Пока в судьбах людей, так или иначе с ним связанных, происходили всяческие изменения, Флориан Варильо завис между жизнью и смертью. Убежищем ему стал траппистский монастырь в Кампанье – там, где его свалила малярия. Началась она конвульсиями и лихорадкой, продолжилась полным беспамятством, в которое Варильо впал прямо у ног сумрачных, позабытых миром людей. В полночный час трапписты были заняты тем, что рыли могилы для себя самих; сочтя незнакомца уже мертвым или готовым отдать Богу душу, они отнесли его в некое подобие часовни для покойников – холодное, мрачное помещение, где источниками света были серебряные лунные лучи да еще факел в руках одного из монахов. Там, в этом жутком месте, Варильо очнулся; чтобы выйти, сил у него не было, и он принялся стонать и хныкать, как избиваемое дитя. Обнаружив сии признаки жизни, монахи перетащили Варильо в одну из келий. Там спустя многие часы мучительного бреда (Варильо терзали видения, кошмарностью затмевавшие Дантов ад), выдержав сначала полное телесное оцепенение, а затем – яростные конвульсии, попеременно то вопия диким голосом, то лия жалкие слезы, Варильо пришел в себя тихим, ясным днем. Лежал он на убогой кровати в комнате, более похожей на каменный мешок; в окно еле протискивался косой луч света, причем падал он прямо на Распятие (оно помещалось как раз перед глазами Варильо), выхватывая из полумрака окровавленный лик мертвого Иисуса, прибитого к черному кресту. Варильо содрогнулся от этого зрелища, прикрыл глаза и тяжко вздохнул.

– Ишь, усталый какой! – пропищал над ним тонкий высокий голос. – И всегда-то они усталые! Одному только Господу неведома усталость!

Варильо нехотя открыл глаза и обратил их к говорившему. То был монах, лицо его, не старое и не молодое, являло собой необыкновенную комбинацию признаков как старости, так и молодости. Лоб он имел высокий, белый как мрамор, без единой морщины, которая могла бы испортить его гладкость; глубоко посаженные карие глаза выражали недоумение – так глядит потерявшийся голодный ребенок. Щеки были впалые, кожа мертвенного, пергаментного оттенка, обтянув скулы, образовывала вялые брылы, зато по-юношески свежий, четко очерченный рот с приподнятыми уголками ласково улыбался, так что виднелись мелкие, белые, как жемчуг, зубы, такие ровные, что им позавидовала бы не одна светская красавица.

– Одному только Господу неведома усталость! – повторил монах, для убедительности кивнув. – А мы – ты вот да я – быстро утомляемся.

Варильо колебался всего мгновение. Надо, решил он, прикинуться слабым и покорным, чтобы сочувствием и доверием к нему проникся и этот монах, и другие члены братии, которые будут за ним ухаживать. Болезнь отняла у Варильо физические силы, но не коснулась его природной наклонности приспосабливаться для своей выгоды.

– О да, – вздохнул он. – Я так устал и так тяжко болен! Я не знаю, что случилось со мной, не представляю, где нахожусь. Что это за место?

– Обитель мертвых! – отвечал монах. – Сюда приходят те, кто мертв в сердце своем и в душе своей, – те, кто умерщвлен грехами! Здесь они роют себе могилы, страшась, что Господь отыщет их и повергнет во прах прежде, чем они успеют помолиться! Подобно Адаму и его жене, они скрываются «от лица Господа Бога между деревьями рая» [307].

Варильо приподнялся, опираясь на локоть, и в ужасе, смешанном с недоумением, уставился на бледное лицо монаха, на его улыбчивый рот.

– Обитель мертвых! – повторил он. – Но ты ведь живой, и я тоже!

– Ты, может, и живой, а я – нет, – тихо возразил монах. – Я умер давным-давно! Живые называют нас человеками, но сами-то про себя мы знаем, что мы – призраки. В миру наша обитель известна как траппистский монастырь; ты выйдешь из этих стен, если и вправду жив – только придется тебе это доказать! А мы… мы не выйдем никогда, мы мертвы, и нет возврата из могилы!

Больших усилий стоило Варильо сдерживать нервную дрожь и расшифровывать таинственные фразы. Он напряг разум и мало-помалу восстановил последнюю сцену перед беспамятством. Он стоял тогда за воротами массивного здания посреди низменности неподалеку от Рима, известной как Кампанья; он тряс железную ограду, вцепившись в прутья. Так, значит, его занесло к траппистам и уход за ним несут братья-монахи? Будь он в себе, сообрази это раньше, уж он бы такого не допустил. Варильо снова лег и закрыл глаза, словно дремотная слабость одолела его, и стал оценивать свое положение. Что говорят о нем в Риме? Анжела уже похоронена? Что стало с ее великим полотном?

– Сколько времени я здесь нахожусь? – вдруг спросил он.

Монах как-то чудно всплеснул руками: дескать, смирись, брат.

– С тех пор, как умер! Ты здесь столько времени, сколько ты уже мертв!

Во взгляде Варильо мелькнула брезгливость.

– Ты объясняешься загадками – совсем как твой Учитель! – произнес он и даже попытался усмехнуться. – Я слишком слаб – я тебя не понимаю. Кстати, если ты монах-траппист, почему ты вообще говоришь? Разве устав вашего ордена не предписывает молчание?

