Шедевр Анжелы «Пришествие Христа» наконец оказался в Лондоне, где сделался объектом всеобщего восхищения и причиной раздора – иными словами, дал тему для дискуссий. Как раз когда великое полотно доставили в британскую столицу, в одном из ее самых жалких пригородов прошла невиданная доселе брачная церемония. Обитали в этом пригороде беднейшие из бедных – те, кто трудится с зари до ночи за гроши, которых едва хватает, чтобы оплачивать пропитание и убогий кров. Именно этот пригород Обри Ли числил среди своих «центров», именно там приобрел просторное деревянное строение, служившее складом для поврежденных механизмов, таких как локомотивы и железнодорожные вагоны, а также для разнородного хлама, что копится в доках и на машинных дворах. Вмещал этот сарай до четырех тысяч человек, стоящих тесной толпой; когда сделка была оформлена, Обри ликовал, как если бы вся Европа собрала для него деньги на строительство собора. Он нанял рабочих, чтобы починили протекшую крышу и сделали над землей прочный дощатый настил; затем маляры выкрасили стены внутри коричневой краской, под цвет дубовой коры, а плотники смастерили длинные ряды скамей. У поперечной стены был сколочен подиум, где стояло простое, без затей, Распятие высотой в двенадцать – пятнадцать футов, тоже деревянное. Другой отделки не было: стены остались голыми, полы – непокрытыми; мягкой обивки скамей тоже не предполагалось. Никто не пускал подписной лист, чтобы купить и обустроить этот сарай; никто не обходил паству с тарелочкой для пожертвований, но, когда Обри Ли объявил, что намерен сделать «обращение», количество желающих его послушать изрядно превысило количество мест на скамьях. Воскресное утро выдалось морозным, солнце ярко светило сквозь небольшие окна, застекленные самым обычным стеклом, когда Обри прошел сквозь плотную, горящую нетерпением толпу кое-как одетых, изнуренных работой, но жаждущих истины мужчин и женщин. За руку он вел Сильви, свою прелестную жену, одетую в белое. Они поднялись на подиум и встали к людям лицом. Вслед за Обри и Сильви шел кардинал Бонпре – не один, а с Мануэлем. Добрый Феликс был облачен в будничную сутану, ни единой деталью одежды не выдавал он своего высокого положения в Церкви, но его высокая худощавая фигура, тонкое вдумчивое лицо и почтенные лета внушали немое восхищение и почтение. Люди понятия не имели ни о злоключениях этого человека, ни о кознях Церкви, к которой он принадлежал. Они видели в Бонпре только друга Обри Ли – того, кто был их учителем, кого они боготворили. Мануэля же и вовсе не заметили; лишь когда он занял место возле Распятия и оттуда, с возвышения, стал смотреть на множество запрокинутых лиц, кое-кто обратил на него внимание. Послушать Обри Ли собрались все обитатели пригорода, ведь он приглашал их «быть свидетелями на его свадьбе»; возбуждение достигло апогея, когда Сильви, покрытая фатой, по знаку Обри послушно встала рядом с кардиналом, слева от Распятия, к которому хрупкий Мануэль прислонился с непосредственностью ребенка, занявшего наиболее естественную позу без оглядки на окружающих. Когда стих гул приглушенных голосов и наступила относительная тишина, Обри, сделав шаг вперед от Распятия, заговорил чистым и звучным голосом, ласкающим уши и укрепляющим сердца.

