Сильви по-прежнему молчала. Искоса взглянув на нее, Джерарди заметил, что синие глаза потуплены, а букетик фиалок трепещет на учащенно дышащей груди. Монсеньор Джерарди истолковал то и другое в свою пользу. Определенно, графиня являла признаки того, что воля ее слабеет и капитуляция близка.

– Обри Ли, – вкрадчиво продолжал Джерарди, – довольно давно является открытым врагом нашей Церкви. В протестантских странах, особенно в Англии, – замечу, что протестантизм есть отступничество, и ничего более, – пасторы уже начали раскаиваться в своем ослушании. Они хотят, внедряя в богослужения ритуализм, постепенно вернуться к истинному источнику Божественного вдохновения. Обри Ли позволяет себе в речах слишком много вольностей. Однако мы обязаны помнить, что он ополчился не только на нашу Церковь, но и на все религии. Если же мы вчитаемся в его труды, призвав в помощь себе снисходительность и терпение, если вникнем в самую суть, то обнаружим, что целью своей Обри Ли имеет очистить и утвердить Божественное учение Христово, но никак не разрушить его и не отвергнуть. И в этом стремлении мы с ним заодно, мы даже хотели бы помочь Обри Ли на его пути. Мы со всей искренностью обещаем такую поддержку вашему будущему супругу. И даже более того, мы будем содействовать ему в помощи беднякам, реализуем любой план наилучшей заботы о неимущих, предложенный им и найденный нами благочестивым и действенным. О, Церковь способна объять столь многое – объять и удержать! Сам тот факт, что человек вроде Обри Ли по своей воле выбрал в супруги последнюю представительницу одного из самых твердых в вере европейских семейств – я, разумеется, говорю о Римско-католической вере; сам этот факт доказывает, сколь целительное, сколь неоценимо благотворное влияние оказываете вы, графиня, на его сердце и разум, взгляды и суждения! Отсюда следует, дочь моя, что, обвенчавшись с вами, Обри Ли станет одним из нас, то есть войдет в лоно Церкви!

Сильви вдруг встала – стремительно, с властной грацией императрицы – и прямо взглянула в лицо Джерарди.

– Пора устранить недопонимание между нами, монсеньор, – произнесла она. – Пора расставить все точки над «i». При всем моем уважении я должна говорить прямо. Насчет твердости в вере моих предков, насчет их приверженности традициям я хорошо осведомлена. Эрменсштайны искони служили Церкви. Но кем они были? Они были малообразованными воинами; отважными, но суеверными. Также мне известно, что мой покойный отец, граф, исполнял все церковные ритуалы, то есть производил впечатление доброго католика, но лишь потому, что, будучи страстным охотником, не давал себе труда разобраться в любом другом предмете. Но я – Сильви, последняя в роду, – не позволю опутать себя церковной догмой – католической ли, протестантской или какой-то иной, ибо современный мир глядит в лицо великой истине – и внимает ей! Моя вера – это вера моего жениха; мое сердце принадлежит ему, так же как и моя жизнь! Отныне и навеки мы вместе – и вместе отправимся после смерти туда, куда повелит нам Господь, будь это ад или рай!

– Подождите! – глухо произнес Джерарди, глаза его сверкали гневом и восхищением – второе было адресовано прелести графини, и скрывать его высокопоставленный прелат уже не мог. – Постойте! Если вам безразлична собственная судьба, неужели вы не тревожитесь о своем женихе? Задумывались ли вы о последствиях вашего скоропалительного решения? Так слушайте! – Джерарди, не вставая со стула, весь подался вперед, его темные брови были нахмурены, лицо дышало злобой. – Без благословения Церкви ваших предков ваш брак будет недействителен! Вашим детям грозит статус незаконнорожденных! Всюду, где Церковь имеет влияние – а руки свои она простирает широко, – к вам, блистательной, восхитительной, привыкшей иметь толпы поклонников Сильви Эрменсштайн, отношение будет не только как к вероотступнице, о нет! Вас не примут ни в одном порядочном доме! Для всего общества вы будете считаться живущей во грехе; на вас будут смотреть не как на жену, а как на любовницу человека, которого вы сами избрали себе в спутники жизни! Неужели вы думаете, что Обри Ли, видя, как все тычут пальцами в вас и ваших детей, не изменится? Изменится, графиня, не сомневайтесь, как меняются все мужчины, когда им это удобно и выгодно! Со временем он устанет не только от христианско-демократических теорий, ибо они жалки и ничтожны; он устанет также и от вас! – Джерарди вскочил и шагнул к Сильви. – Истинно говорю вам – ему приестся даже ваша красота, даже эта воздушная прелесть, заставляющая изнывать, вожделеть и томиться меня, служителя Матери-Церкви, чье сердцебиение, как принято думать, учащается лишь от жажды власти и жажды мести! Минуту терпения, графиня! Слушайте! – Джерарди приблизился еще на шаг. Сильви не двигалась с места, сохраняя осанку королевы, даром что у нее побледнели даже губы. – Вспомните о вашей дорогой подруге, Анжеле Соврани, дерзнувшей написать картину, которую следовало бы публично предать огню, ибо изображенное на ней есть низкая ложь и ересь! По-вашему, Соврани избегнет гнева Церкви? Ни в коем случае! Нет, мы уже не прибегаем к яду и кинжалам, зато умеем отравить имя и пронзить холодной сталью репутацию! Вас пробирает дрожь? А вы все-таки слушайте! Уделите мне еще мгновение! И помните: ничто не ускользает от недремлющего ока Римской церкви! Я хоть сейчас могу арестовать Флориана Варильо на основании слухов, что именно он пытался убить свою нареченную невесту – бесчеловечный поступок, который не совершит человек в здравом рассудке…