– Молчание? О да! Братья хранят обет молчания, я – другое дело! Мне можно говорить, ведь я всего лишь Амбросио – Амбросио-дурачок! Вот тут, – монах постучал себя по лбу, – что-то неладно! За моими глазами обитает бес – вреднющий, хоть и мелкий! Все-то он мои мозги огнем жжет, все-то подначивает меня: болтай, мол, Амбросио! Я и болтаю – неподобное говорю, и за это мне вот что носить велено… – Амбросио вскочил и распахнул полы своего хабита, явив обнаженный торс, накрест перетянутый веревкой. Она была так туго завязана, что тело, соприкасаясь с ней, кровоточило. – Видишь? За каждое словечко кровушкой расплачиваюсь!

Варильо невольно вскрикнул и прикрыл глаза ладонью.

– А ты не страшись, не страшись, – проговорил Амбросио, запахиваясь. – Это плоть сокрушается, а не дух! Плоть есть силки; это ради ее ублажения мы брюхо набиваем, дрыхнем, зубоскалим да любодействуем; дух ничего такого нам не велит. Дух – он от Господа, не нужны ему ни пища, ни отдых. Чистый он, безмятежный, давно бы на Небеса улетел, если бы плоть ему крылышки не комкала!

Варильо отнял ладонь от лица и вытянулся на кровати.

– Неужели они не могли меня получше устроить? – проговорил он капризным тоном. – Додумались же – заперли в келье наедине с безумцем!

Амбросио чуть склонился над кроватью, детское любопытство было на его лице.

– Получше устроить? – переспросил он. – Да есть ли где другое такое место? Здесь тебе никакая опасность не грозит – от мира ты спрятан, не сыщут тебя, о грехе твоем не дознаются…

– О каком еще грехе? – вскинулся Варильо. – Ты глупости болтаешь – чего и ждать, когда ты сам себя назвал дурачком? Никакого греха на мне нет!

– Вот и хорошо, вот и ладно! Если так, тебя к лику святых причислят! В соборе Святого Петра свечи зажгут, папу сюда принесут прямо на троне, чтобы он поглядел на тебя. А как он руки на твою голову возложит, возликуют все, крикнут «Tu es Petrus» [308] и не вспомнят, как стоял пред толпою глава Церкви – избитый, измученный, окровавленный – и как Пилат сказал: «Ecce homo» [309]!

С невольным восхищением глядел Варильо на брата Амбросио. Казалось, в бедного дурачка вселилась некая сила и она же вещает его устами, ибо, хотя Амбросио не возвышал голос, речи его были звучны, мелодичны и так проникновенны, что в промозглой и сумрачной келье словно прибавилось тепла и света.

– Не слушай меня, не слушай, – ласково проговорил Амбросио. – У меня в мыслях чехарда – так люди говорят, – оттого и слова бессвязные. Я когда-то был молод; о, как прилежно я учился, как хотел понять, каков Божий замысел насчет меня! Но я запутался, потому что столько было учений, книг и доктрин – поди-ка усвой их все, поди-ка разберись! И вот куда привело меня учение! – Амбросио улыбнулся. – Что ж, зато конец мой исполнен покоя. Говорят, в наши ворота дьявол стучится чуть не каждую ночь, как двенадцать пробьет; да только еще не бывало, чтобы он вошел сюда. Вот разве только ты дьяволом окажешься!

Варильо не оставил свой капризный тон.

– Если даже я и дьявол, я тебе долго докучать не стану, – бросил он. – Из этакой дыры даже дьявол сбежит при первом случае! Кто ваш пастырь?

– Пастырь у нас у всех один – Господь! – отвечал Амбросио. – Он не дремлет и не спит, Ему все открыто – и чашечка цветка, и человеческий разум! Никому не спрятаться от взора Его, подобного молнии, и глуп тот, кто вообразил, будто утаит свою порочность от Всевышнего!

– Не утомляй меня благочестивыми иносказаниями, – произнес Варильо. Он уже терял терпение: телесная слабость мешала продираться сквозь затейливые словеса этого субъекта, приставленного к нему. – Я спрашиваю, кто распоряжается в этом монастыре? От кого братья получают задание на день, кому непосредственно подчиняются в земных заботах?

Карие глаза Амбросио приобрели недоуменное выражение, он качнул головой:

– Я никому не подчиняюсь. Я – Амбросио-дурачок, брожу вокруг своей могилы, болтаю и пою, пока другие хранят молчание. Вот как узнаю, есть ли кто выше Господа, – сразу тебе скажу, а пока я еще не узнал!

Варильо исторг нечто похожее на раздосадованный рык. Бесполезно, понял он, задавать вопросы этому полоумному: толку от него не добьешься.

Амбросио между тем повернул голову к солнечному свету, который сочился сквозь узкое окошко кельи, и заговорил:

– Господь пребывает вот в этом луче! В Его воле проникнуть куда угодно, так что и не угадаешь, где с Ним встретишься лицом к лицу! Дух Его может овладеть телом девственницы, или Он явится к нам в виде отрока, беседующего во храме с учеными мужами, спорящего с ними о жизни и смерти. Господь – во всем сущем; бродяга у монастырских ворот, молящий о ночлеге, может оказаться Самим Господом нашим, Который возжелал проверить, сколь мы есть милосердны! Хочешь, я расскажу тебе занятную историю?

Варильо тяжким вздохом подтвердил свое согласие и прикрыл глаза. Пускай, решил он, дурачок болтает – это лучше, чем лежать в мертвой тишине (тишина накатывала, когда в разговоре возникали паузы, и представлялась Варильо чем-то вроде грозовой тучи над монастырскими стенами).

