– Наше следующее задание будет в районе Усигомэ. Там убили уже нескольких женщин за шестьдесят и видели детей, похожих на тени. Вероятно, так свидетели описали духов с фонариками.

– Гм-гм… Однако ж Усигомэ не ближний свет…

– Хозяйка велела отправляться заранее, но в Праздник любования луной взять выходной, конечно же, не получится. Поэтому дело назначено на послезавтра.

– Вот оно как. Не каждый сдюжит, помимо защиты Эдо и убийства демонов, еще и службу ойран! Мое почтение.

– Женщин, которые могут стать следующими жертвами, осталось всего четыре, и мы собираемся патрулировать территории у их домов. Вы будете в центре ждать сигнала свистком. По этому знаку собираемся в одной точке.

– О-о-о! А Дзёкити умен. Мое почте…

– Никакого почтения, – отрезала Рури. – Кома, кто мне обещал, что не будет являться в рабочие часы? Ты позабыл? У нас тут важный разговор, сгинь!

Исполнив дневные обязанности, ойран вернулась в свою гостиную. Там же кружком собрались остальные истребители зла, и вместе с ними восседал серый комаину. Гондзо неловко улыбнулся.

– Из-извините, ойран, но одна почтенная матушка принесла к святилищу Кайун-Инари эти анкоро-моти[29], и, зная твой ненасытный желудок, я решил тебя порадовать.

– Человеческим. Языком. Сказано. Не приноси их просто так, а оставляй уж внизу в качестве подарка. Нельзя просто так сюда вваливаться. Все понял? Не слышу! – злопыхала Рури.

В Ёсиваре тут и там были разбросаны небольшие святилища. Возле главных ворот – Ёситоку-Инари и четыре по сторонам света: Эномото-Инари на севере, Акаси-Инари на востоке, Кайун-Инари на западе и Куросукэ-Инари на юге. Местные обитатели глубоко чтили эти святыни, и дома грудились именно вокруг них.

Дух комаину Кома по очереди ночевал во всех пяти и частенько заглядывал к Рури. В святилищах почитали Инари, а значит, и лис, поэтому ойран не раз предупреждала, что прихожане в таком месте не ожидают увидеть комаину, однако Кома оставался к ее предостережениям глух.

– Постойте! Да это же новинка из «Исэ Такэмура»! Та самая, с камышевковыми бобами, ты все попробовать хотела! – заметил старший из близнецов, разглядев надпись на обертке.

– Не сердись так, – примирительно попросил младший. – Кома тебя явно порадовать хотел, вот и принес гостинец. Кстати, можно мне тоже одну штучку?

– Да вам просто сладостей охота! Кома, зря ты все это затеял. Я, конечно, ценю твою заботу, но бабушку жалко. К тому же ты мало того что ночуешь у Инари без спроса, так теперь еще и подношения воруешь. Вышвырнут тебя оттуда – от меня сочувствия не жди.

Дух каждый раз приносил из святилищ какие-нибудь угощения. И чем пуще злилась Рури, тем боязливее он поджимал каменный хвостик.

– У-у-у… Мне там так же спокойно и привольно спится, как в родных залах Канда-Мёдзина. Если и оттуда прогонят, снова стану бесприютным странником…

Гондзо ободряюще похлопал понурого духа по голове, уже успев незаметно сцапать одно из пирожных. Глядь – и близнецы от него не отстали!

– Ну довольно, ойран, Кома усвоил урок и раскаивается. Ты же так больше не будешь?

– Никак нет. Тебя, помнится, зовут Гондзо? Благодарю. Вовек не забуду твою доброту.

– Все, довольно нюни распускать, – сдалась Рури, устав от того, что все держат ее за злодейку, и потерла нос.

– Гм?

Хвост Комы так и вилял от ласк, которыми его осыпали Гондзо и близнецы, но тут он навострил уши и обернулся к окну. Снаружи затрещали колотушки, вот только совсем не так, как обычно; загудела веселая толпа. Начиналось важнейшее торжество позднего лета – Нивака. В Ёсивару, обычно закрытую для женщин, стекались даже эдоски, которым билеты на торжество служили пропуском через главные ворота.

