С того ясного утра, когда Сильви Эрменсштайн, замечтавшись в парке виллы Памфили, была вспугнута внезапным появлением монсеньора Джерарди, к цепи роковых обстоятельств, которая отягощала ее сердечко, прибавилось еще несколько звеньев. Безвременная смерть маркиза Фонтенеля и актера Миродена в поединке за честь Сильви вызвала столько злобных сплетен, что мнимая виновница почти совсем удалилась от римского светского общества. Впрочем, в свете тут же взялись смаковать новую сплетню – будто бы графиня Эрменсштайн спешно выходит за Обри Ли с целью снивелировать скандальные последствия романа с маркизом. Нападение на Анжелу Соврани случилось вскоре после того, как было объявлено о помолвке; непрестанно тревожась о подруге, Сильви, разумеется, позабыла о своем обещании приватно побеседовать с Джерарди в тот день и час, которые он назначит. Поэтому она была немало раздосадована, когда в одно прекрасное утро ей принесли записку от Доменико Джерарди. Прелат напоминал графине Сильви о ее обещании и просил встречи нынче же, после полудня. А было утро, Сильви и ее нареченный жених планировали скорейший отъезд в Англию.

– Как некстати эта записка и какую скуку сулит эта беседа! – воскликнула Сильви с очаровательной гримаской, снизу вверх глядя на своего возлюбленного – и он не замедлил запечатлеть поцелуй на ее столь мило надутых губках. – Наверное, монсеньор Джерарди решил прочесть мне лекцию об ответственности, которую налагают брачные узы! Принять мне его, как думаешь, Обри? Кажется, он имеет некие важные сведения о кардинале Бонпре, на это он намекнул при нашей последней встрече.

– Если так, дай ему аудиенцию, – отвечал Обри. – Узнаешь, пожалуй, чем добрый кардинал заслужил немилость Ватикана, а он ее точно заслужил, оттого и тревожится сверх всякой меры. Он хочет поскорее уехать из Рима со своим подопечным, Мануэлем; если слухи верны, этот мальчик наговорил святейшему отцу разных неприятных вещей. Анжела вне опасности, и я убеждаю кардинала ехать с нами в Англию и присутствовать на нашей свадьбе.

– Это было бы очаровательно! – улыбнулась Сильви. – Но где же состоится наша свадьба, о мой Обри?

– В Англии, разумеется – но ни в коем случае не в Риме! – твердо сказал Обри. – Ибо здесь злые языки порочат мою возлюбленную! – Он простер к ней руки, обволакивая ее восторженным взглядом. – Тебе надо спешить в Англию, Сильви, и я бы хотел, чтобы тебя сопровождала не только верная мадам Бозье. Нет, ты нуждаешься в опеке кардинала Феликса. Я сам уеду на пару дней раньше и займусь приготовлениями. И тогда мы обвенчаемся – по моему обряду!

Сильви ничего не ответила – она только поудобнее устроилась в объятиях жениха, явно готовая принять любые условия, отдавая дальнейшее устройство своей судьбы в его руки.

– Да, тебе надо встретиться с Джерарди, – подытожил Обри. – Напиши ему, сообщи, что будешь рада принять его в назначенный час.

Сильви повиновалась, и лакей с запиской был немедленно отправлен в Ватикан.

Обри между тем не сводил с нее пытливых глаз.

– Я вот думаю, Сильви… – заговорил он – и осекся.

Она встретила его прямой взгляд, тая в глазах улыбку.

– О чем ты думаешь, любовь моя?

– Я думаю, способна ли ты перенести ради меня тяжкие испытания; способна ли на великую жертву? – выдохнул Обри, но, увидев, как Сильви изменилась в лице, тотчас поднес к губам ее руку. – Прости меня! Прости! Конечно, ты на это способна! Но ты такая нежная, миниатюрная – словно цветок, а не человеческое существо. Ты подобна розовому бутону, который нужно всегда держать у сердца, а не героине, стойко переносящей невзгоды. И тем не менее в душе ты именно такая героиня.