– Случилось это давным-давно, – завел Амбросио. – Жил да был владетельный принц, и думалось ему, что с его богатством и могуществом весь мир можно завоевать. Да только мир – он Господу принадлежит, а Господь не всегда к власти допускает грабителей и распутников. Так вот, принц этот полюбил благородную даму, но был он непостоянен в сердце своем, а такие сердца быстро пресыщаются! Принц натешился красотой дамы, попрал ее добродетель, а потом возьми да и пронзи бедняжку кинжалом! Из нее сразу дух вон! Ну а принцу-то что? Свидетелей-то не было! Только лунный луч в окошко проник – вот как сейчас в окошко этой кельи проникает солнечный луч, видишь ты его? – Амбросио указал на узкую щель окна. Флориан Варильо остался недвижен, хотя его колотила дрожь. – Так вот, едва женщина скончалась, как луч тот принял облик великого ангела, а уж ангел – вид Господа Бога нашего. То-то было зрелище! Вроде молнии: блеск, свет – и кара небесная! С того часа много лет преследовал убийцу ослепительный луч, покою ему не давал: днем сверкал перед лицом, по ночам над ложем протягивался, гоня сон от очей и отдохновение от разума. В конце концов, убийца помешался и исповедовался в своем грехе, и отправили его в могилу вроде нашей, сиречь монастырь. Там он и умер, как говорят, раскаявшимся. А вот был ли он прощен – про то неведомо!

– Глупая история! – сказал Варильо, открыл глаза и изобразил ясную, искреннюю улыбку, давно им отрепетированную нарочно для тех случаев, когда ему было что скрывать. – Ни смысла в ней нет, ни морали.

– Ты так думаешь? – спросил Амбросио. – Наверное, ты не чувствуешь, что Господь рядом. Если б чувствовал – устрашился бы этого луча, ибо в нем может пребывать ангел!

– Устрашился бы? Почему это я должен страшиться? – Варильо приподнялся в постели. – Мне таить нечего!

На этих словах Амбросио разобрал смех.

– Значит, ты счастливец! Счастливец! От тебя первого такое слышу! Нечего таить! Вот так везение! Если это правда, не здесь твое место! Ибо все мы что-нибудь скрываем, все страшимся света, потому и окошки у нас будто щели. Мы Господа молим, чтоб не глядел на грехи наши, чтоб не обнажал их, не показывал нам души наши порочные. Мы, человеки, могли богам в жизни уподобиться, но предпочли уподобиться бесам…

Амбросио внезапно умолк, его лицо сделалось серым, черты застыли, словно невидимая длань обратила беднягу в камень. Одни только пламенные глаза и жили на этом мертвом лице. Потрясенный ужасной переменой, Варильо закричал в полный голос. Прежде чем он поймал себя на этом вопле, в келью вошел другой монах. Варильо перехватил его взгляд и своими расширенными от страха глазами указал на Амбросио, застывшего в столбняке. Вошедший без единого звука взял дурачка за руку и энергично встряхнул. С той же внезапностью, с какой Амбросио утратил дар речи и движения, он эти дары себе вернул и как ни в чем не бывало продолжил фразу ровно с того места, на котором она у него оборвалась:

– А реши мы иначе, не бесами были бы, но богами!

И добавил, с улыбкой взглянув на своего избавителя:

– Раз уж ты здесь, Филиппо, так ты и объясняй!

Тот, кого назвали Филиппо, молчал, не выпуская руки Амбросио; через минуту он бережно вывел дурачка из кельи. Когда братья удалились, Варильо в изнеможении упал на подушку.

«Что мне делать? – судорожно думал он. – Не иначе я провалялся здесь много дней! Теперь уже всему Риму известно о гибели Анжелы, весь Рим недоумевает, куда я делся, а пожалуй, и подозревает меня в убийстве! Однако болезнь может послужить мне в оправдание. Я заявлю, что она произошла от потрясения и горя, когда я услыхал, что моя невеста мертва. Да, но ведь я ехал в Неаполь, это надо держать в памяти. Никак не сходится, слишком подозрительно! Меня выследят! Остается бегство за границу – но как осуществить его?»

Обливаясь холодным потом, лежал Варильо, гадая, прикидывая, измышляя способы выбраться из монастыря… И вдруг ему сделалось ясно: рядом с ним уже некоторое время находится некто, закутанный по самые глаза, проникший в келью бесшумно и с тех пор не издавший ни звука. Было полное впечатление, что Варильо посетила некая потусторонняя сущность. Он слабо вскрикнул, и визитер его воздел руку с явной угрозой.

– Тихо! – произнес он жутким шепотом. – Если вам дорога жизнь, молча выслушайте то, что я имею вам сообщить!

Шагнув к двери, таинственный гость задвинул засов, после чего освободился от тяжелых одеяний, служивших для маскировки. Слетел с его головы монашеский капюшон, распахнулся теплый длинный плащ, явив лицо и фигуру Доменико Джерарди. Парализованный страхом Варильо так на него и вытаращился; казалось, вся кровь, до последней капли, отхлынула от его сердца и перенаправилась к мозгу. Варильо чувствовал тошноту и головокружение, да и немудрено: под взглядом темных свирепых глаз прелата затрепетал бы и храбрец из храбрецов.

– Мне давно известно, что вы находитесь здесь, – заговорил Джерарди, щель его рта чуть раздалась, что следовало расценивать как презрительную улыбку. – Я заметил вас на постоялом дворе на полпути во Фраскати; я видел, как вы съежились и задрожали, когда я сказал о смерти Анжелы Соврани. Вы спрятались за газетой – в этом не было смысла, ибо рука ваша тряслась. Она сама себя выдала, эта рука убийцы!