Ниваку проводили в ясные дни месяца хадзуки – праздник словно создали, чтобы привлекать толпы. Танцевали, услаждая взоры гостей, девушки из числа музыкантов, балагуры исполняли свою версию кёгэна[30]. Артисты в львиных масках, какубэй-дзиси, обещали позабавить публику акробатическими номерами, весело переливались трели флейты, и гремели барабаны. По всему району возили богато украшенные платформы: то проедут семь богов счастья на корабле сокровищ, то пять придворных дам, то еще кто.

Но в этом году больше всего взглядов привлекала вовсе не музыкальная процессия, насчитывавшая четыре сотни участников, а платформа, на которой выступали артисты театра «Цубаки-дза».

Кома запрыгнул на подоконник, привлеченный радостным гулом:

– О, вот какова ты, Нивака! Многолюдна и весела… Пожалуй, и мне стоит взглянуть!

– Эй! Кома, а ну стой!

Девушка попыталась поймать цукумогами за хвост, но тот уклонился и был таков – только и смотри, как он скачет все дальше по крышам. Заметив, что один из зевак в толпе вот-вот обернется к ее окну, Рури поспешно пригнулась.

– Видал? Там что-то наверху пролетело!

– «Что-то» – это что?

– Да как будто щенок…

– Не дури. Кошка, наверно! И вообще, не зевай, они уже почти тут!

Ойран поморщилась:

– Паршиво. Доведет он меня до беды…

К счастью, все внимание прохожих поглотил праздник, но стоило кому-то собственными глазами увидеть ожившего комаину, и вся Ёсивара поднялась бы на уши.

– Если начнется шум, будем говорить, что это не комаину, а здоровенный хин…[31] Хотя лучше бы, конечно, сцапать его, пока другим не попался.

Она поспешно поднялась на ноги, раздраженно развязала пояс и, сбросив накидку, осталась в одном хитоэ[32]. Затем вытащила из комода лиловый платок окосо-дзукин.

– Рури, ты за ним? Мы с тобой! – вызвался Эйдзиро, торопливо проглатывая остатки пирожного.

– Нет. Вам, близнецы, хозяин поручил гору работы. Гон, ты как?

– Простите, надо готовиться к вечерним заказам на кухне…

Раз уж он отказал, оставалось, поджав губы, повернуться к Дзёкити. Прежде Рури в первую очередь за помощью бежала именно к нему, но в последнее время ей совершенно не нравилось оставаться с ним наедине. Тот же, нимало не смущенный, поднялся на ноги со словами:

– Можете на меня рассчитывать. Я не вправе отпускать вас в одиночку в такую толпу.

Рури украдкой вздохнула и, не питая никаких надежд, отправилась на поиски вместе со слугой.

«Куроба-я» располагался в Первом квартале Эдомати, и сейчас там яблоку было негде упасть. Волнами перекатывалось кокетливое щебетание красавиц. На Рури, укрытую платком, в давке никто и внимания не обратил. Однако они с Дзёкити шли против общего движения, и их то и дело разделяло. В раздражении девушка буркнула:

– Пройти невозможно!

– Ойран, за мной, – тихо позвал слуга и протянул ей руку.

И тут толпа взорвалась оглушительным ревом. Рури обернулась, и ее взору предстала платформа, на которой везли артистов. На ней сколотили целых два помоста, один над другим: нижний – для музыкантов, верхний – для актеров. Там разошлись по краям фальшивые придворные дамы и служанки. И вдруг в центре точно рассеялась дымка, и перед публикой предстал еще один оннагата.

У Рури свело скулы. Прекраснейший оннагата Поднебесной, Сонодзё, был облачен в хитоэ с кленовыми листьями, подхваченными потоком, и длиннохвостыми петухами с великолепным оперением. Прическу украшали роскошные шпильки с цветами сливы. Настоящая благородная барышня химэ.

– «Сарасина-химэ»… любимая пьеса… отца…

– Ойран? – окликнул Дзёкити, заметив, что спутница застыла как вкопанная.

Девушка сама не заметила, как все крепче и крепче сжимала руку слуги. Сейчас Рури не видела никого, кроме Сонодзё, словно ее глаза пришили к нему.