Сильви ахнула, и Джерарди умолк, глядя на нее с холодной усмешкой.

– Я повторяю, графиня: поступок, который не совершит человек в здравом рассудке! Бедный, оболганный Флориан Варильо! Он готов поклясться – а я готов засвидетельствовать его искренность, – что он неповинен в подобном гнусном вероломстве. Также он заявит под присягой, что выполнил львиную долю работы над полотном, которое эта женщина, эта Соврани, объявила своим творением. Причем Варильо осуждал весь замысел, хотел изменить определенных персонажей на картине, но трудился ради своей возлюбленной и вложил в полотно мощь мужского таланта. Кощунственный замысел принадлежит Соврани, но композиционное и колористическое решение, а также рисунок – работа Варильо!

– Он лжец! – вскричала Сильви. – Пусть попробует докажет!

– И попробует, и уж точно докажет! – отчеканил Джерарди. – Можете на этот счет быть абсолютно уверены. А поддержу его я, причем по всем пунктам лжи, как вам угодно выражаться. «Это правда, – так заявлю я, Доменико Джерарди. – Ибо ни одна женщина не могла написать подобную картину». Заметьте, графиня: разбирательства самого по себе будет достаточно, чтобы растоптать славу этой вашей Соврани!

Невзирая на то что ее визитер – особа высокопоставленная, и совершенно забывшись, Сильви ринулась к Джерарди и схватила его за руку.

– Да кто же вы – слуга Господа Бога или раб дьявола? – выдохнула она.

– И то и другое, – отвечал Джерарди; его глаза недобро поблескивали, когда он сверху вниз глядел на прелестное личико Сильви. – И то и другое, – повторил он и крепко, словно клещами, стиснул ее точеную руку. – А вам отваги не занимать, графиня; надо же, вы подошли ко мне так близко! Вы позволяете держать вас за руку! Но какая, однако, бледность разлита по вашему лицу! Будь вы похожи на других женщин, вы закричали бы, позвали бы слуг, устроили бы скандал! Но вы не так глупы! Вы понимаете: ватиканского кардинала бессмысленно обвинять – никто никогда не поверит, что столь почтенная особа может быть замешана в скандале! Не двигайтесь с места, я не оскорблю вас действием! В сердце моем пылает страсть, но я не дотронусь до вас – я лишь буду сжимать вашу руку! Вот так, вот умница! Теперь, когда вы замерли, я повторю: отваги вам не занимать! Ваш взор прям – вы смотрите на меня не мигая. О, эти ваши смелые глаза! Вы желаете проникнуть в самую суть моих намерений? Извольте! По-вашему, мне, человеку из плоти и крови, хоть и священнику, мало того, что вы достанетесь моему врагу и хулителю? По-вашему, я пожертвую своей страстью – и смирюсь, и не укорю вас за то, что вы предаете Церковь, ради которой я отказываюсь от вас? Да если бы вам не повстречался этот Обри Ли, я бы сделал вас моею! Вы молчите? И до сих пор не отняли руки? Вашей стойкости можно позавидовать. Вы отлично выдерживаете пытку, однако я скоро сниму вас с дыбы! Сейчас вы узнаете самое худшее, и тогда уж оцените свое положение. О, вам откроется, насколько могуществен Рим! Чтобы скрыться от его власти, вам придется, как сказано в Писании, «взять крылья утра и улететь за море». Подумайте хорошенько! Слава и репутация Анжелы Соврани могут быть втоптаны в грязь по моему приказу – так же, как и святость ее дядюшки, кардинала Бонпре, притом он потеряет еще и свой диоцез!