Со слабым стоном Варильо отвернулся к стене и накрыл голову подушкой.

– Сейчас-то зачем вам эти жалкие прятки? – процедил Джерарди. – Вы, известный хамелеон, наконец-то явились миру в истинном своем цвете; зачем же лезть под подушку? Вы были обычным лжецом, но отныне каждому ясно, что сотворил вас сам дьявол. Можете смотреть на меня без страха, ибо мы с вами друг друга понимаем!

Варильо не смел открыть глаза и жалко поскуливал, так что Джерарди опустил на его плечо свою тяжкую длань.

– Ну же, будьте мужчиной! Довольно валяться в постели, подобно хворому ребенку! Что вас терзает? Вы не совершили ничего противоестественного! Вы хотели уничтожить препятствие, которое стояло на вашем пути; за это я вами восхищаюсь! Я на вашем месте поступил бы так же!

С опаскою Варильо приподнялся и рискнул наконец взглянуть в смуглое лицо Джерарди.

– Жаль только, что попытка ваша не удалась, – продолжал прелат. – Жаль, вы не избавили мир от этого «гения в юбке» – от одной из тех, чьи умения посрамляют мужчин! Впрочем, возможно, вас как раз утешит новость, что удар ваш был недостаточно силен или недостаточно точен и что ваша нареченная невеста выжила. Вам есть на ком жениться, если, конечно, будет на то ее воля!

– Выжила! – вскричал Флориан. – Анжела выжила?

– Вот именно, – холодно подтвердил Джерарди. – Вы рады? Ваше любящее сердце забилось сильнее при известии, что эта женщина – в двадцать раз щедрее, чем вы, одаренная, стократно, в сравнении с вами, прославленная, имеющая в тысячу раз больше поклонников своего таланта, нежели имеете вы, – осталась жива и будет увенчана неувядаемой славой, а ваш удел – презрение и забвение? Ну как – довольны ли вы?

Нездоровый румянец выступил на щеках Варильо, бессознательно он вцепился в одеяло и забормотал:

– Она жива! Жива! Это, должно быть, чудо… Я бил изо всей силы… я рассчитал удар, я вонзил клинок точно и глубоко!

Джерарди глядел с любопытством почти научным – так вивисектор наблюдает за конвульсиями замученного им зверька.

– Наверное, за Анжелу молился кардинал Феликс, – с издевкой предположил Джерарди. – Раз он исцелил маленького калеку в Руане, почему бы ему было не воскресить из мертвых родную племянницу? Довольно! Чудо это или нет, а она жива. Поэтому я здесь!

– Поэтому… вы… здесь? – машинально повторил Варильо.

– Как же вы непонятливы! – язвительно заметил Джерарди. – Мне казалось, что субъект вроде вас – благополучно скрывающий дюжину интрижек в одном только Риме – мог бы проявить больше сообразительности! Говорю вам: Анжела Соврани жива, и я пришел, чтобы помочь вам разделаться с нею раз и навсегда! Ваша первая попытка была неудачной и притом опасной для вас; вам, друг мой, надобно умертвить не саму Анжелу, но ее репутацию, чтобы построить свою собственную!

Варильо медленно повернул голову к Джерарди, и перекрестье их взглядов было равносильно подписанию пакта о сотрудничестве между двумя подлыми душами.

– Вы – мужчина, – продолжал Джерарди, сверля глазами Варильо. – Неужели вы позволите женщине одержать над вами верх в погоне за славой? Если да – стыд вам и позор! Слушайте! Я готов заявить о вашей непричастности к попытке убийства вашей невесты, а также о том, что ее картина была написана главным образом вами и что из любви к ней и из щедрости душевной вы собирались позволить Анжеле Соврани назвать эту картину своим творением как в замысле, так и в исполнении!

Варильо от неожиданности сел на постели.

– Боже! – вскричал он. – Возможно ли такое? Неужели вы сделаете это для меня?

– Не для вас, о нет. – Джерарди скроил презрительную мину. – Для вас я бы и пальцем не шевельнул. Если бы вы валялись в дорожной пыли у моих ног и ваша жизнь зависела бы от капли воды, я не дал бы вам эту каплю! Все, что я делаю, я делаю исключительно для себя – и для Церкви!

Варильо к этой минуте успел восстановить привычное равновесие. С готовой улыбкой он произнес:

– Ах, для Церкви! Ну конечно! Церковь – отличная структура! Наравне с институтом благотворительности, она идеальна для сокрытия многих грехов.

– За счет греха она и существует, – кивнул Джерарди с тонкой иронией. – Она покрывает собственные грехи, но выпячивает ошибки тех, кто грешит вне пределов ее юрисдикции. Анжела Соврани как раз относится к этому разряду, заодно со своим дядюшкой-кардиналом и Сильви Эрменсштайн…

– Что насчет графини? – перебил Варильо, блестя глазами. – Ее помолвка расторгнута?

– Расторгнута? – Джерарди яростно взмахнул рукой. – Как бы не так! Нет! Графиня отреклась от Церкви ради Обри Ли, оставила веру своих предков…

– И Церкви теперь не видать богатства этих самых предков! – злорадно докончил Флориан. – Понимаю! Есть причины для гнева!