– Друзья мои! Вас здесь несколько тысяч, и вы все приглашены, чтобы быть свидетелями священнейшего события в моей земной жизни – моей свадьбы! По законам этого государства, а также по законам Америки, где я родился, брак уже заключен и вступил в силу; но религиозной церемонии пока не было между мною и той, которую я с гордостью и благодарностью называю «жена моя». Однако такая церемония необходима, и я решил провести ее здесь, с вами, ибо вы внимали мне столько раз! Будьте же свидетелями клятвы верности и любви, которую я намерен произнести пред лицом Господа! Здесь, как видите, нет священника ни одной конфессии, есть только кардинал, принадлежащий к Римско-католической церкви, но он – мой гость и мой друг и не будет распоряжаться церемонией. Одно лишь Распятие находится перед вами – символ христианской веры; для меня Распятие означает, что данные нынче обеты не могут быть нарушены ни в этом мире, ни в мире грядущем! Нет нужды говорить, что и брак мой не будет похож на браки в современной Англии. Весь мир ныне полон кощунства, но одно из худших проявлений его есть деградация святости брачных уз. Я говорю о преступном безразличии, с каким священник призывает благодать Господню на союз между мужчиной и женщиной, заведомо и категорически друг для друга не подходящих, брошенных друг к другу не любовью, но лишь суетным желанием укрепить свое общественное и финансовое положение. Я насмотрелся на такие браки, а также на отвратительные, а порой и трагические исходы богохульных сих союзов. Мне известно о случаях, когда мужчина – закоренелый негодяй худшего сорта, ведущий жизнь столь развратную, что и говорить о ней неловко, – принимается как подходящий жених для юной невинной девушки, вчерашней пансионерки. Причина? Извольте: герцогский или графский титул. Все ради денег! Все – ради того, чтобы возвыситься и иметь право хвастаться перед соседями! И все поздравляют наивную бедняжку, навек связанную с подлецом, с распутником, не ведающим стеснения, в своей похоти сущим скотом, однако владеющим миллионами! Неопытное создание считается достойным зависти, в то время как, если уж говорить честно, лучше бы невесте было лечь в могилу. Все молитвы и пожелания на таком венчании не имеют отношения к истинной вере – это самое настоящее богохульство! Пастор, произнося над женихом и невестой традиционное «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» [317], повинен в худшем святотатстве, чем если бы попрал ногами хлеб и вино Христова Причастия! Брак много больше чем единство плоти, брак должен быть союзом двух душ. Это – самые священные узы из всех, что знает человечество. Ибо из любви, которая создала эти узы, родится новая жизнь, а быть ей благой или дурной зависит от того, с какими чувствами венчались отец и мать. Сказано: «Грехи отцов падут на детей» [318]; а первым, самым страшным грехом является плотская связь без духовной любви. Такая связь – разновидность животной похоти, а от одной только похоти не может произойти ничего хорошего и возвышенного. Но мы созданы не как «животные, кои сгинут», даром что материалисты с сенсуалистами упоенно приравнивают нас к животным – разумеется, чтобы иметь оправдание для своего развратного образа жизни. На нашей планете доминируем мы, люди; животные в нашей власти и подчиняются нам, а не наоборот. Значит, положение наше – главенствующее; так не будем же пренебрегать им, опускаясь даже ниже уровня животных! Быком, козлом и кабаном движет одно только инстинктивное стремление продолжать свой род. Но мы – о, мы облечены куда как важной миссией! Заключив брачный союз, мы становимся ответственными не только за рождение нового поколения, но обязаны также печься еще и о разуме, сердце, а главное – о Душе! Если мы сочетались браком во грехе, во грехе родятся и наши дети. Если брак заключен ради положения в обществе, из тщеславия, из слепой похоти и даже просто в угоду обычаям, дети будут зачаты уже с этими пороками и станут проклятием для мира. Таинство брака должно совершаться лишь в том случае, если есть любовь, причем в своей чистейшей, преданнейшей, возвышенной форме. Такая любовь изначально готова к превратностям судьбы – она их выдержит; такая любовь найдет счастье в труде и страдании за того, кого превозносит; для такой любви болезнь, печаль и бедность не являются препятствиями, если цела вера!

Обри взял паузу. Рябь легчайшего ропота прошла по залу, но и только. Сильви замерла – грациозная, как нимфа, в белом облаке фаты; кардинал Бонпре смотрел на Обри своими ясными голубыми глазами, полными восторженного внимания; Мануэль по-прежнему стоял, прислонившись к Распятию, и казался погруженным в чудесные грезы.