Резким движением Сильви высвободила руку и отскочила, готовая защищаться. Глаза ее сверкали, щеки пылали.

– Кардинал Бонпре? – ахнула Сильви. – Какую гнусность вы задумали против него? Ведь есть же элементарные, глубинные понятия о добре и зле; неужели они вам настолько чужды, что вы станете вредить человеку, который добродетельнее и честнее многих святых, канонизированных Церковью? Что он вам сделал?

Джерарди усмехнулся.

– Напрасно вы изводите себя, графиня, – произнес он. – Лично мне Бонпре не сделал ничего плохого – он всего лишь стоит у меня на пути. Это единственная его вина! Ну а я удаляю всякое препятствие! Нет ничего проще, чем избавиться от кардинала Бонпре – он по неразумию угодил в ловушку, откуда его не вдруг вызволишь. Ему, видите ли, мало было Руанского чуда; остановись он на этом, глядишь, никто бы его не тронул. Так нет, Бонпре понесло в Париж – отпускать грехи аббату Верньо; а из Парижа он отправился в Рим. Поехать в Рим при подобных обстоятельствах столь же безрассудно, как и сунуть голову в волчью пасть! Но самой большой ошибкой незадачливого Бонпре было взять на попечение и всюду таскать с собой этого малолетнего бродяжку.

– Почему? – молвила Сильви, бледнея с той же внезапностью, с какой перед этим вспыхнула.

– Не спрашивайте об этом, графиня, ибо правдивый ответ рассердит вас. Удовлетворитесь следующим объяснением: любое препятствие на пути Римской церкви должно быть устранено – и будет устранено, чего бы это ни стоило! Кардинал Бонпре, как я уже говорил, как раз и является одним из таких препятствий; если он не даст подробный и честный отчет о том, почему носится с этим маленьким нищим, диоцез мы у него отнимем. Если он продолжит утверждать, будто понятия не имеет о происхождении ребенка, он лишится еще и кардинальской шляпы. Больше мне нечего вам сказать. Впрочем, сии прискорбные обстоятельства не безнадежны – и средство исправить их находится в ваших руках.

– В моих руках?

Сильви вздрогнула, ее сердечко отчаянно забилось. Джерарди решил, что она вот-вот лишится чувств, и хотел подхватить ее, но она с негодованием оттолкнула его руку.

– Не прикасайтесь ко мне! – выкрикнула Сильви, скорые слезы звенели в ее нежном голосе. – Не то я поддамся искушению – убью вас и тем избавлю мир от врага рода человеческого!

Глаза Джерарди сверкнули и по-змеиному сузились – было у них такое свойство.

– О, как вы прекрасны! – примирительно заговорил Джерарди. – Тем удивительнее, что отдельные мужчины не способны оценить этот огонь, заключенный в оболочку обаяния. Впрочем, грубость вкуса помогает им избегнуть опасности! Ибо, срывая на лугу малозаметный цветок, полускрытый в высокой траве, мужчина даже не подозревает, что повредится рассудком от прелести этого цветка или что будет до полусмерти отравлен его ядом! Вот почему вы фатальны для меня, да и для других. Вы хотите умертвить меня, прекрасная графиня? Это так понятно, и столь многие почли бы за блаженство гибель от ваших рук! Не будь я Доменико Джерарди, слуга Матери-Церкви, я с готовностью принял бы такую смерть. Но я – это я, и мой долг – жить, дабы исполнять распоряжения Церкви. Я истово тружусь на винограднике Господнем; для меня неважно, сколько виноградин я раздавлю, приготовляя Господне вино! Говорю вам прямо: спасение Анжелы Соврани и добродетельного кардинала – в ваших руках. Исполните обеты Святой Церкви – те, что при вашем крещении были произнесены за вас пастором, те, что вы повторили самостоятельно во время конфирмации и первого причастия. Приведите к нам вашего мужа – и Флориан Варильо не разомкнет своих уст, а репутация художницы Соврани засияет, подобно полуденному солнцу. Ей простится даже кощунственная картина. Мы также оставим в покое кардинала Бонпре и его подопечного.

