Та же самая ночь, которая наблюдала над Кампаньей багровое зарево, подобное свету от гигантского погребального костра, разожженного язычниками, стала свидетельницей тайного отъезда кардинала Бонпре с его найденышем. Ни в чем не повинные, они бежали из Рима, как преступники, ибо ватиканские соглядатаи успели оцепить палаццо Соврани и сменялись на своих постах, как заведено у военных. Впрочем, как это нередко случается со слишком изощренными плутами, сии благочестивые шпионы, проявляя истовое рвение, проворонили цель. Убежденные в наивности кардинала Бонпре, они совершенно упустили из виду вероятность того, что этот простодушный человек мог получить предупреждение, а тем более – воспользоваться тайным выходом из палаццо. Однако боковая дверь мастерской Анжелы – та, через которую сбежал Флориан Варильо, та, ключ от которой он швырнул в Тибр, – эта дверь была взломана. Через нее-то и ускользнули кроткий прелат и его юный друг. Под охраной Обри Ли и Сириллона Верньо они добрались до железнодорожного вокзала, не настигнутые ни папской депешей, ни папским посланцем, и сели в поезд, чтобы следовать в Париж, а оттуда уже в Лондон. Когда огромная махина тронулась и пошла сначала еле-еле, затем набрала темп и вскоре исчезла из виду, Обри вздохнул с облегчением, хотя и не абсолютным.

– Слава Богу! – сказал он. – Пока они в безопасности. Англия – свободная страна!

– Неужели? – Сириллон тонко улыбнулся. – А ты в этом уверен? Англия не в состоянии оспаривать власть Ватикана над его же слугами. Ты ведь сам борешься с католицизмом в Великобритании, не так ли?

– Я борюсь не с одним только католицизмом, – отвечал Обри. – Мои враги – все те, кто стремится извратить истинный смысл и посыл христианства. Но, если говорить исключительно о католицизме, нами правит государыня, носящая в числе прочих, менее значимых, гордый титул «Защитница Веры». В данном случае имеется в виду защита Веры от папского вмешательства.

– Вот как? Почему же тогда епископы ее величества угождают Риму? Друг мой, ваша королева пребывает в неведении относительно того, чем заняты в ее владениях папские агенты! Кардинал Бонпре даже в Лондоне будет под юрисдикцией понтифика – совершенно так же, как если бы он остался в Риме. Ему, возможно, удастся отсрочить расставание со своим дорогим приемышем, но в итоге их все-таки разлучат – это неизбежно.

– Не понимаю, почему эта трогательная дружба для Ватикана что кость в горле, – произнес Обри.

Сириллон пожал плечами:

– Кто их там разберет! У официальной Церкви свои причины – в этом сомневаться не приходится. Почему, например, священники хотят предать анафеме Льва Толстого? Но ведь хотят же! Грядут катаклизмы для религиозного мира – особенно на землях великой Британской империи. Проблемы начнутся, как только умрет ваша добрая королева.

– Значит, Сириллон, мы с тобой должны работать! – заключил Обри после недолгого молчания и обнял друга за плечи. – Работать – и не сдаваться! Даже один человек способен горы свернуть – история полна примеров того, как побеждала несгибаемая воля борца-одиночки. Ты, хотя еще совсем молод, уже владеешь вниманием всей Франции; я стараюсь завладеть вниманием Англии. Нас пока только двое, но скоро мы обретем единомышленников. Да, это трудно, это изнурительно, а часто и больно – утверждать Истину, когда вся мировая пресса только и делает, что превозносит ложных богов, продвигает ложные идеи, нахваливает пустые картины и книги, провоцирует людей на слезливые сантименты. Но мы победим, если будем упорны в борьбе и тверды в вере.

– Ты очень храбрый, – сказал Сириллон, в его взгляде были преданность и восхищение. – Но таких, как ты, – единицы. Подавляющее большинство в этом мире – субъекты черствые, вероломные и вдобавок глупые. Очень тяжело продираться через эту глупость, подобную лесной чаще! Да возьми хотя бы картину донны Соврани – многие ли поймут ее посыл?

– Весь Новый Свет поймет, – убежденно сказал Обри. – Для Нового Света картина и написана, а вовсе не для Света Старого. Кстати, картиной уже заинтересовались искусствоведы и критики. Наверняка скоро найдется покупатель.