– Мне бы хотелось, – продолжал Обри с нарастающим пылом и страстью, – объяснить, что я разумею под целостностью веры. Это есть наивысшая форма любви и краеугольный камень дружбы. Вера не оставляет места ни подозрениям, ни спорам, не дает повода для ссор. Обручальное кольцо – ее символ. Если речь не идет о браке, вера – единственный принцип, благодаря которому человек стал цивилизованным и достиг нравственных высот. Пока мы сомневаемся в существовании Бога и настороженно относимся к ближним своим, коррупция властвует в делах, а государства сотрясаются войнами. Тот, кто дает нам повод усомниться в его честности, кто вынуждает нас признать, что в мире есть мошенничество, – тот хуже убийцы, пронзающего тело кинжалом, ибо он заражает душу неверием и отбрасывает нас на много шагов назад на нашем пути к Господу. Такой нечестивец вынуждает нас задаться вопросом: а существует ли Бог и если да, то почему Он допускает ложь в сотворенной Им Вселенной? Мы сомневаемся в Боге, только когда сталкиваемся с попранной верой, ибо таковая есть противоестественный феномен в разумном мироустройстве, фальшивая нота в вечной музыке сфер! Божественный закон Вселенной не допускает мошенничества и фальсификации! Солнце неизменно встает по утрам, неважно, в чистом небе или среди туч. Луна появляется в свой черед и серебристыми стопами шествует по небосводу. Звезды движутся по своим орбитам, и настолько точно выверены пути небесных светил, что мы можем вычислить их яркость и расположение через многие годы после того, как нас самих уже не будет на земле. В Природе все четко: весной набухают почки и птицы вьют гнезда, лето – время цветения роз, а осень – срок сбора урожая. Вся система напоминает идеальные часы: стрелки никогда не лгут, механизм боя безошибочно отмеряет время. Щедры Господни дары, и такому явлению, как надтреснутая вера, нет среди них места! Лишь мы, существа, которых Господь создал по Своему образу и подобию и наделил свободной волей, сами рушим веру в Него и в ближних своих. Отсюда и все наши беды, ибо надтреснутая вера никогда не была частью Божественного замысла. Когда мужчина и женщина клянутся пред Господом в верности друг другу до конца дней своих, а потом с легкостью нарушают клятву, из клятвопреступления происходят смущение и хаос, и клятвопреступники до могилы бывают бичуемы всеми возможными пагубами! Ныне, когда войны и слухи о войнах сотрясают сонные души слишком рьяных политиков и государственных деятелей страхом если не за свою страну, то за свое благополучие, мы каждый день узнаем о мужчинах и женщинах, нарушивших брачные обеты так бездумно, словно Бога никогда и не бывало в мире. Мы читаем о принцах, чьи похождения вгоняют мир в краску стыда, о герцогах и графах, которые сквозь пальцы смотрят на измены своих жен, чтобы самим иметь больше свободы. Мы узнаем о важных персонах, которые самым пошлым образом продают своих жен еще более важным персонам за деньги, когда в них большая нужда, или за продвижение по службе. Пока наши юристы денно и нощно выгораживают «шалунов-аристократов» и выпячивают мелкие прегрешения бедных тружеников, Божий закон работает в ином направлении. Судья из плоти и крови может оправдать порочного короля, но для Бога нет различия между королем и обывателем, и наказан будет тот, кто виновен! Христос учил, что предательство – самый страшный из грехов; не зря сказал Он об Иуде: «Лучше бы ему не родиться» [319]. Для изменника и предателя смерть не есть конец – она лишь начало мучений. Сама Природа восстает на того, кому доверяется жизнь любящей женщины и кто рушит эту жизнь; катастрофа ждет такого человека. Мы, зрители грандиозного спектакля под названием «Человеческая жизнь», в мелькании многих сцен можем проглядеть, как бывает наказан злодей и как бывает вознагражден добродетельный человек; но, друзья, дождитесь финала! Прежде чем упадет занавес, мы убедимся, что в Божий замысел не закралась ни единая ошибка, что нет лазейки тому, кто поколебал доверие ребенка. Никто и нигде не вправе поганить душу хотя бы одним-единственным лживым или жестоким словом! И я сегодня стою перед вами, в полной мере осознавая праведность Божьего суда; я прошу вас, друзья, выслушать мои брачные обеты, что будут принесены отнюдь не по какому-либо из известных ритуальных шаблонов. Та, которой я даю свое слово и свою жизнь, в глазах света считается важной особой, ибо владеет материальными богатствами. Но ее капиталы вовсе меня не привлекают, и я предпочел бы, чтобы она была бедна. Однако, обладай она еще большим богатством и большей властью – будь она императрицей со многими вассальными королевствами, а я – беднейшим из ее подданных, – ничто не разрушило бы нашей любви, ничто не разлучило бы нас в этом мире! Любовь, и только любовь скрепляет наш союз, единение мыслей, сердец и духа! Богатство и титул могли бы разделить нас, не будь наша любовь столь велика. Общество рассудит иначе: вы, друзья, можете услышать, что я женюсь ради денег. Но вы-то знаете меня лучше, чем высший свет! В словах, которые я сегодня произнесу, вы уловите искренность, вы удостоверитесь, что я женюсь по любви, а значит, союз будет истинным, защищенным от всех стихий, кроме стихии чистой страсти. Богатство моей жены остается при ней полностью и во всех обстоятельствах, я сам по-прежнему беден – таков, каким впервые появился среди вас и доказал вам, что тяжкий труд – мой давний товарищ. Мое богатство в другом, ибо Господь даровал мне в верные спутницы эту женщину, и я, благодарный, умиленный, призываю вас в свидетели. Ныне, перед вами и перед символом христианской веры, я клянусь хранить верность этой женщине, и только ей одной, пока жив!