Пьесу «Неистовый танец Сарасины под сенью алых кленов» написал и поставил предыдущий глава труппы Соэмон, другие театры ее не играли. В ней рассказывалось, как полководец Тайра-но Корэмоти отправился любоваться кленовыми листьями на гору Тогакуси и там ему встретилась благородная дама. Она наливает ему саке, а после угощения Корэмоти выражает желание посмотреть танец химэ, и Сарасина, смущаясь, исполняет его. Движения женщины прекрасны, вот только Сарасина оказывается горной ведьмой, которая, усыпив бдительность Корэмоти, бросается на него.

Прежде подобную пьесу играли в Но, однако труппам кабуки запрещалось копировать репертуар благородного театра. К счастью, одному влиятельному даймё[33] пришлась по сердцу задумка Соэмона, и он взял пьесу под свое покровительство. Так «Неистовый танец Сарасины» стал коронным спектаклем «Цубаки-дза», а роль химэ – знаковой для Сонодзё. При жизни Соэмон очень хвалил сына за то, с каким призрачным очарованием тот исполняет танец своей героини.

Перед ликующими зеваками Сонодзё прикрыл лицо кипарисовым веером, из-за которого бросил на зрителей пленительный взгляд, а с первыми звуками музыки начал танец. Запели певцы на помосте:

Высится вдоль тракта Синано слава горы Тогакуси —

Окраплёны дождями, пестрят парчовые листья…

И подол великолепного хитоэ, и веер – каждая деталь подчинилась власти Сонодзё. Стоило ему возвести глаза к небу, и точно солнце озаряло его, а когда он опускал очи долу, словно веял прохладный ветер. Зрителям казалось, будто весь мир не более чем декорация к прекрасному танцу.

Среди завороженной публики только у Рури побежала рябь по сердцу. Когда мелодия переменилась, она отвернулась от платформы:

– Идем, Дзё. Ему вот-вот переоблачаться в ведьму. Это самая эффектная часть спектакля, и толпа сойдет с ума.

– Д-да, конечно… – отозвался Дзёкити.

Слова ойран точно пробудили его ото сна. В голове мелькнуло, что прекрасный оннагата и есть тот самый злодей, продавший Рури в Ёсивару. Лицо девушки скрывалось за платком, и слуга не мог различить, какие чувства на нем отразились. Он ничего не стал говорить и, отделившись от толпы, проследовал за ней. Не успели они далеко отбежать, как со стороны подмостков донесся рев, от которого чуть не заложило уши.

– Куда этот паршивец делся? Не доищешься! – проворчала Рури, оглядываясь по сторонам.

Здесь, в безлюдном проулке, не было музыкантов, только несколько артистов в звериных масках смешили редких прохожих. В поисках Комы истребители зла добрались до дальнего края Ёсивары. Похоже, оживший комаину пока никого не напугал и переполоха не устроил.

Вглядываясь в узкий просвет между крыш, Дзёкити покачал головой:

– И тут нет. Пойду к Эномото-Инари.

– Хорошо. А я прогуляюсь вдоль охагуро-добу.

Они разделились, и Рури зашагала мимо бедных чайных домиков вдоль рва, окружающего квартал.

– Вот дурацкая собака! Пока он никому не попался на глаза, но ведь так же нельзя! Забыл, что цукумогами для всего мира нечисть? Еще раз поймаю – точно пару ласковых скажу!

Навстречу девушке перестали попадаться люди, и она вволю бубнила себе под нос, не забывая заглядывать в каждый проулок. И тут увидела впереди серый хвост.

– Попался!

Кома обернулся на знакомый голос, а завидев, как ойран клокочет от гнева, сам весь задрожал, только от ужаса.

– Ойран, ты меня пугаешь! – воскликнул он и бросился наутек.

– А ну стоять! Вернись, и я тебя прощу!

– Не верю-ю-ю!

В азарте погони Рури очутилась в самом сердце лабиринта из домиков.

Вдруг из тени высунулись руки, которые схватили ойран и заткнули ей рот, а затем потащили в темноту. Крик, сорвавшийся с губ, никто не услышал.

– Ойран?.. – удивился Кома и залаял.