– Да, есть! – кивнул Джерарди. – И вот нами решено сделать вас орудием мести. Почему выбор пал именно на вас? Потому что вы – прирожденный лжец! Потому что вы способны прямо смотреть в глаза мужчине ли, женщине ли, лгать и клясться, что говорите правду, – и ни один мускул не дрогнет на вашей физиономии! Потому что вы эгоист и ради себя сделаете что угодно; потому что у вас нет ни сердца, ни совести, ни души, ни чувств; потому что похотью и алчностью вы подобны зверю! Словом, мы впряжем вас в колесницу отмщения, уверенные, что вы сокрушите под ее колесами тех, кого, быть может, не тронули бы, не стой эти люди на вашем пути.

Столько яда, пренебрежения и гадливости было в интонациях Джерарди, что даже такой беспринципный субъект, как Варильо, протестующе взмахнул рукой.

– Вы судите обо мне с предвзятостью… – начал он.

Джерарди расхохотался:

– Стану я вас судить! Нет, это излишне. Я читаю вас, как книгу, которую, кстати, следовало бы внести в «Указатель Очищения» как неприемлемую для верующих! Вы аморальный тип, Флориан Варильо; я сам беспринципен, но вас презираю за вашу низость, ибо она доходит до степеней, на которые я сам не способен от природы. Однако вы – готовое надежное орудие мести, и я воспользуюсь вами на благо Церкви. Не вздумайте противиться, иначе я выжгу на вас клеймо убийцы, каковым вы, собственно, и являетесь. Понятно ли вам, что вы находитесь в полной моей власти? Хорошо. Теперь к делу. Вы завтра же должны покинуть монастырские стены. Я пришлю за вами экипаж, вас доставят в Рим, прямо ко мне домой, и вы будете моим гостем – почетным гостем, Варильо! – Слово «почетный» Джерарди выдал с сарказмом. – Монахи сказали, что вы еще слабы, ваша болезнь не отступила; тем лучше для вас. В таком состоянии вы будете более интересны и успешнее сыграете роль оскорбленной добродетели! Понимаете ли вы меня?

– Понимаю, – с тайным содроганием отвечал Варильо: неумолимость Джерарди, сквозившая в каждом его слове, жесте, мимическом движении, наполняла Флориана ужасом, который он обуздывал из последних сил.

– Прекрасно. Тогда закончим на этом наш разговор. Когда дело не терпит отлагательств и столь многое поставлено на кон, многословие только мешает. Мой экипаж приедет сюда завтра в шесть пополудни. Будьте готовы. А пока отдыхайте, постарайтесь поспать и гоните из ваших снов образ плахи!

Джерарди запахнул плащ, надвинул капюшон и собрался уйти.

– Поспите, – повторил он. – Пусть остынет ваше сердце, пусть разум обретет равновесие. Думайте о том, что вам мешает всего только имя женщины, творение женщины, слава женщины; поздравьте себя с тем, что Церковь в своей Божественной власти поможет вам убрать с дороги все три препятствия. До завтра!

Он отодвинул засов, но, распахнув дверь, оказался лицом к лицу с братом Амбросио, топтавшимся в коридоре.

– Что это ты здесь делаешь? – подозрительно осведомился Джерарди. – Я имею дозволение настоятеля на приватный разговор с вашим больным.

– Разве вы не беседовали с ним наедине? – возразил Амбросио, улыбаясь. – Я-то за дверью ждал! Я был вроде как часовой – приставлен, чтобы никого не пускать в келью. Бедненький Амбросио! Глупенький Амбросио! Ни на что не годится, сердешный, кроме как мертвецов стеречь!

Джерарди пристально вгляделся в эти погасшие глаза, отметил детскую беспомощность в лице, не то юном, не то старом.

– Мертвецов стереги себе на здоровье, – прошипел он, – но не вздумай шпионить за живыми! И позаботься как следует о болящем, которого тебе доверили; обихаживай его, ибо завтра он будет нужен в Риме.

– Нужен в Риме! Вот и хорошо, вот и ладно! – закивал Амбросио. – Стало быть, он все ж таки живой. Я-то мертвым его считал – грехами умерщвленным, но ваша милость утверждает, что он жив и завтра поедет в Рим! О, я позабочусь о нем! Обихожу на славу, не извольте беспокоиться! Я знаю, как нести за ним уход, чтобы он не ускользнул от вас!

Джерарди смерил брата Амбросио недоверчивым взглядом, однако тот перебирал свои длинные четки, улыбаясь совсем по-дурацки. Ясно было, что тратить на него слова не имеет смысла, поэтому Джерарди удалился, брат же Амбросио вошел в келью.

– Тебе немедля принесут мясо и вино, – сообщил он. – Дьявол распорядился, чтобы тебя сытно кормили!

Варильо поднял взор и кротко улыбнулся. Его физиономия принимала любое выражение, какое только было ему угодно, и сейчас он счел за лучшее казаться этаким смиренником.

– Бедный друг мой! – сочувственно заговорил Варильо. – У тебя разум мешается! Покинувший эту келью – скорее святой, нежели дьявол!

Чуть блеснули карие глаза, но лицо брата Амбросио сохранило торжественную невозмутимость.

– Дьявол часто прикидывается святым, – с расстановкой произнес он. – Каждый вечер я молю привратника, чтобы накрепко запирал ворота, но нынче толку не вышло – дьявол проник сюда. И придется нам постараться, чтобы изгнать его!

Варильо, подперев щеку ладонью, с любопытством смотрел на брата Амбросио.

– Живя в миру, ты, наверное, немало испытал, бедный мой друг! Если, конечно, тебе случилось побыть мирянином. Было такое, а?