Он шагнул к Сильви, взял ее за руку, вывел вперед и снова обратился к своим завороженным слушателям:

– В вашем присутствии, друзья мои, пред Господом и пред Распятием, я объявляю Сильви Эрменсштайн своей женой! Я клянусь посвятить ей всего себя телесно и духовно; клянусь чтить ее превыше всех людей, быть ей верным в мыслях, словах и делах, заботиться о ней в болезни и в здравии, в старости так же, как в молодые годы! Клянусь лелеять ее как высшее благо, дарованное Господом, и преданным ей умереть для этого мира, питая надежду, что Господь в Своей милости дарует мне еще более совершенный союз с нею в мире грядущем! Во имя Христа – аминь!

Тут Сильви откинула фату и обратила к собравшимся лицо, прелестное, как никогда прежде, излучающее любовь и искренность. Люди взирали на нее с изумлением, а когда в тишине зазвенел ее нежный голос, все затаили дыхание.

– В вашем присутствии, друзья мои, пред Господом и пред Распятием, я беру в мужья Обри Ли! Я клянусь посвятить ему всю себя телесно и духовно; клянусь чтить его превыше всех людей, быть ему верной в мыслях, словах и делах, заботиться о нем в болезни и в здравии, в старости так же, как в молодые годы! Клянусь беречь его как высшее благо, дарованное Господом, и преданной ему умереть для этого мира, питая надежду, что Господь в Своей милости дарует мне еще более совершенный союз с ним в мире грядущем! Во имя Христа – аминь!

На этих словах Обри впервые надел золотое обручальное кольцо на пальчик Сильви и произнес:

– Пред всеми вами и пред Господом я надеваю жене моей на руку это кольцо как символ нерушимой веры и преданности! Я отдаю ей свою жизнь; я обещаю оберегать ее от всякого зла, быть ей защитником, трудиться для нее, охранять ее с преданной любовью! Я клянусь ей в верности, и пусть Господь отринет меня, если я нарушу клятву!

И тотчас последовал ответ Сильви – вновь зазвучал ее сладостный голос:

– Пред всеми вами и пред Господом я принимаю это кольцо как символ преданности моего мужа, как знак его любви! Я вверяю ему свою жизнь; я обещаю оберегать честь его имени, быть послушной всем его разумным и справедливым желаниям, поддерживать его в делах, хранить покой и добрую славу его дома, окружать его искренней любовью! Я клянусь ему в верности, и пусть Господь отринет меня, если я нарушу клятву!

Настала глубокая тишина, казалось, люди не смеют даже дышать. И снова заговорил Обри, стоя рядом с Сильви, сжимая ее руку:

– Благодарю вас, друзья мои! Нынешняя брачная церемония необычна, не похожа на церковное венчание, однако я чувствую, что она священна и действительно соединяет жениха и невесту нерушимыми узами. Тысячи глаз были ей свидетелями, тысячи ушей слышали наши клятвы, тысячи сердец постигли, в каком состоянии духа мы совершаем это торжественное таинство. А сейчас я прошу вас вместе с нами преклонить колени и повторять за мной «Молитву взалкавшего сердца» – помните, как мы произносили ее? После молитвы мы разойдемся с миром.

Вся масса народу разом опустилась на колени, и на усталых глазах кардинала Бонпре выступили слезы умиления при виде того, как в едином порыве, движимые искренней привязанностью к Обри Ли, эти люди склонились перед незатейливым Распятием, возле которого уже стояли коленопреклоненные жених и невеста. Лишь Мануэль остался как был, словно его вера в Господа не нуждалась в подпитке молитвой.

Обри, глубоко тронутый осознанием, что все собравшиеся едины с ним в мечте о союзе христиан, начал молиться:

– Господь всемогущий! Исполненный любви, благодатнейший Творец Вселенной! Мы, создания Твои, разделяющие с Тобой дар бессмертия, ныне молим Тебя обратить очи на нас, стоящих здесь на коленях в восторге пред Тобой! Направь свет Духа Святого в наши сердца и души и узнай, нет ли среди нас того, кто скрывает неподобную мысль, или имеет сомнение, или не верует, или отвергает Твою бесконечную доброту! Мы просим Тебя открыть наши грехи и пороки для нас самих, показать нам, что неугодно Тебе, дабы мы могли исправить сии прискорбные недостатки при Твоем милостивом внимании. Дай нам силы и пыл, мудрость и истину, чтобы отыскать путь, который Ты каждому из нас назначил, и следовать этим путем. Если же силы оставят нас, приведи нас к Себе, Господи, через скорби или через радости, через кару или через сострадание; направь нас, дабы мы нашли Тебя, хотя бы ценою многих потерь! Да устремится свет Духа Твоего на тайные мотивы наших сердец и умов, а если у одного из нас сии мотивы окажутся ложны, нечисты, жестоки или продиктованы трусостью, да падет гнев Твой на это заблудшее возлюбленное чадо Твое и да научит сие чадо, будь оно мужеского или женского пола, послушанию и покаянию! Молим Тебя карать нас, когда мы грешим, дабы мы знали, чем прогневали нашего дорогого Отца; а за добрые дела молим тебя о благословении! Сделай нас частью Твоего безупречного замысла, направленного на добро, научи нас следовать Твоей воле ради мира и радости. Сделай наши жизни полезными в этом мире и приведи нас в мир грядущий через телесную смерть! Пусть величие Твоей любви направляет нас, ведет и хранит ныне и вовеки через Христа, Господа нашего. Аминь.

Обри умолк. Много минут длилась глубочайшая тишина; затем, опять же все разом, послушные общему порыву, люди поднялись с колен и дружно затянули гимн, который Обри разучил с ними, когда только начал проповедовать в этом пригороде свои идеи любви и труда.

Финальные восемь строк произвели особенный эффект. С таким чувством пели люди, собравшиеся по зову одного подвижника, дабы подтвердить свою приверженность более Христу, нежели Церкви, что сам бывший сарай стал казаться настоящим произведением архитектуры – храмом, строительство которого потребовало миллионных затрат. Когда гимн был допет до конца, Обри поднял руку. Никто из нескольких тысяч не занял места на скамье – благословение Обри слушали стоя.

– Да пребудет с вами Господь, друзья мои, – в сердцах и жизнях ваших, в каждодневных заботах! Да не омрачит никто из вас, здесь находящихся, Господней славы ни поступком сомнительным, ни даже мыслью недостойной! Я прошу вас помолиться обо мне и о моей возлюбленной жене, которая скоро разделит со мной труды, радости и скорби, дабы мы, создавшие сегодня союз, были полезны вам и всем, кто нуждается в помощи и заботе. Да благословит нас всех Господь именем Христа-Спасителя!

– Аминь! – в один голос грянула толпа.

Поскольку краткая проповедь завершилась, люди стали расходиться. Ни толкотни, ни суеты не создали они, но покинули свои места чинно и тихо, сохраняя благоговейный настрой, и двинулись к дверям стройными рядами. Не было замечено ни перешептываний, ни улыбок, ни кивков, с которыми нарядная паства покидает после мессы модную церковь, ибо эти люди прониклись нынче благоговением и укрепились в чистой вере в Творца, столь необходимой в их земных трудах. У дверей дежурили двое добродушных констеблей. То была излишняя предосторожность – их усилия не понадобились, ведь порядка никто не нарушал и задерживаться ради пустой болтовни не собирался, равно как и сплетничать на ходу. Люди инстинктивно соблюдали дисциплину. Каждого ждали дела и хлопоты, каждый спешил домой. Отдельные члены общины раздобыли цветы, когда узнали, что их друг Обри Ли собирается произнести брачный обет любви и верности при всем народе. Эти люди прошли к подиуму и тихо, без бахвальства, оставили там свои скромные подношения – главным образом фиалки и белые хризантемы, да еще пару роз – то, что смогли купить посреди зимы, урезав собственный скудный рацион. Цветы следовало расценивать как жертвы, и Сильви едва не плакала при виде самоотречения на изможденных лицах бедных женщин, при виде их натруженных, почерневших, до времени покрывшихся морщинами рук, что протягивали ей скромные букетики. Иные клали цветы к ее ногам, и такое смирение было еще трогательнее. Принимая дары, Сильви думала: «Что за чудесная у меня свадьба! И как не похожа она на эти пышные празднества, принятые в высшем свете, на лицемерные поздравления так называемых друзей! Нет, на моей свадьбе не было глупого и постыдного расточительства, ненужных трат на деликатесы и всякую мишуру, из-за которых современное бракосочетание выглядит как парад дамских шляпок». Она, Сильви, дала обет любви и верности перед тысячами тех, кого ее муж спас от язычества и уныния, и добрые пожелания, молитвы этих людей о ее счастье – это свадебные дары, каких за деньги не купишь. Полная умиления и благодарности, смотрела Сильви вслед уходящим, а когда в дверях исчезла последняя группка, сказала своему мужу:

– Давай, Обри, оставим эти цветы здесь, у Распятия, о котором ты так часто говорил своим друзьям. Я чувствую, что тогда они действительно принесут мне благословение.