Сильви заломила руки, вскинула их в мольбе.

– О, почему вы так жестоки? – простонала она. – Зачем требуете невозможного, зная, что я не сдамся?

– Ничего невозможного в моем предложении нет, – отвечал Джерарди, не спуская с графини пристального взгляда. – Церковь снисходительна, все ее призывы и требования продуманны и обоснованны. Вам совсем не обязательно обращать мистера Ли в католичество до свадьбы. Вы можете вступить с ним в брак согласно своим и его предпочтениям относительно церемонии, только непременно проведите еще и венчание по католическому обряду. А уж потом, став его законной женой, займитесь исполнением клятвы – обратите мужа в католическую веру. Также вы должны гарантировать, что дети, рожденные в вашем браке, будут крещены как католики. Дайте мне письменное обещание, и я буду полностью удовлетворен. Ваши друзья выберутся невредимыми из теперешнего переплета – клянусь вам в этом!

Джерарди протянул руку с особой торжественностью, как если бы под присягой подтверждал благородство и правоту некоего обвиняемого в суде. Сильви, напротив, сцепленные свои руки уронила, затем развела их в жесте отчаяния и замерла, с ужасом глядя на своего визитера.

– Церковь! – продолжал он, умышленно распаляясь. – Камень, на коем Господь наш строит Вселенную! – На этих кощунственных словах массивная грудная клетка Джерарди как бы еще сильнее раздалась вширь. – Догмы, учения, словопрения людские обратятся во прах и будут унесены ураганом – но Церковь выстоит, останется навеки такой, какова она сейчас, какова была вчера! Своим неколебимым могуществом она сокрушит королей, правительства и целые народы! Изменчивая мудрость писателей и реформаторов, борьба доктрин – все это сгинет, поверженное и раздавленное безмолвной незыблемостью ее власти! Для тех, кто ополчился на нее, имеются клинок и яд, болезнь и тюрьма, каторга и пытки; все враги Церкви будут уничтожены, и это только справедливо – «ибо много званых, а мало избранных» [303].

Джерарди, чей взор до этого был обращен вверх, уставился со свирепым восторгом на миниатюрную фигурку, которая стушевалась перед ним.

– Да, прекрасная графиня! Что Церковь предписывает, то да будет исполнено, и да получит Церковь то, что ей угодно! В сердцах и умах ее слуг не должно быть места для любви, жалости, прощения – словом, для человеческих эмоций. Ибо власть Церкви – божественна, а «Бог поругаем не бывает» [304]. Человечество есть не более чем пища и вино, приносимые в жертву церковной доктрине; народы могут голодать, но Церковь должна быть сыта. Ибо что такое народы для нее? Всего лишь дети, послушные или упрямые, а детей надобно пороть, заставлять, силой принуждать к послушанию! Для вас, графиня, – для одной частицы огромной массы – противопоставление себя власти Римской церкви бессмысленно! Это как если бы единственная маргаритка на лугу вздумала выразить непокорство косарю с его острою косой! Вы меня еще плохо знаете! Я ни перед чем не остановлюсь в своем служении Церкви. Я согласен растоптать даже вас: это будет подтверждением моего ретивого усердия и пламенной моей страсти!

Джерарди приблизился на шаг, но Сильви, росточком подобная эльфу, выпрямилась, вытянулась, как струнка. Из-за сильной бледности еще ярче были ее синие глаза-сапфиры. Она смерила взглядом крупную фигуру Джерарди; казалось, презрение сочится из ее пор, жалит тысячами огненных стрел.

– Итак, вы раскрыли свои намерения, – произнесла Сильви. – Не угодно ли выслушать мой ответ?

Джерарди склонил голову в ироническом подобии терпения.

– Ничего другого я не жажду с такой силой, – отвечал он, – ибо уверен, что вы, в вашем самоотречении, сделаете все возможное, чтобы спасти… спасти своих друзей.