– Было, – спокойно отвечал Амбросио. – Я жил среди мужчин и женщин, которые только и делали, что обижали и обманывали друг друга. Ни разу не встретился мне порядочный мужчина, ни разу не попалась честная женщина. Я недоумевал; где же Господь, думал я, и почему Он не карает подобных злодеев, ведь они вдобавок еще и имя Его поминают всуе. Мне казалось, что Господь где-то затерялся, вовсе оставил мир – я ведь не мог Его сыскать!

– Понятно! – протянул Флориан. – Ну а здесь, в монастыре, сыскал ли ты Господа Бога?

– Нет, Его здесь нет, ибо все мы, монахи, мертвы, – вздохнул Амбросио. – Господь есть Бог живых, а не мертвых. А хочешь, открою тебе, где я Его нашел? – Амбросио сделал пару шажков к кровати, вскинул руку предостерегающим жестом, как бы намереваясь пророчествовать о чем-то ужасном. – Я нашел Господа во грехе! Я старался честно жить в мире, пропитанном ложью, но лжи оказалось слишком много, и я пал жертвой ее! Да, я пал – рухнул в черную яму преступлений, низвергнулся в пучину умышленного, намеренного зла! Тогда-то Господь мне и явился – карающий Господь!

Амбросио благоговейно сложил ладони, его лицо выражало неизъяснимый восторг.

– Во мрак низвергается человек, длинными коридорами греха и тьмы проходит он, довольный, торжествующий! Он погрязает в пороках, мысля: «Бог меня не видит!» Но в конце концов тьма бывает рассекаема пламенным мечом, и величие Божественной справедливости приговаривает душу к колесованию! – Амбросио пристально взглянул на Варильо и подытожил: – Ты сам это обнаружишь – иначе и быть не может, – если когда-нибудь низвергнешься во тьму.

– Если низвергнусь! – протянул Варильо. – Но этого не будет.

– Не будет? Наверное, потому, что ты уже низвергся? – улыбнулся Амбросио, машинально перебирая четки. – Кто на словах зарекается от греха, тот, как правило, много нагрешил.

Варильо удерживал во взоре жалость к бедному полоумному Амбросио. Он, бывало, хвастал перед приятелями-художниками пластичностью своего лица. Теперь хваленая пластичность очень ему пригодилась. Столь абсолютное смирение выражал он каждой чертой, что мог сойти за героя или мученика; послушник, который принес ему ужин, тоже подпал под это впечатление, так что Варильо удалось вскоре отделаться от брата Амбросио.

– Достаточно ли вы окрепли, чтобы остаться наедине с собою? – заботливо осведомился послушник, растроганный покорным видом больного. – Видите ли, вечером мы служим в часовне особенную мессу; обычно Амбросио играет на органе, ибо весьма в этом искусен, но сегодня вместо него за орган сядет фра Филиппо…

– Амбросио следует делать свое дело, – убежденно произнес Варильо. – Мне уже гораздо лучше, я достаточно окреп; мой добрый друг монсеньор Джерарди желает, чтобы я завтра вернулся в Рим с тем, чтобы восстанавливать здоровье, будучи гостем в его доме. Часы до отъезда я хотел бы провести как можно спокойнее.

– Вы, верно, большой человек, если сам Доменико Джерарди является вашим другом, – восхищенно проговорил послушник.

Амбросио разразился хохотом.

– Ты прав, брат! Он большой человек, один из величайших в Риме, а значит, и в целом мире! И ждет его еще большее величие!

На этих словах Амбросио развернулся и решительным шагом покинул келью.

Варильо, с удовольствием потягивая принесенное ему вино, проводил Амбросио сочувственной улыбкой.

– Несчастная душа! – молвил он с жалостью.

– В былые времена он знал славу, – приглушенным голосом заговорил послушник. – Он был одним из самых знаменитых скульпторов в Европе. Но что-то у него не заладилось, и он очутился здесь. Распоряжений он не понимает и уж тем более не исполняет; настоятель дает ему крышу над головой потому, что Амбросио – прекрасный музыкант. Вот ведь – с ума спятил, а играть на органе не разучился!

– Бывает же такое! – равнодушно произнес Варильо. Разговор утомил его, он жаждал уединения. – Хорошо, что Амбросио хоть чем-то полезен братии. А сейчас, друг мой, не соблаговолите ли вы оставить меня? Я проспал бы до утра, если бы мне это удалось.

– Утром придет кто-нибудь из братьев, поскольку вы еще слабы и не сможете самостоятельно одеться. А платье ваше в порядке – вон оно, в изножии кровати лежит. Надеюсь, вы хорошо выспитесь.

– Спасибо вам! – Варильо подпустил умильную слезу. – Вы так добры ко мне! Да благословит вас Господь!

Послушник в смирении сложил ладони и удалился. Варильо остался наедине со своими мыслями. Он лежал недвижно, он тихо торжествовал. Сколь неожиданно ему протянута рука помощи, не чудо ли это?

«С таким покровителем, как Джерарди, я могу заявить все что угодно! – решил Варильо, и сердце его, возликовав, забилось быстрее. – Я могу под присягой дать любые показания! Даже если найдены ножны от моего кинжала, уликой они не станут – я буду отрицать, что они принадлежат мне. Джерарди объявит правдивым каждое слово моей лжи! Короче, я спасен, если только Анжела не заговорит!»

Пару минут он взвешивал в уме такую вероятность, затем усмехнулся.