– Как пожелаешь, любимая, – нежно отвечал Обри. – Благодарю тебя за то, что ты без колебаний согласилась на подобную брачную церемонию перед моими бедными друзьями. Для тебя, Сильви, наверное, это было очень странно. Однако поверь мне: более прочные узы еще никого никогда не связывали! – Обри поцеловал руку Сильви, затем обратился к кардиналу Бонпре, который в печальной и удивленной задумчивости озирал пустое помещение: – Вас я тоже благодарю, дорогой друг! С тех пор как вы в Лондоне, вы кое-что узнали о моей деятельности. Думаю, вы вполне понимаете истинную святость и нерушимость моего брака?

– О да, да, я понимаю! – с расстановкой произнес кардинал Феликс. – И от души желаю, чтобы вы оба хранили верность своим обетам со всей искренностью и серьезностью. Но сердце мое болит – за весь мир! Несколько тысяч тех, кому вы помогаете, кого учите, – капля в море. По вашим словам, эти люди были самую малость лучше язычников, пока вы не появились и не донесли до них истинную суть учения Христа. Что же говорить о миллионах, которые жаждут истины, ибо Церковь так и не сумела открыть ее им? Чем вообще занимались священники почти две тысячи лет, если до сих пор в мире полно неуверенных в существовании Господа?

Тень глубокой душевной боли явилась на лице кардинала, и тотчас Мануэль, который так и стоял у Распятия, шагнул к своему опекуну и замер рядом с ним. Кардинал печально посмотрел на мальчика:

– Ну а ты что думаешь об этой церемонии, дитя мое?

– Я думаю, что, пока она длилась, Учитель пребывал где-то совсем рядом со своими последователями, – тихо отвечал Мануэль. – А еще я думаю, что если бы Он внезапно явился сюда, то не обнаружил бы ни единого спящего!

– Хорошо бы так оно и было! – с жаром молвил Обри. – Только, по-моему, надобно нам признать, что слуги Господа из нас в лучшем случае бесполезные. Мы исполняем Его заветы слово в слово – по крайней мере, стараемся; но слишком часто терпим неудачу. Впрочем, усилия наши искренни. А сейчас не пора ли нам домой, господин кардинал? У вас утомленный вид.

Бонпре тяжко вздохнул:

– Ах, сын мой, это потому, что душа моя надломлена! Мне страшно помыслить о будущем – о том, что уже происходит в христианском мире! Результата я не увижу – просто не доживу, но я грешен тем, что слишком спокойно проводил дни свои. Укрывшись от мира в отдаленном диоцезе, я позабыл о том, что поток жизни слишком ускорился. Мне следовало много раньше начать действовать; боюсь, когда Господь призовет меня, мой отчет о служении Ему будет скуден и жалок. Это тревожит и сердце мое, и совесть!

– Дорогой друг, не корите себя, – заговорила Сильви. – Среди всех слуг Господних вы, несомненно, один из самых преданных!

– Один из самых преданных, который считается одним из менее всего заслуживающих доверия, – молвил Мануэль. – Идемте! И оставим цветы, как пожелала невеста, там, где они лежат – у Распятия, как знак, что новобрачный служит Господу! Идемте, ибо кардинал нуждается в отдыхе.

И они разошлись по домам, точнее по временным жилищам. Обри с женой арендовали на несколько недель квартирку в большом доходном доме здесь же, в пределах нищего пригорода, чтобы Сильви своими глазами увидела, как живут бедняки, и прониклась горестями тех, кто от рождения до смерти не ведает даже самых простых радостей бытия. Сильви предстояло узнать, что дети в подобных кварталах растут среди преступлений, что девочки подвергаются растлению и насилию, не достигнув и тринадцати лет, а представления здешнего народа о Боге сводятся к единственному постулату: Бог есть сущность, карающая дурных и вознаграждающая добродетельных. Неудивительно, что люди, изнуренные беспросветной бедностью, решают для себя так: если в этом мире они лишены стимула быть добродетельными, то будут они дурными, как и все кругом.