– Князь Соврани будет рад, – с расстановкой проговорил Сириллон. – А она сама… Ей все равно!

Обри внимательно взглянул на своего друга:

– Ты с ней виделся?

– Да, но только мельком. Я нанес визит в палаццо Соврани, ее отец меня принял. Мы с ним поговорили. По-моему, князь знает, кто ранил его дочь, но, кроме намеков, от него ничего не добьешься. Он показал мне картину. Это истинный шедевр. Я готов был преклонить колени перед этим великим полотном. А из мастерской князь провел меня к донне Анжеле – и перед Нею я упал бы на колени с еще большей готовностью. Но… она изменилась!

– А ты? – осведомился Обри, чуть улыбнувшись.

– Я? Я никогда не изменюсь. Я полюбил ее с первого взгляда, а сейчас люблю еще сильнее. Но я не слепой – я вижу, что сердце ее разбито.

– Рану залечат время и трепетное отношение, – мягко произнес Обри. – Не торопи события.

Сириллон отреагировал выразительнейшим взглядом, и больше об Анжеле они не говорили, ибо поняли друг друга без слов.

Назавтра утром в стенах американского консульства Сильви, графиня Эрменсштайн, стала женой Обри Ли. Брак был заключен в соответствии с гражданским правом. Присутствовали княгиня д’Аграмонт, мадам Бозье и Сириллон Верньо. Когда церемония завершилась, все пятеро поехали в палаццо Соврани. Анжела для такого случая покинула спальню и сошла в мастерскую – лучезарная и хрупкая, как воспетая в поэме дивная Килмени, побывавшая в стране фей и вернувшаяся домой [311]. Правда, бедная Анжела блуждала далеко от Земли Сладостного Забвения, и не для нее был отныне зачарованный сад. Бледная до полупрозрачности, не поднимавшая томных век, Анжела казалась тенью себя самой; по-детски трогательно льнула она к отцу, буквально не отходила от него – и такое поведение вызывало острую жалость у всех, кто наблюдал за нею. Когда вошли новобрачные и трое их друзей, Анжела поднялась им навстречу и отважно улыбнулась, хотя губы ее дрожали.

– Я желаю тебе большого-пребольшого счастья, дорогая! – произнесла Анжела и надела на шею Сильви нитку изумительных жемчужин. – Это ожерелье моей матушки, прими его ради меня!

Сильви молча поцеловала подругу: ее сердце наполнилось таким жгучим состраданием, что она не смогла бы выговорить даже простое «спасибо».

– Нам будет тебя недоставать, – продолжала Анжела. – Не так ли, отец? – Князь Пьетро шагнул к дочери и ласково погладил ее худенькую руку. – Но мы утешимся мыслью, что ты счастлива в Англии. Мы приедем к тебе, как только я достаточно окрепну. Я хочу воссоединиться с дядей и Мануэлем. По Мануэлю я очень скучаю, теперь он и мой отец составляют всю мою жизнь.

Анжела протянула руку Обри, который склонился над ней и почтительно ее поцеловал.

– Вы счастливы теперь, мистер Ли? – спросила Анжела.

– Несказанно счастлив! – отвечал Обри. – Дай-то Бог, скоро будете счастливы и вы, донна Соврани.

Анжела покачала головой, бледная улыбка, трепетавшая в ее глазах и на устах, улетучилась, и личико стало скорбным и жалким.

– Я должна работать, – сказала Анжела. – Труд приносит удовлетворение, хоть и не гарантирует радости. – Взгляд Анжелы скользнул к ее шедевру, к «Пришествию Христа»; картина занимала теперь противоположную от входа стену, словно дополнительно освещая всю мастерскую своим нездешним сиянием. – Да, я должна работать! Боюсь, это полотно никто не купит. Отец был прав. Не следовало за него и браться. – Анжела вздохнула. – Я ошиблась, причем многократно! Какой смысл писать картину с посылом целому миру, если мир все равно не увидит ее?

Князь Пьетро обнял дочь взглядом.

– Стало быть, ты считаешь, что отец твой был прав? Анжела моя, кажется, лучше мне первым признать, что я ошибался! Покупатель уже есть, дело за твоим согласием на продажу.

Анжела побледнела:

– Согласие на продажу? Но кто решил купить мое полотно?

Сильви поспешила обнять подругу.