– Вы правы, – заговорила Сильви. Хотя ее дыхание было учащенно, она сохраняла размеренность речи. – Я готова на жертвы, но не те, что желательны вам. Не те, которые вы велите мне принести! Вы просветили меня во многих вопросах – благодарю вас за это. Иначе я бы так и осталась в неведении. Вы донесли до меня тот факт, что Церковь отнюдь не является братским объединением на службе Христа, Который есть Богочеловек, но что она лишь светская система, ненасытная тиранша! И вы, святые отцы, еще притворяетесь, будто заняты спасением душ, приведением их к Господу! Почему же вас не волнует судьба моей души? Вам надо, чтобы я вышла замуж, тая в сердце мошеннические планы – коварное намерение толкнуть моего мужа в лапы организации, которую он презирает, причем тогда, когда я уже буду его законной женой! Вы призываете меня лгать ему перед ликом Вечности! По-вашему, это путь к спасению? Нет, монсеньор! Богатство моих предков – вот ваша истинная цель, а совсем не спасение моей бессмертной души и не благословение мне, последней из Эрменсштайнов! Вы готовы поддержать убийцу Варильо, жаждущего ложью уничтожить репутацию невинной женщины! Ради своих интересов, потакая своим алчным амбициям, вы собираетесь очернить пожилого человека, дабы остаток дней он провел в непрестанной тревоге! И вы называете себя слугою Христа? Монсеньор, если вы служите Христу, значит, Церковь, о которой вы радеете, есть не что иное, как призрак грядущего ада, а не обещание рая! С ней – мое осуждение; я отрекаюсь от нее, я клянусь Святым Именем Спасителя, что я – христианка, но не раба католической церкви!

Столько страсти было в ее словах, столько пыла в ее интонациях, что сама она казалась вдохновенным ангелом, дивным и неустрашимым. Джерарди, не дав проклятию сорваться со своих уст, приблизился к Сильви и схватил ее за обе руки.

– Вы пренебрегли мною! – прошипел он. – Вы, верно, хотите увидеть меня в моей худшей ипостаси?

Графиня Сильви взглянула в его потемневшее от гнева, перекошенное лицо, и блеск темных яростных глаз обдал ее холодом, вызвал дрожь. Однако в этом изящном, миниатюрном теле жила душа поистине стальная, годная для великих дел.

– Что ж, явите мне эту свою худшую ипостась! – проговорила Сильви, сдерживая слезы, прикрыв глаза в страхе, который она не вполне могла контролировать. – Убейте меня, если вам угодно, – я умру чистой!

С дикарским возгласом Джерарди схватил ее за талию, но, едва его лапы сомкнулись, как нежданный удар отбросил к стене высокопоставленного прелата, и над ним, поверженным, вырос Обри Ли.

– Обри! – вскричала Сильви. – Ах, Обри!

Она бросилась к нему, и он, сжав ее в объятиях, смерил Джерарди презрительным взглядом.

– И это – последователь святого Петра! – холодно произнес Обри. – Вот, значит, как исполняете вы заповеди Христовы! Не точнее ли будет сказать, что вы там, в Ватикане, отвергли Учителя? Странными, однако, способами удерживаете вы людей в лоне своей Церкви, и еще более достойны удивления способы, которыми вы обретаете новых чад! Ну и куда как достойно с вашей стороны запугивать женщину!

Джерарди, оправившись от удара, поднялся на ноги.

– Я служу Церкви, мистер Ли, – надменно заявил он. – И в этом служении нам, священникам, дозволены любые средства, дающие нужный результат.

– Знаю, знаю – вечное иезуитское лицемерие! – Обри горько усмехнулся. – Ложь позволительна ради Истины! Одно слово, монсеньор! Я не желаю вести с вами двойную игру. Я слышал весь ваш разговор с этой дамой. Впервые в жизни пришлось мне подслушивать, однако, поскольку долг мой защищать мою нареченную невесту, я рассудил, что именно сегодня ей понадобится защита – от вас!

Восковая бледность разлилась по физиономии Джерарди, он сделал судорожный выдох.

– Мне известны ваши гнусные планы, – невозмутимо продолжал Обри, – и я расстрою их, во-первых, повинуясь долгу, во-вторых, ради собственного удовлетворения. Более того, о ваших намерениях будет сообщено в периодические издания…

– Вы не посмеете! – в ярости вскричал Джерарди. – А впрочем, сообщайте себе на здоровье – вам все равно никто не поверит!

– В Риме – пожалуй, – ледяным тоном произнес Обри. – Но в Англии и Америке все иначе. Там достаточно честных людей, которым противно видеть, как Рим когтит Европу, даром что Европа далеко. Мы расцениваем эти действия Рима как признаки упадка, ибо стервятники кружат не над живыми народами, но над их трупами! А мы пока живы! Ну а сейчас, монсеньор, поскольку ваша аудиенция с графиней окончена, могу я настоятельно рекомендовать вам освободить эту гостиную от присутствия вашей особы? Вы сделали предложение, графиня вам отказала – ну и дело с концом!