Рури не сразу сообразила, что происходит, но тут же принялась вырываться. Когда она воткнула локоть в бок неизвестному, он ее отпустил. Окосо-дзукин упал на землю.

– Смотрю, все так же сильна! – усмехнулись за ее спиной, и девушка обернулась.

Сзади стояла женщина в лисьей маске и синем хаори[34] с узором из ярких красно-белых раскрытых зонтов. Незнакомка отличалась внушительным ростом и ясным чарующим голосом. С первого же слова Рури застыла, словно ледяная глыба. Прежде чем она пришла в себя, ее окликнул Дзёкити:

– Ойран, наконец-то я вас нашел! В Эномото его тоже не оказа…

Тут он увидел лающего Кому и остолбеневшего командира. Почувствовав неладное, слуга остановился и уставился на женщину в лисьей маске.

– Ойран, кто это?

Рури не ответила. Она сдвинула брови, плотно сжатые губы дрожали.

Незнакомка подняла руки к шнурку на затылке.

– Прошу прощения, и в мыслях не было никого пугать, – сказала она, убирая маску с лица.

Дзёкити ахнул, увидев, кто под ней скрывался.

– Вы… Сонодзё?

Прекрасный оннагата изящно перевел взгляд на Рури. Сияющие алым гримом губы изогнулись в улыбке, красивые и умные глаза прищурились. От правильного лица актера было невозможно глаз оторвать.

– Давно не виделись, Мидзуна. Как тебя там нынче зовут? Рури-ойран?

Сонодзё внимательно изучил ее с ног до головы.

– Чудесный костюм. Он подчеркивает твою красоту.

Рури, все еще не пришедшая в себя от неожиданной встречи с забытым родственником, наконец раскрыла рот.

– А ты какого демона тут забыл? Как смеешь со мной разговаривать? – разозлилась она, и сам воздух вокруг нее будто затрещал искрами.

Кома больше не лаял, а вместо этого бочком приблизился к ойран.

– Публику пока развлекают остальные актеры. Столько людей собралось посмотреть на танец Сарасины-химэ, и вот я замечаю среди зрителей тебя. Глазам своим не поверил и решил…

– Проваливай сейчас же! Что тебе еще-то от меня надо? – прорычала Рури.

Сонодзё сохранял видимую невозмутимость, но на лице все же отразилась печаль.

– Тысяча рё в миру осталась все той же тысячей рё и на блаженной земле Ёсивары… Поразительно…

– Какая еще тысяча рё?.. – не удержался от вопроса Дзёкити.

– Как, она не рассказывала? Дорогой мой, на самом деле эту девочку зовут Мидзуна. Когда ее принесло Оокавой, она ничего не помнила, кроме своего имени.

Рури ее прозвал Кобэй, а настоящее имя от всех скрыли.

Глядя на слугу, Сонодзё тихо добавил:

– Впрочем, ее знали еще и как… Сосукэ. Слыхал о таком?

Поначалу Дзёкити нахмурился, но, когда до него дошел смысл сказанных слов, он округлил глаза. Оннагата, не отрывая взгляда от слуги, легко кивнул:

– Да-да. Она тот самый актер за тысячу рё.

– Не может быть…

Никто даже не догадывался. Рури всегда говорила, что в театре просто бегала по мелким поручениям.

– Но ведь женщинам запрещено играть в театре. Правительственным указом!

Такой закон ввели, чтобы не подрывать нравственность. Дзёкити совершенно не верилось, что знаменитая ойран могла прежде выступать в труппе, состоящей из одних мужчин.

– Наш отец Соэмон был человеком странным. Когда Мидзуне исполнилось всего десять, он вдруг предложил ей сыграть татияку. Не более чем в шутку, но выступление покорило публику. Отступать стало некуда, и ее пришлось объявить вторым сыном главы труппы.

– Второй сын Соэмона, Сосукэ… Так ведь он скоропостижно скончался четыре года назад! – возразил Дзёкити и чуть не прикусил язык.

Рури продали в Ёсивару как раз тогда же – в одно время с мнимой смертью актера.

– Ойран, это правда? – потребовал ответа слуга.