Кардинал и Мануэль поселились в такой же квартирке по соседству с Обри и Сильви. Каждый день практически без отдыха они ходили по домам бедняков, принося беспомощным – помощь, отчаявшимся – надежду и сострадание. Всюду, где появлялся Мануэль, словно проглядывало теплое солнце: больные исцелялись, голодные получали пищу, одинокие и осиротевшие – поддержку и ободрение. Люди, знавшие о кардинале Бонпре лишь тот факт, что он является «вроде как пастором», стали с нетерпением ждать кардинальского найденыша, о котором говорили: «Похоже, этот мальчик нас любит». Они жаждали хоть на минуту увидеть его ясное личико, внимательные синие глаза, ласковую улыбку; при Мануэле невозможно было сквернословие, а рыдания стихали сами собой.

Однако тем вечером кардинала Бонпре ждал жестокий удар. Он предчувствовал неприятности, но ведать не ведал, что на него обрушится настоящая беда. Суть проблемы была изложена в «конфиденциальном» письме от монсеньора Моретти. Вот это письмо:

«Господин мой кардинал!

Святейшему отцу стало известно, что Вы не просто покинули Рим, не объявив о своем намерении Ватикану, как обычай и правила этикета должны были бы велеть Вам, но что Вы отправились отнюдь не в свой диоцез, а поехали в Лондон, где стали пособником социалиста и еретика Обри Ли, распространяющего вредоносные идеи среди представителей низших классов, и без того уже дезориентированных. Присовокупим сей прискорбный факт к чудовищному оскорблению, которое святейшему отцу нанес бродяга, находящийся под Вашей опекой и пользующийся Вашей сердечной привязанностью; отрок, чье происхождение Вы не можете открыть нам. Оба проступка, вместе взятые, являются серьезным нарушением правил со стороны такого выдающегося священнослужителя, каким являетесь Вы; они же ввергают святейшего отца в великую скорбь и вынуждают его против воли задаваться вопросом: а имеет ли он право оставить среди слуг Святого Престола того, кто столь явно пренебрегает наставлениями и распоряжениями Его святейшества? Святейший отец также весьма огорчен тем обстоятельством, что картина Вашей племянницы, донны Анжелы Соврани, поименованная “Пришествие Христа”, на коей сама Церковь изображена как вызывающая недовольство Господа нашего, оскверняет души целых наций, ибо выставлена на всеобщее обозрение. Посредством ватиканских органов печати Верховный понтифик уже запретил сию непотребную картину; истинными слугами Церкви будет сделано все возможное для нейтрализации ее пагубного влияния. Однако нельзя забывать, что Ваше преосвященство тесно связаны с тремя прискорбными событиями. Впрочем, за неимением реальных доказательств истинности чуда исцеления, якобы сотворенного Вами в Руане, святейший отец скрепя сердце оставляет сей вопрос открытым. Архиепископ Руанский энергично отрицает честность матери мальчика, предположительно излеченного Вами, и утверждает, что сия женщина уже несколько лет не ходит к мессе и не причащается Святых Даров. Мы готовы признать, что Ваше преосвященство были по неведению и простодушию ввергнуты в мошеннический план, хотя это и не снимает с Вас других обвинений (в частности, отпущения Вами грехов покойному аббату Верньо). Учитывая, однако, безупречную репутацию Вашего преосвященства во все годы служения, а также ваш преклонный возраст и слабеющее здоровье, святейший отец уполномочил меня сообщить, что Вам полностью будут прощены сии печальные ошибки при следующих условиях.

Во-первых, Вы отречетесь от своей племянницы, Анжелы Соврани, и разорвете всякие связи с нею и с ее отцом, князем Соврани.

Во-вторых, Вы прекратите сношения с социалистом Обри Ли и его сожительницей Сильви Эрменсштайн, отлученной от Церкви ее предков.

В-третьих, Вы расстанетесь сей же час и навсегда с мальчиком, который находится под Вашей опекой. Это условие – главнейшее из всех, по мнению святейшего отца.

Как только Вы исполните все три условия, Вам будет дозволено вернуться в свой диоцез и продолжать свою обычную деятельность, пока Вы живы. В случае неисполнения Вами распоряжений Его святейшества, Вы будете лишены кардинальской шляпы, равно как и диоцеза.

С болью в душе излагаю я Вам сии предписания; я бы весьма желал, чтобы монсеньор Джерарди отправился в Лондон и лично передал Вам волю Его святейшества со всей дружеской доброжелательностью. Мне тяжело сообщать Вам об этом, а Вам, я уверен, тяжело будет узнать, что монсеньора Джерарди внезапно постигла опасная лихорадка, которая сделала невозможным для него выполнение обязанностей. Весьма рассчитываю в самом ближайшем времени получить от Вашего преосвященства заверения в готовности покориться отеческому желанию и высочайшему приказу Его святейшества.