«Этого как раз не случится. Анжела принадлежит к тем чудачкам, которые все сносят и никогда не ропщут. Она слишком возвышенна и чиста, чтобы прибегать к средствам, принятым в нашем мире; неудивительно, что мир ей мстит. Не родился еще такой мужчина, который не питал бы ненависти к женщине вроде Анжелы; всякий с удовольствием втопчет в грязь эту праведницу! Таков закон Естества: для чего создана женщина, как не для того, чтобы повиноваться своему господину? Если же она вдруг его превосходит – в нравственности ли, в образованности, в великодушии или уме, – господин расценивает ее как нежелательный феномен, опасную диковину. Над такой женщиной можно смеяться, ее можно презирать – но только не любить! В нынешнем положении дел виновата сама Анжела, а вовсе не я. Напрасно она прятала картину от своего жениха, имевшего право знать все ее тайны!»

Варильо исторг приглушенный, полный яда смешок. Он по-прежнему лежал в постели. Смеркалось, день уходил, ночь была готова сменить его. Вот стали длиннее тени – и торжественный гул органа проник сквозь массивные стены, подобный отдаленному грому, раскаты которого постепенно обретают гармонию. Варильо, на чувственном уровне тяготевший ко всему прекрасному, слушал с удовольствием. Его душа была слишком мелка, чтобы проникнуться серьезной музыкой, но сами звуки, умиротворяющие, величественные, очень подходили к убывающему дневному свету, что называется, попадали в тон. Гармоничная пульсация аккордов ввергла Варильо в поэтическое настроение: он стал слагать элегию под названием «К почившей возлюбленной» и вполне преуспел – получились очаровательные строфы, обращенные к той, чью честь и славу Варильо готовился уничтожить. Такой клубок страстей таился в этой душе, черствой, но чувственной и безнадежно эгоистичной, что, если бы Анжела действительно погибла от предательского кинжала, Варильо запросто сочинил бы стихи, исполненные скорби, и по всему миру над ними всхлипывали бы сентиментальные женщины, не догадываясь, каков по натуре автор.

Угас последний отблеск дня, и в келье стало темно. Слабо светилась только узкая щель под дверью – в коридоре горела, помигивая, масляная лампа. Звуки органа смолкли, и Варильо слышал теперь монотонный гул голосов – это монахи вслух читали вечернюю молитву. Но и молитва была завершена, и все погрузилось в молчание. Как нельзя более довольный, Флориан Варильо вытянулся на кровати; мысленно он называл себя поэтом, художником, любовником, под последним определением разумея тягу к женскому полу вообще, а не чувства к одной женщине. Он поправил подушку и спокойно заснул. Считается, что столь безмятежным сном могут спать лишь те, чья совесть абсолютно чиста; однако ничуть не реже он восстанавливает силы людей пустых и развратных при условии, конечно, что своими подлостями они гордятся как добродетелями. Неизвестно, сколько часов проспал Варильо, прежде чем был разбужен удушьем. Он резко сел в постели и обнаружил, что келья полна густого вонючего дыма, а щель под дверью больше не светится. Варильо спрыгнул на пол, сгреб одежду; над ним, в вышине, гремел монастырский колокол, сотрясая своими резкими вибрациями самые стены.

Болезнь еще не отпустила Варильо, он едва держался на ногах. Кое-как одевшись, он шагнул к двери, распахнул ее, но лишь для того, чтобы в лицо ему ударила тьма, пропитанная дымом. Дым был повсюду.

– Пожар! – пронзительно крикнул Варильо.

Колокол продолжал свои гулкие медленные качания, но вопль остался без ответа. Спотыкаясь, вслепую, едва живой от дыма, не ведая, что случится с ним при новом шаге – покатится ли он кубарем по крутой лестнице или сорвется с высокой галереи, – Варильо пробирался по коридору. Вел его сквознячок – Флориану верилось, что струя свежего воздуха пронзает дым, проникая через некую незапертую дверь. И вот, ощупью отыскивая дорогу к заветной двери, шаря руками по стене, он внезапно услышал звуки органа.

«Слава Богу! – мелькнуло у него в голове. – Значит, часовня рядом! Пожар возник в этой части здания, монахи о нем не знают и продолжают молиться. Я успею вовремя, я спасу их всех!..»

У его лица мелькнул язычок алого пламени – Варильо отпрыгнул, но через мгновение продолжил путь. Впереди уже маячила дверь. Музыка звучала все ближе и ближе; Варильо, кашляя от дыма, обуреваемый головокружением, бросился к двери, толкнул ее – и почти вылетел на верхнюю галерею, так называемые хоры, – туда, где находился орган, где брат Амбросио извлекал из него вихри аккордов, под натиском которых, наверное, дрогнули бы и сами райские врата. Варильо ринулся вперед, но, увидев, что делается внизу, в часовне, страшно закричал и замер, словно обратился в камень. Часовня была охвачена огнем – вся, от алтаря до последней миниатюрной статуи в нише! Все пылало, и только орган, подобный вершине горы, над причудливыми очертаниями которой потрудилась стихия, оставался пока недосягаемым для огня, вознесенный над пылающими руинами. Амбросио, явно находясь во власти своих фантазий, играл с упоением; блестящие трубы затейливого инструмента, еще не тронутого пожаром, отвечали музыканту дивными звуками. Варильо, вне себя от страха, словно дикий зверь, набросился на бедного дурачка.

– Остановись! – вопил он. – Прекрати играть, идиот! Ты что, не видишь – монастырь в огне! Или у тебя последний ум отшибло?

Амбросио оттолкнул Варильо, в карих глазах читались полное понимание и решимость.