– Добрую весть твой отец получил сегодня утром, – заговорила она. – Решено было не сообщать тебе об этом, пока мы с Обри не вернемся из консульства. Это сюрприз от новобрачных, Анжела! Вчера твою картину впервые увидели критики и ценители искусства – ты ведь знаешь об этом?

Анжела легким вздохом подтвердила: да, мол, знаю. Ее печальные глаза были полны удивления и тревоги.

– Так вот, среди них оказался один американец… Ах, не смотри так, милая! Я тут совершенно ни при чем! Сейчас ты сама прочтешь письмо, которое получил князь Пьетро, и примешь решение. Но суть в том, Анжела, что в случае твоего согласия картина будет приобретена для музея и ее сможет увидеть весь американский народ.

– Весь американский народ! – повторила Анжела. – Это точно? Ты уверена, Сильви?

– Абсолютно уверена! – торжественным тоном подтвердила Сильви. – Тебе придется попрощаться со своим шедевром, дабы он пересек океан и принес в Новый Свет возвышенное и прекрасное послание. Или ты сама можешь отправиться в Америку вместе со своей картиной – тогда американцам предстанет нечто еще более совершенное, более восхитительное, чем твое полотно. Покупатель предлагает двадцать тысяч фунтов. Тебя ждет слава величайшей художницы современности! Понимаю, тебе трудно проститься со своим творением, но ты поразмыслишь как следует и согласишься.

Сильви рассмеялась от одной только радости за победу своей подруги. Анжела обернулась к князю Пьетро.

– Дорогой отец! – молвила она. – Я приму предложение ради тебя.

Слишком растроганный, чтобы говорить, князь заключил ее в объятия, но, когда почувствовал, как дрожит его дочь, поторопился усадить ее в кресло и сделал знак Сириллону Верньо, который стоял поодаль, в молчании наблюдая за этой сценой.

– Подойдите сюда, развлеките беседой эту милую девочку! – сказал князь. – Хозяйка из нее сегодня никудышная, ей бы следовало заняться новобрачными, а она сама нуждается в заботе.

Сириллон повиновался. Он приблизился к объекту своих мечтаний с благоговейной робостью, уместной для паломника, достигшего наконец места упокоения своей возлюбленной святой. Князь Пьетро хотел вступить в беседу с княгиней д’Аграмонт, но тут вошел лакей и выпалил:

– Монсеньор Джерарди желает видеть кардинала Бонпре!

Настала мертвая тишина. Друзья переглядывались в смущении. Анжела встала, ее взгляд инстинктивно обратился к картине. Целое мгновение никто не представлял, что же делать. Первой взяла себя в руки княгиня д’Аграмонт.

– Анжелу надо увести отсюда, – решительно сказала княгиня. – Она еще слишком слаба для сцен вроде той, что собирается устроить Джерарди, а в том, что он явился именно с таким намерением, сомнений нет. Поручим монсеньора вам, мистер Ли, и вашему другу Ги Гранди.

Княгиня поспешила удалиться вместе с Анжелой, и тотчас по уходе женщин в мастерскую был проведен Джерарди. Произнося формальные приветственные фразы, он окинул взглядом присутствующих, задержавшись чуть долее на Сильви и Обри, и обратился к князю Пьетро.

– Извините за вторжение, князь. У меня срочное дело к кардиналу Бонпре, и я желаю немедленно видеть его.

– Сожалею, монсеньор, однако удовлетворить ваше желание не в моей власти, – церемонно отвечал князь Соврани. – Мой шурин вчера вечером покинул Рим.

– Покинул Рим! Покинул Рим! – воскликнул Джерарди. – Кто дал ему такое позволение?

– А разве оно требовалось? – осведомился Обри, делая шаг вперед.

– Я обращаюсь не к вам, сударь, – вспылил Джерарди. – Я говорю с князем Соврани.

– Князь Соврани наверняка откажется от разговора, – не смутился Обри. – Если бы я раскрыл ему дьявольский план, составленный вами с целью уничтожить славу и честь его дочери, князь Соврани даже на порог вас не пустил бы.

Джерарди застыл на месте, недвижимый, – ходуном ходила только его часто и тяжело дышавшая грудь.

– План? – наконец сумел он произнести. – Да вы умом повредились! Я не имею планов против кого бы то ни было. Моя задача – отстаивать истину и справедливость, и я намерен защитить великого художника – автора этой картины! – Джерарди указал на «Пришествие Христа». – Имя его – Флориан Варильо. Сам он мертв, но память о нем должна жить!