Обри сохранял поразительную выдержку и ледяной, полный язвительной учтивости тон. Сильви приникла к нему, и он обнимал ее одной рукой. При виде этой пары монсеньора Джерарди охватило бессильное желание: вот бы, думал он, обрушился сию минуту потолок с его лепниной и фресками, раздавил бы этих двоих! Ни стыда, ни намека на угрызения совести он не чувствовал; напротив, он еще выше вскинул свою массивную голову и загрохотал:

– Обри Ли! Социалист, реформатор, революционер – или как вы там себя именуете? В вас неистребима наглость, присущая подобным субъектам, особенно если они вдобавок принадлежат к вашей нации. Я не снизойду до спора с вами. Но знайте: вы проклянете тот день, когда перешли мне дорогу! Все свои угрозы я реализую, можете не сомневаться! Эта несчастная женщина, чей слабый разум, поддавшись вашим еретическим идеям, отверг Святую Церковь, будет предана анафеме. Едва это случится, для нас она станет исчадием греха, а ее брак с вами мы объявим недействительным, остальное же отдадим на откуп обществу!

Сказавши так, Джерарди скроил усмешку (его физиономия стала поистине бесовской), развернулся и, храня величавость осанки, не оглянувшись, не изобразив более ни единого жеста, покинул гостиную графини Эрменсштайн.

Обри, оставшись наедине со своей возлюбленной, крепче обнял ее и свободной рукой нежно приподнял ее нежное личико, глядя в него со страстным восхищением.

– Отважная и верная душа! – заговорил он. – Ангел Земли обетованной, именуемой Любовью! Словами не выразить, как я боготворю тебя, как благоговею перед тобой, перед твоей верностью и стойкостью!

Сильви затрепетала от этой страстной речи, синие глаза наполнились слезами.

– Страшно мне не было, Обри. Я могла позвать Кэтрин, но знала, что тогда и она окажется втянутой. Притом Джерарди ведь совершенно беспринципный тип – он несколькими словами уничтожит мою репутацию, чтобы защитить себя от подозрений. Но как же ты, Обри, здесь очутился?

– Я был рядом с самого начала! – торжествующим тоном отвечал Обри. – Я шел по пятам за Джерарди. А впустил меня твой арапчонок – мы с ним сговорились. Он провел меня в комнатку, смежную с гостиной, где я устроился, приоткрыв дверь. Я слышал каждое твое слово! Я видел, как вспыхивали твои храбрые глаза при каждом движении стойкой души! И сейчас, любовь моя, эти глаза вопрошают, почему я не вмешался раньше. Я даже читаю в них упрек! Родная моя, ты должна простить меня. Я жаждал до донышка выпить эту чашу нектара, я не мог потерять ни единой бесценной, сладостной капли! Ты – скорее нежный цветок, чем женщина – свои верность и отвагу противопоставила коварству и злобе самого бессовестного орудия Ватикана, облаченного в сутану; я это видел и слышал, и воспоминания о сцене в этой гостиной будут поддерживать меня до конца моих дней. – Обри пылко поцеловал Сильви. – Любовь моя! Жена моя! Как мне тебя благодарить?

Сильви подняла на него ясный взор:

– Неужели ты сомневался во мне, Обри?

– Нет, никогда! Тут другое: я не был уверен, что тебе хватит сил. Джерарди мог запугать тебя, принудить к компромиссу – это было бы вполне естественно. Далее, ты могла бы светскими уловками или собственным обаянием замаскировать истинную силу своей решимости. Но ты на такое не пошла! В этой битве ты сражалась геройски – каждый раз ты без колебаний вонзала свою шпагу по самый эфес. Сильви, я теперь горы сверну! С тобой мне будут по силам все дела, с которыми я без тебя мог бы и не справиться. Мне тебя Господь послал, и я Ему бесконечно благодарен!

Он обнял ее крепче прежнего, прижал к сердцу, которое, ликуя, колотилось гулко и часто. Сомнения рассеялись – ничто не помешает их союзу! Им не страшны так называемые «религиозные» перепалки между мужем и женой – эти дрязги, противные самой идее христианства, из-за которых столько семей живут словно в аду! Притом зачастую дети с самых ранних лет бывают вынуждены наблюдать, как мать «пилит» отца за то, что тот не ходит к мессе, отец же обзывает ее паписткой! Обри и Сильви это не грозит; их союз будет построен на единстве душ, мыслей и целей. Крайне редки такие союзы на земле, и тем не менее лишь в них возможны идеальное взаимопонимание и неизменное счастье.