– Знаю, – отвечал Амбросио. – Мы сгорим вместе – ты и я!

– Безумец! Скот! – бушевал Варильо. – Скажи мне, как отсюда выйти! Скажи, где братья?

– Братья за пределами этих стен. Они в безопасности – роют себе могилы, как и всегда по ночам! Ты разве не слышишь, как звонит колокол? Мы с тобой здесь одни! Я запер все двери, огонь не сумеет отсюда вырваться! А если и сумеет, то лишь после того, как мы с тобой умрем!

– Ты сумасшедший! – взвизгнул Варильо и шарахнулся от края, поскольку снизу, как раз с пылающего алтаря, взметнулись к хорам дымные столбы. – Умирать надумал? Дело твое, а я жить хочу! Где здесь окна? Где двери?

– Окна и двери заперты на засовы. – Амбросио торжествующе улыбнулся. – Не осталось ни единой лазейки – ты не улизнешь! Мир готовился тебя оправдать, чтобы ты и дальше убивал и предавал; но я, Амбросио, бич Божий, – я тебя не выпущу! Молись! Молись, пока еще не слишком поздно! Дьявол искушал тебя – я это слышал собственными ушами. Я слышал и другое – ты поддался искушению! Вы вдвоем задумали женщину погубить; что ж, обычное дьявольское занятие! А мне Господь объяснил, что делать надобно, – зло сжечь, дабы душа твоя огнем очистилась! Молись, брат, молись! Когда пламя тебя охватит, когда терзать начнет – будет слишком поздно! Молись же!

Амбросио возложил руки на мануалы, выдал ряд аккордов, схожих с рокотом морского прибоя или шумом урагана в древесных кронах, и затянул:

В полном исступлении, однако физически слишком слабый, чтобы бороться с человеком, чей разум нетверд, но тело не знает хвори, Варильо попытался столкнуть Амбросио со стула – ничего не вышло. В Амбросио словно влилась мощь тысячи электрических разрядов, притом его решимость была непоколебима. Он отбросил Варильо, как жалкого ребенка, и продолжал петь:

С минуту Варильо пребывал в полном отчаянии, но вдруг заметил веревку, что болталась прямо у него под рукой, другим концом прикрепленная к оконной раме. Варильо дернул, рама поддалась, окно открылось – и в отверстие устремился дым, и Флориан, продолжая удерживать веревку, завопил: «На помощь! На помощь!» изо всей мочи, на какую была способна его грудь. Однако свежий воздух, ворвавшись в окно, раздул пламя, что свирепствовало в часовне; языки вздымались все выше и выше. Амбросио, чувствуя, что становится жарко, улыбнулся.

– Хоть лопни от натуги – тебя никто не услышит! – заметил он. – Те, которые рытьем собственных могил заняты, – они с жизнью счеты покончили! Говорю тебе: лучше помолись, пока есть время, чтобы пред Господом предстать с Его именем на устах!

И, удовлетворенный тем, что языки огня уже дохлестывают до хоров, Амбросио снова запел:

Однако Варильо продолжал звать на помощь, и его отчаянные крики были услышаны. Колокол внезапно умолк, и даже в общем шуме, среди огненных вихрей, среди сухого треска горящих вещей, среди торжественных аккордов органа возникло впечатление мертвой тишины, когда прекратилось это монотонное «бом-бом-бом-бом». Вскоре послышался многоногий топот и многоголосый гомон, а там и мощные удары в дверь часовни.

Амбросио засмеялся с видом победителя.

– Мы заняты молитвой! – крикнул он. – Просьба не мешать! Мы молимся – дьявол и я!

Варильо снова набросился на него.

– Безумец! Покажи мне выход! Объясни, как отсюда выбраться, или я тебя задушу!

– Сам выход ищи! – парировал Амбросио. – Ты ведь всегда его находил! И ступай прямиком… в ад!

Хоры уже шатались, пламя лизало орган, словно было живым существом, готовым пожрать его. Удары по двери извне продолжались, Амбросио играл как одержимый – пока дверь не рухнула, и Варильо не увидел бледные, призрачные лица под капюшонами. Еще мгновение – и монахи попятились от клубов дыма и огня.

– Помогите! – взвизгнул Варильо. – Спасите!

Увы, поток воздуха, ворвавшийся в дверной проем, соединился с другим потоком – тем, который проникал в окно; получилась огненная пирамида, и орган оказался в ее центре. Тогда-то Варильо, издав жалобный вопль, упал в ноги брату Амбросио, скорчился, вцепился в край его хабита.

– Господи! Господи, смилуйся надо мной!..

– Господь смилуется! – заверил Амбросио, продолжая играть – теперь из-под его пальцев вылетали аккорды, трогающие сердце своей печальной гармонией. – Господь непременно смилуется! Амбросио станет просить за тебя! Амбросио спас твою душу, умертвив тело. Амбросио очистил тебя огнем! Амбросио поможет тебе найти Бога во мраке!

Дым и пламя объяли обоих; в течение секунды их фигуры еще чернели размытыми пятнами в буйстве огненных вихрей, и звуки органа грохотали в часовне. Но раздался жуткий треск, затем – победный гул пламени, взметнувшегося под самую крышу, ну а после… после было только багровое зарево над Кампаньей, видное на многие лиги вокруг. Из газет мир узнал, что дотла сгорела обитель монахов-траппистов, но жертв пожара всего две – это душевнобольной фра Амбросио, по всей вероятности пожар и устроивший в приступе безумия, да еще путешественник, которого братья подобрали в малярийном бреду; имя же его неизвестно.