– Мертв! – воскликнул князь Соврани, бросаясь к Джерарди. – Он мертв! Предъявите доказательства, и я пред Господом произнесу хвалу вашему лживому языку, который в кои-то веки изрек столь желанную истину!

Князь Пьетро – живое воплощение праведного гнева, ибо очи его яростно сверкали, а вся рослая фигура дышала угрозой, – надвинулся на Джерарди, и тот невольно стал пятиться.

– Отвечайте! – велел князь. – Уверьте меня, что негодяй, уничтоживший юность и счастье моей дочери, действительно отправился в ад. Если так, я пропою «Laus Deo» в Соборе Святого Петра; я тысячу монет отвалю, лишь бы его мерзкое имя не поминали в молитвах, не оставляя этой гнусной душе надежды вырваться из лап дьявола!

– Князь, вы демонстрируете полное неведение о положении дел, – холодно произнес Джерарди. – В вас говорит гнев, который я счел бы естественным, если бы ваши подозрения были верны. Однако вы заблуждаетесь; о, как вы заблуждаетесь! Бедняга Флориан Варильо много дней провел в траппистском монастыре. До Неаполя он не доехал, срочное дело вынудило его сначала отправиться во Фраскати, на обратном пути он был застигнут страшной новостью об убийстве своей невесты…

– О да, для него это была новость! – мрачно съязвил князь. – Ну еще бы! Конечно, он ничего не знал!

– Вот именно! Откуда он мог знать? – Джерарди взял примирительный тон. – Потрясение ввергло Флориана в лихорадку. В жестоком ознобе, без сознания он был подобран монахами-траппистами, в их обители и находился, ибо они дали приют несчастному путешественнику. Я виделся с ним не далее как вчера.

Джерарди выдержал паузу, никем не нарушенную.

– Сегодня Варильо должен был вернуться в Рим, он дал бы полный отчет о своем отсутствии. Однако нынче ночью в монастыре вспыхнул пожар…

– Хвала Господу! – вставил Соврани.

Ему достался взгляд, исполненный укоризны поистине отеческой.

– Как вы несправедливы, князь, как жестоки! О вас я сокрушаюсь сердцем! Неужели в вашей душе нет места естественным сожалениям о том, что трагическая смерть настигла столь одаренного человека, вдобавок почти принятого вами в семью! Флориан Варильо погиб в муках! Монастырь, как я уже сказал, охватило пламя, но двери почему-то оказались заперты; монахи предполагают, что запер их брат Амбросио, склонный к припадкам. Трагическим итогом стала гибель этого безумца и Варильо; шансов на спасение они не имели.

– Значит, не придется осквернять гильотину, – заметил Соврани. – Ну а вам, монсеньор Джерарди, следовало бы исполнить «Jubilate Deo» [312] по случаю того, что в мире стало одним подлецом меньше, причем подлейшим из подлых.

В интонациях князя, в выражении его лица Джерарди прочел угрозу и засомневался на миг, стоит ли продолжать свою продуманную и отрепетированную ложь. В итоге, собравшись с силами (что было непросто), Джерарди предпринял отважную попытку вернуть себе властный тон.

– Князь, я призываю вас к терпению. Выслушайте меня без гнева. Вы пережили страшное душевное потрясение, но вы не представляете себе, как обстоят дела. По Риму распространился слух, будто бы Флориан Варильо, жених вашей дочери, виновен в нападении на нее; вы поверили этому слуху, но вы ошибаетесь!

– Если так, докажите обратное! – презрительно усмехнулся князь Пьетро. – Попробуйте, разубедите меня!

– Я даю вам слово! – отвечал Джерарди. – Я клянусь также, что вот эту картину – оскорбительную для Церкви и кощунственную по содержанию, но тем не менее являющуюся истинным шедевром – создал тот несчастный, которого вы обвиняете в столь кошмарном преступлении!

– Лжец! – Сириллон Верньо шагнул вперед, встал между князем и священником. – Лжец!

Джерарди смертельно побледнел.

– Кто этот нечестивец? – осведомился он, выпячивая грудь и напуская на себя еще большую надменность. – Он ваш слуга?

– Да, я служу князю, как и всем честным людям! – воскликнул Сириллон. – Я тот, кого с некоторых пор страшится ваша Церковь, – но сам я вас, ее приспешников, не страшусь! Я тот, чье имя уже стоило вам немалых потерь, и это имя – Ги Гранди!

