, призванные защитить тела от гниения.

Мы обшарили все кругом в поисках тела ребенка, перевернули камеру вверх дном, но не нашли и клочка кожи. Видимо, наши предшественники захватили его с собой вместе с остальным награбленным добром.

Не желая мириться с таким исходом, Толстяк решил вернуться к гробу и еще раз его перетряхнуть, но я был уверен, что так делать не следует, и остановил его:

– Этот гроб не такой, как другие. Он явно предназначен не только для того, чтобы просто положить в него труп. Лучше не трогай.

– Так ведь там нет трупа, чего бояться-то? – засмеялся Толстяк. – Или ты боишься, что гроб подпрыгнет и укусит меня?

– Мы сюда не за «товаром» пришли, – напомнила А-Нин. – Давайте не будем тратить время впустую, а лучше поскорее пойдем в главную камеру и выполним нашу миссию.

Толстяк понял, что был неправ, поэтому подчинился. Сперва мы собрали и аккуратно сложили все водолазное снаряжение. Надев рюкзак, Толстяк взглянул на меня, и его губы дернулись, будто он хотел что-то сказать, но ему было неловко говорить это вслух.

Я вздохнул и прикрикнул на него:

– Хочешь что-то сказать – говори прямо! В чем дело?

– Как думаете, маленький «цзунцзы» случайно не мог забраться внутрь вазы? – предположил Толстяк.

Я бросил взгляд в сторону вазы, о которой он говорил, и у меня екнуло сердце. Такая вероятность и впрямь существовала.

Толстяк, слегка покраснев, продолжил:

– Я недавно слышал какой-то звук со стороны той вазы – кажется, он шел прямо изнутри нее. Но я подумал, что «цзунцзы» все-таки не мышь, вряд ли стал бы прятаться в посуде, поэтому решил, что мне послышалось. Сейчас я об этом просто так сказал, без задней мысли.

Я прекрасно понимал, что он до сих пор трясется над гипотетическими драгоценностями на трупе, и хотел было как-нибудь иронично ему ответить, но тут та самая огромная ваза со стуком упала на пол. Я замер, не веря, что Толстяк мог оказаться прав.

Мы все молчали, напряженно наблюдая за вазой, которая сперва несколько раз крутанулась на месте, а затем, гулко перекатываясь по полу, двинулась прямо к нам.