Девушка же сидела, взглядом уткнувшись в землю. У нее на лбу вздулись вены. Это молчание оказалось красноречивее любых слов, и молодой человек умолк.

Так вот почему ей с лету давались любые премудрости профессии: она успела побывать на сцене. И даже умела фехтовать благодаря знанию основ актерского мастерства, что пригодилось на тайной службе.

Дзёкити вновь обратился к Сонодзё:

– Зачем же вы отдали ее в Ёсивару? Она ведь ваша сестра.

На лице слуги читался тихий гнев. Пусть Сонодзё и оставлял впечатление утонченного красавца, но как у него поднялась рука продать в бордель близкого человека? Дзёкити твердо решил добиться извинения для своего командира.

– Ах, я знал, что ты все-таки злишься, Мидзуна. Я искал тебя как раз для того, чтобы попросить прощения. До сего дня я трусил, однако теперь… Прости. Мне очень жаль, – сказал он дрожащим голосом, на сей раз не пленительно-женским, а настоящим, мужским, будто искренне раскаивался.

Дзёкити от такой неожиданной перемены растерялся. Рури подняла голову и хмуро уставилась на брата. Казалось, Сонодзё терзают невысказанные слова. Переведя взгляд с брата на сестру, Кома тихонько чихнул. Даже нечисть почуяла неладное.

– Тогда я погряз в азарте, – наконец признался актер. – Мне казалось, игры делают меня настоящим мужчиной, и не успел оглянуться, как оказался в долгах как в шелках. С меня постоянно требовали денег, а под конец стали угрожать, что сожгут театр… Когда умер отец, ты так красиво скорбела о нем, и в мое сердце вселился злой дух. Я понял, что не могу поступить иначе.

Красная тушь, которой были подведены глаза Сонодзё, потекла. От пленительной красоты оннагаты не осталось и следа: перед Рури лил слезы обычный слабый актер.

И девушка, и слуга застыли как громом пораженные. Приняв их молчание за гнев, Сонодзё слабо покачал головой:

– Знаю, ты не хочешь слышать оправданий. Мою вину уже ничем не искупить. Сам не понимаю, что на меня нашло. Господин Сакаи тоже чуть меня не пришиб.

– Что еще за господин Сакаи? – уточнил Дзёкити, и актер шмыгнул носом:

– Завсегдатай в «Цубаки-дза». Его зовут Тададзанэ.

– Сакаи Тададзанэ! Да ведь он даймё, который значится даже в сводных списках высших лиц! – поразился слуга.

Мужчина владел ни много ни мало ханом[35] Химэдзи в провинции Харима, имея доход в сто пятьдесят тысяч коку. Выше уже не подняться!

– Да. Именно с его поддержкой мы организовали спектакль, который сегодня показывали публике. Узнав по случайности, что Сосукэ на самом деле девица, он познакомился с Мидзуной, и они полюбили друг друга. А из-за меня им больше никогда не…

– Довольно, – сипло прервали его.

– Мидзуна…

– Ты уже достаточно разболтал. Я не собираюсь выслушивать извинения, чтобы облегчить тебе совесть. Прочь с моих глаз, и чтоб больше я тебя не видела.

На лице Рури не осталось гнева, только пустота, и Сонодзё уронил голову. Он ушел к ближайшему переулку и лишь раз обернулся напоследок. Девушка глядела в пустоту, и актер молча удалился в сторону гудящей толпы.

– Все это… правда? – тихо спросил Дзёкити, когда Сонодзё исчез.

Рури опустила глаза к земле:

– Вырастивший меня отец научил, как выступать на сцене и как жить по-человечески. Он был бедовым папашей, зато его сердце полнилось добродетелью. Жаль, не научил тому же Сонодзё.

Ей вспомнились дни, проведенные в «Цубаки-дза», и все зло, что причинил ей брат. Рури зажмурилась, и Кома на нее опасливо покосился.

– Я всегда недолюбливала Сонодзё, но, когда он продал меня в Ёсивару, окончательно возненавидела. Я считала, что ненавижу его до глубины души. Однако…

Дзёкити молчал, не в силах прервать ее слабый голос. Алые губы ойран и ее прекрасные руки дрожали, будто вторя раненому сердцу.