Джерарди оглядел Сириллона с ног до головы и отвернулся с гадливостью, как от пораженного дурною хворью.

– Князь Соврани, я не унижусь до разговора с уличным проповедником вроде этого неотесанного субъекта, который, к моему прискорбию, втерся в ваш дом и злоупотребляет пребыванием в вашем обществе. Я приехал, имея дело к вашему шурину, кардиналу Бонпре; поскольку он покинул Рим, дело это я намерен обсудить с вами, князь; я вынужден просить вас об аудиенции.

– А я вынужден отказать вам, – твердо глядя в глаза Джерарди, отчеканил князь. – Если наедине со мной вам вздумается повторить неслыханную ложь о картине моей дочери, я за себя не ручаюсь. Поверьте, монсеньор, свидетели нужны для вашей же безопасности.

Джерарди с минуту раздумывал, а затем обратился к Сильви.

– Графиня, – начал он, тщательно подбирая слова, – надеюсь, вам лучше, чем мне, удастся донести истину до князя. Флориан Варильо погиб, а я за попытку сообщить о нем истинные факты подвергся в вашем присутствии оскорблениям. Вас я знаю уже много лет, я был дружен с вашим покойным отцом. Я не имею намерения ни огорчать, ни обижать вас – понимаете ли вы это? Я в ваших руках!

Сказавши так, Джерарди буквально напоролся на смелый взгляд графини.

– Монсеньор, вам ответит мой муж, – сказала Сильви. – Ибо я – в его руках!

Джерарди, до этого пергаментно-бледный, побагровел:

– Ваш муж! – Он сделал было пару шагов к графине, всем своим видом выражая угрозу, но вдруг остановился, поскольку перед ним вырос Обри Ли. – Муж, значит! Превосходно! Вы поженились! – Джерарди расхохотался как безумец. – Светский закон сделал вас супругами, но Церковь предает анафеме! Замечательное положение для последней представительницы рода Эрменсштайн! Графиня, своим поступком вы растоптали судьбы своих близких! Я намеревался ради вас помалкивать, но теперь правду узнает весь Рим.

– Под правдой вы разумеете вымысел, удобный папе и кардиналам? – осведомился Обри. – Или, может быть, эту самую вашу правду вы изложили графине Эрменсштайн вчера, в ее же доме?

Джерарди смерил Обри безразличным взглядом.

– С графиней Эрменсштайн я вчера беседовал приватно, если же в комнате находился шпион, пусть шпионом себя и признает. А для Церкви заявления шпионов показаниями не являются.

Обри смертельно побледнел, хотел броситься на Джерарди, но его удержал Сириллон Верньо.

– Терпение! – шепнул он своему другу. – Пусть еще что-нибудь скажет, а потом я сам им займусь!

– Мое слово в Риме – закон, – вещал между тем Джерарди. – Все, что мне будет угодно заявить, подтвердит и ратифицирует величайший представитель земной власти – папа! Я готов поклясться, что эту картину написал Флориан Варильо, и папа этому поверит. Да и кто в здравом уме признает, что это творение женщины? Никто! Вдобавок в этом доме ни один человек не видел Анжелу Соврани за работой именно над этим полотном! Вся история известна мне. Я последним говорил с Флорианом Варильо незадолго до его гибели, и он открыл мне правду. Это он старался ради своей невесты, желая прославить ее имя! Варильо не наносил ей смертельного удара – он не мог это сделать…

– В таком случае следует найти того, кто это сделал! – неожиданно сказал князь Соврани. – Вот в этих ножнах скрывался кинжал, ранивший мою дочь; пусть владелец признает их своей собственностью! – В руке князя вдруг появились кожаные ножны. – Я сам их нашел! Я провел расследование! Я был в доме Варильо, и его лакей подтвердил: ножны принадлежат хозяину. Любовница Варильо сообщила то же самое. Пустяковая вещица, верно, монсеньор? Но уликой она может стать куда как неудобной. Если вы дерзнете обнародовать ложь о моей дочери и ее картине, я пойду в светский суд и заявлю о вашем соучастии в убийстве, хвала Господу неудавшемся. И я очень сомневаюсь, что папа сочтет политически выгодным поддерживать вас, что он расценит такую поддержку как часть национальной дипломатии!