Остаюсь, Ваш покорный слуга во Христе,

Кардинал Бонпре прочел письмо раз и другой, лист бумаги выпал из рук его.

– Боже, Боже! Зачем Ты меня оставил? – пробормотал несчастный Бонпре. – Чем я прогневил Тебя в эти несколько месяцев? Что мне делать?

Легкое прикосновение к предплечью заставило кардинала вздрогнуть: перед ним словно вырос Мануэль.

– Почему ты печален, дорогой друг? Ты получил дурные вести?

– Да, дитя мое! Очень, очень дурные! Папа велит мне отказаться от всего, что мне дорого в этом мире! Если бы это было веление Господа нашего Христа, я бы с радостью его исполнил; но ради Церкви я не могу пойти на такое!

– От чего же именно папа велит тебе отказаться? – спросил Мануэль.

– От Анжелы с ее нежной привязанностью ко мне! От дружбы с Обри Ли, этим подвижником, который трудится среди отверженных и неимущих! Но главное – папа велит мне бросить тебя – тебя! Дитя мое, это выше моих сил!

Бонпре простер свои худые морщинистые руки к тонкой отроческой фигурке.

– Это выше моих сил! Я уже стар, я скоро… скоро сойду в могилу; и я люблю тебя! Я нуждаюсь в тебе! Без тебя мир погружен во тьму! Я нашел тебя одиноким, я заботился о тебе, защищал тебя, служил тебе; я не могу расстаться с тобой! – Слезы заблестели в глазах кардинала, покатились по морщинистым щекам. – Я не могу отказаться от последнего утешения! – простонал он жалобно. – Я не могу отринуть тебя!

Ни слова не говоря, мальчик протянул руки к старику, и тот сжал их в своих ладонях, склонил к ним голову. И тотчас умиротворение сошло на него – великое, торжественное спокойствие. Исподлобья взглянул Бонпре на Мануэля и обнаружил свет любви в синих глазах, улыбку на устах.

– Мужайся, дорогой друг! – молвил Мануэль. – Время испытаний – тяжелое время, но скоро все закончится. Ты должен расстаться с Анжелой, однако помни: ей предстоят великие свершения, и любовь у нее будет тоже! Ты должен расстаться с Обри и его женой, но и у них есть дела во имя Господней славы, а кроме того, сами они есть друг у друга! Да, с ними и с Анжелой ты простишься, ибо они не принадлежат тебе и ты не можешь их удерживать. Ну а чтобы сохранить положение в этом мире, тебе надо расстаться и со мной!

– Никогда! – в сильнейшем душевном волнении вскричал Бонпре. – Я не могу! Мир без тебя будет пуст!

Едва он произнес эту последнюю фразу, как она отозвалась в его памяти подобно звону колокола, что разносится над просторной равниной. «Для меня мир пуст!» – именно так сказал Мануэль кардиналу тогда, у запертых дверей руанского собора. Это воспоминание потянуло за собой другое – сон о конце света и роковые слова, изреченные таинственным Голосом: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Однако Бонпре по-прежнему глядел на своего найденыша с откровенной мольбой и почти со страхом.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – мягко произнес Мануэль. – А сейчас тебе нужно отдохнуть хотя бы несколько часов. Имей терпение, дорогой друг, не изводи себя! Расставаться с теми, кого любишь на земле, горько, но иначе нельзя. Анжела молода, а ты стар! У нее есть задача в жизни, а твои труды почти окончены. Ты не в силах помочь Обри Ли – его дела распланированы, путь предначертан. Получается, кроме Церкви, некому тобой распоряжаться; но, кажется, между Церковью и мной ты выбрал меня. Чтобы не разлучаться со мной, ты должен отринуть Церковь. Чтобы жить дальше в лоне Церкви, ты должен сказать «прощай» мне! Но не думай сейчас об этом – поспи, отдохни. Предоставь решать Господу!

Кардинал не сводил глаз со своего питомца.

– Ты ведь не бросишь меня, Мануэль? Ты не уйдешь тайком, дабы избавить меня от затруднений? Проснувшись, я найду тебя здесь, рядом со мной?

– Я никогда не брошу тебя, покуда ты сам об этом не попросишь! – отвечал Мануэль. – Но даже если мне придется уйти далеко-далеко, ты сможешь отправиться со мной. Отдыхай, дорогой друг; отдыхай, истинный слуга Господний! Спи и ни о чем не думай, ни о чем не заботься, пока я не позову тебя!