В этом блаженном трансе влюбленные провели некоторое время, но вот очнулись и возвратились мыслями к опасностям, нависшим над кардиналом Феликсом и Анжелой, которая и так уже снесла тяжелейший удар судьбы. Обри чуть отстранил от себя Сильви, чья золотая головка так уютно покоилась на груди его, в очередной раз запечатлел поцелуй на ее устах и проговорил:

– А теперь, о моя Сильви, надобно нам взять закон в собственные руки! Мы должны сделать все возможное для спасения наших друзей. Первая забота – кардинал. Если мы не поторопимся, папа отправит его в отставку; но это только так называется, а на самом деле означает арест и тюремное заключение. Кардиналу надо сегодня же покинуть Рим. Слушай, что я тебе скажу!

Сидя подле Сильви, держа ее за руку, Обри поведал ей о встрече с Сириллоном Верньо, а также о том, что знаменитый Ги Гранди, автор самых язвительных статей о беззакониях священнослужителей, которые когда-либо потрясали Францию, томится пламенной душой по Анжеле Соврани.

– Теперь, когда мне известно все о гнусных намерениях Джерарди, – продолжал Обри, – я предлагаю вот какой план. Ты, Сильви, обо всем расскажешь княгине д’Аграмонт – по счастью, она на нашей стороне и враждебна Ватикану. Пусть княгиня уговорит Анжелу ехать в Париж. Анжела достаточно окрепла для такого путешествия при условии, что будет окружена заботами. Это уж дело княгини. Сириллон пусть сопровождает женщин. Как думаешь, можно это устроить?

Обри тонко улыбнулся, Сильви улыбнулась в ответ и молвила:

– Я думаю, можно!

– А вот кардинал – и Мануэль – должны ехать сегодня же. Я поговорю с князем Соврани и все организую. Теперь о нас с тобой. Сильви, ты выйдешь за меня завтра утром?

Синие глаза распахнулись, послышался смешок.

– Конечно, Обри, если таково твое желание. Просто я не ожидала, что это будет так скоро.

– Милая, чем скорее мы поженимся, тем лучше! Я намерен прибегнуть к любому средству, лишь бы узаконить наш союз перед всем светом прежде, чем на нас обрушатся громы и молнии Ватикана. Если ты согласна, мы поженимся завтра утром в американском консульстве. Ты, наверное, помнишь: хоть мои родители – британцы, я не отказывался от американского гражданства и Новый Свет не променяю на все старые, вместе взятые! Консул хорошо меня знает, он начнет хлопотать об узаконивании наших отношений прямо завтра, если ты готова.

– Еще только начнет? – повторила Сильви. – В его компетенции – всего лишь начать, и не более?

– Увы, да, родная. Он сделает тебя моей по американским законам. В Англии мы заключим брак по законам английским, а уж после этого устроим свою, особенную брачную церемонию.

Сильви озадаченно посмотрела на него, а затем с очаровательной, игривой беззаботностью махнула рукой.

– Пусть все будет, как ты хочешь, Обри, и согласно твоему решению, – заключила она. – Я отдаю тебе жизнь и любовь мою, и твоя воля для меня – единственный закон.

Обри поцеловал ее.

– Я принимаю твою покорность, но лишь для того, чтобы целиком быть в твоем распоряжении, – сказал он ласково. – Ты – моя королева; но повсюду могущественные враги, и я должен оберегать твой трон!

Еще несколько минут наедине, затем срочное совещание с мадам Бозье – и вот уже Сильви, сменив кружевное платье на дорожное, в сопровождении верной Кэтрин выходит из дому, садится в первый попавшийся экипаж и мчится к княгине д’Аграмонт, арендующей часть палаццо, которыми изобилует Рим. Обри выждал четверть часа, не более, и тоже покинул «Дом Ангелов». Стоя на крыльце, он не спеша натягивал перчатки и мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик, пока наметанным взглядом не обнаружил нечто вполне ожидаемое, а именно тощую фигуру в черном долгополом одеянии. Фигура прогуливалась по противоположной стороне улицы, сцепивши за спиною руки, всем своим видом выражая глубочайшую и благочестивейшую задумчивость.

«Так я и знал! – сказал себе Обри. – Шпион уже на месте! Нельзя терять время – кардинал Бонпре должен нынче же покинуть Рим».