На миг Джерарди опешил. Темные брови сошлись над переносьем, губы плотно сомкнулись, ибо Джерарди подавил яростный возглас. Затем, все еще умудряясь сохранять полную видимость спокойствия, он произнес:

– Вы позволите мне поближе взглянуть на эти ножны – улику, на которой строите свое обвинение?

Князь Соврани, уже уверенный в своей победе, был готов вложить ножны в протянутую руку Джерарди, но молодой Верньо помешал ему:

– Нет, монсеньор, извольте любоваться сим предметом издали! Ваше состояние таково, что вы вполне способны изорвать эти ножны в крошечные клочки, уничтожив ценную улику. Как «слуга» князя Соврани, я обязан оградить его от подобной перспективы.

Джерарди вскинул на Сириллона свои темные глаза, полные ядовитого презрения.

– Стало быть, вы и есть Ги Гранди! – начал он, каждый звук пропитывая ненавистью. – Вы тот самый неуемный социалист, на каждом углу кричащий о своем безбожии? Это вы, подобно дворовой шавке, облаиваете катящуюся колесницу, имя коей – Рим? Вы – ублюдок Верньо…

– Примените лучше этот эпитет к своим детям, живущим во Фраскати! – выкрикнул Сириллон с жаром. – Попробуйте-ка признайте их публично, как мой отец признал меня!

Джерарди отшатнулся, словно от оплеухи; в его лице произошла кардинальная перемена – оно стало бледным, как у человека, которого хватил удар, грозящий параличом. Побелели даже губы. Джерарди задыхался… тщился вымолвить хоть слово; наконец он взмахнул руками, отталкивая невидимого врага. Голова поникла, тело затряслось, будто охваченное внезапной лихорадкой. Князь, Обри и Сильви были потрясены в той же степени: всех троих постигла временная немота. Но вот Джерарди заговорил – медленно, хрипло, с трудом размыкая пересохшие губы:

– Вы меня дискредитировали! Довольны ли вы? – Он сделал пару шагов к Сириллону. – Я вас спрашиваю: вы довольны? Или вы на этом не остановитесь? Неужели вы хотите меня уничтожить? – Непроизвольным жестом он вскинул руки, выражая отчаяние. – Боже! Как я до этого докатился? Я молю о пощаде вас – вас, врага Церкви, которой служу! Я заклинаю вас: молчите! А я… я тоже буду молчать!

Сириллон так и пронзил его взглядом:

– Вы откажетесь от преследования кардинала Бонпре? Вы признаете, что Варильо пытался убить донну Соврани?

Джерарди кивнул.

– Да, ибо мне ничего другого не остается, – отчеканил он и вдруг стиснул кулак и добавил, сверкая глазами: – Однако берегитесь Лоренцо Моретти! Он отберет у кардинала диоцез и разлучит его с мальчиком, который нанес обиду папе. Моретти сейчас убеждает святейшего отца не давать разрешение на брак графине Сильви Эрменсштайн и мистеру Обри Ли, а они… они уже муж и жена! Но ни слова более! Я не в силах говорить… Позвольте мне удалиться… Вы победили. Я дал вам обещание!..

– А какова ему цена, вашему обещанию? – презрительно осведомился молодой Верньо.

– Обычно – ломаный грош! – с горечью отвечал Джерарди. – Но в данном случае – вся моя жизнь! Мое положение! Вы, проклятый Ги Гранди, получили власть надо мной! – Джерарди на этих словах вскинул голову, его лицо выражало страдание пополам с яростью, но, встретив взгляд Сириллона, он вновь съежился, будто ударенный хлыстом, сделал один широкий шаг, очутился у двери – и исчез.

После его ухода молчание царило еще с минуту. Нарушил его Обри Ли:

– Дорогой мой Гранди! Да ты, оказывается, не промах! Как тебе удалось выведать тайну Джерарди?

– Видишь ли, Обри, в Италии действует ячейка христианско-демократической партии, – отвечал Сириллон. – Не забывай, что последователи есть не только у тебя, но и у меня. Мне сообщают обо всем, что делается в Риме; а что касается Доменико Джерарди, за ним уже не первый год идет слежка. Фактами мы располагаем, да вот высказаться удается крайне редко. Если бы Англия узнала о Риме то, что знают Франция, Испания, Италия, она взмолилась бы о новом Кромвеле! И не за горами время, когда Кромвель ей понадобится!