Обри пересек улицу и двинулся навстречу ватиканскому шпиону на той же, что у него, минимальной скорости. Вот они оказались лицом к лицу. Духовная особа, не поведя даже бровью, уступила Обри дорогу; Обри, столь же невозмутимый, холодно оглядел шпиона с головы до ног и прошел мимо. Так же медленно он дошагал до конца улицы, развернулся и обнаружил, что шпион прервал свою благочестивую медитацию, остановился и с огромным интересом, вытянув шею, наблюдает за тем, к кому приставлен. Поэтому Обри не стал нанимать экипаж, а пешком дошел до виа дель Корсо, где запрыгнул в фиакр и велел гнать к палаццо Соврани. Первым, кого он встретил у стен палаццо, был еще один священник, явно глубоко впечатленный величественностью вечерней зари, которая разлила над Вечным городом алое сияние. Лишь теперь, при виде второго ватиканского лазутчика, Обри вполне понял, сколь серьезно положение дел.

Не теряя ни минуты, он попросил провести его к кардиналу, однако на пороге замер, потрясенный открывшейся сценой. Благообразный прелат, сидя в массивном дубовом кресле, внимал Мануэлю, который своим чистым голоском читал вслух Евангелие от Луки.

«Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его».

«Что вы зовете Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю?»

«Всякий, приходящий ко Мне и слушающий слова Мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен:

Он подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камне; почему когда случилось наводнение и вода напёрла на этот дом, то не могла поколебать его, потому что он основан был на камне».

«А слушающий и неисполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда напёрла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое» [305].

Интонацией выделив последнюю фразу, Мануэль закрыл Евангелие. Лишь тогда Обри, которого кардинал поманил жестом, вошел в комнату и почтительно склонился над протянутой к нему морщинистой рукой.

– Господин мой кардинал, – начал Обри без предисловий, – вам сегодня же надо уехать из Рима!

В ясных глазах кардинала Бонпре отразились удивление и несогласие.

– По чьему приказу? – осведомился он.

– Такова, без сомнения, воля Учителя вашего, – убежденно отвечал Обри. – Господь не желает, чтобы вы пали жертвой коварства.

– Коварство! – Бонпре улыбнулся. – Сын мой, интриганы вредят самим себе более, нежели тем, кого предают. Их козни не коснутся меня!

Обри сделал шажок к кардиналу.

– Монсеньор, если вы не печетесь о себе, позаботьтесь о мальчике, – произнес он приглушенным голосом, покосившись на Мануэля, который деликатно отошел к окну; казалось, предвечерний свет, падая на его белокурую головку, становится лучезарнее. – Если вы не уедете, вас разлучат!

Кардинал резко встал, полный решимости и благородства.

– Они не смогут разлучить нас, если этого не желает Мануэль и если я против, – заявил он и подозвал своего найденыша.

Мануэль приблизился, кардинал опустил ладонь ему на плечико.

– Дитя мое, – ласково заговорил он. – Нам грозит разлука, если мы с тобой останемся в Риме. Поэтому мы должны уехать.

В синих глазах Мануэля засияла кротость.

– Конечно, дорогой друг, нам надо уезжать! Рим – плохое место для тебя. И для меня тоже!

С минуту в комнате царила тишина. Нечто в отношениях между стариком и отроком глубоко растрогало Обри. Вот они стоят рядом, эти два существа, равно чистые душой, равно добрые сердцем, хотя разница в возрасте, происхождении, образе жизни должна бы, кажется, иметь вес. И тем не менее безыскусный дух учения Христова связал престарелого священника и малолетнего бродяжку почти сверхъестественными узами, и, когда Обри глядит на них, его захлестывают благоговение и любовь.

Стряхнув транс, Обри уточнил:

– Стало быть, нынче вечером, монсеньор?

Кардинал взглянул на Мануэля, и тот ответил за него:

– Да, нынче вечером! Мы будем готовы! Ибо сочтены дни до времени, когда было объявлено о рождении Христа миру, мир же до сих пор не верует в Него! Лучше нам покинуть Рим до этого часа! Сокровища папского дворца никакого отношения не имеют к бедному младенцу, лежащему в яслях. Проклятие Ватикана будет звучать резко и грубо, когда ангелы запоют: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, и в человеках благоволение» [306]!

Юный голосок зазвенел, как серебро, чисто и сладостно; в изумленном молчании глядел Обри на удивительного мальчика.

– Нынче вечером! – повторил Мануэль, улыбнулся и ласковым, но в то же время властным жестом простер руку. – Нынче вечером кардинал покинет Рим. И я оставлю этот город – быть может, навеки!