– Я не стану давать обещаний, о мой Обри! – молвила Сильви.

Он поцеловал ее нежно и трепетно, он глядел в ее ласковые глаза и на нежный румянец ее щек с неиссякаемым изумлением истинной любви, которой не наскучивает предмет обожания.

– Ты поедешь сегодня навестить Анжелу?

– Разумеется, я всегда езжу к ней по утрам. Она поправляется – каждый день хоть недолго, но сидит в постели.

– Но по-прежнему отказывается говорить об этом негодяе?

– Увы, да. Но я-то знаю, кто он!

– Для ее близких это не секрет, – сумрачно изрек Обри. – Жаль, что сама Анжела молчит; она никогда не откроет миру его имя!

– Мир и сам скоро догадается, – заметила Сильви. – Уже сейчас люди спрашивают, куда девался жених Анжелы, почему ничем не выразил беспокойство, почему не навещает невесту – и это лишь малая часть тысячи вопросов.

– Вопросы ничего не значат. Пока молчит Анжела, никто не посмеет выступить с прямыми обвинениями. Я поражаюсь терпению и всепрощению этой души!

– Анжеле очень подходит ее имя: она и впрямь – сущий ангел! – пылко воскликнула Сильви, и слезы брызнули из ее глаз. – Когда я вхожу к ней в спальню, когда смотрю на нее – такую бледную, изможденную, печальную; такую тихую и смиренную; такую благодарную каждому из близких за мелкие услуги, – мне хочется поклониться ей, как святой. Ни разу она не заговорила о Флориане, которого любила так самозабвенно. В иные дни я застаю у нее кардинала – он тихонько убеждает в чем-то Анжелу, в иные дни у постели сидит князь Пьетро. Мануэль почти неотлучно при Анжеле; когда он рядом, она спокойна, умиротворенна и даже, на посторонний взгляд, довольна; а он так умилительно ласков с нею! Но под внешним довольством слишком отчетливо видна неизбывная печаль, тяготящая сердечко Анжелы. Она утратила нечто невозвратимое; ее глаза полны тоски, ее улыбка пропитана горечью. Бедная Анжела!

Обри помолчал с минуту.

– Княгиня д’Аграмонт навещает ее?

– Ах, что бы мы делали без милой княгини! – воскликнула Сильви. – Она и моя дорогая старушка Бозье просто неутомимы, когда речь идет о благих поступках. Княгиня решила везти Анжелу в Париж, как только позволит доктор; тогда двери мастерской откроют, чтобы все римляне могли взглянуть на великое полотно Анжелы.

– А что думает по этому поводу сама Анжела?

– Она – воплощенная покорность. Единственное, о чем она за это время попросила, – чтобы Мануэль не покидал ее.

– Удивительное создание этот Мануэль, – с расстановкой заговорил Обри. – Он произвел на меня впечатление, едва я увидел его; мне тогда показалось, что за внешностью ребенка таится нечто много большее. Да, он вроде бы просто мальчик – но в то же время он имеет свойство… диктовать мне поступки, но так, что я принимаю его немые приказы за свои собственные решения.

– Обри! Как это странно!

– Очень странно, – подтвердил Обри, и от умственного усилия его глаза потемнели. – Тут какая-то тайна… А впрочем, раз у меня нет объяснений, то не стоит и голову ломать, – сказал вдруг Обри, как бы отшвыривая непосильную задачу. – Вчера я заходил к Варильо, думал, о нем есть новости, но их не оказалось. Куда, интересно, сбежал этот мерзавец?

– Хорошо бы он вовсе избавил наш мир от своей персоны, – заметила Сильви. – Но рассчитывать на это нечего – он слишком тщеславен и себялюбив! Однако его отсутствие уже вызвало подозрения. Пусть Анжела отказывается говорить, люди не глупы – они и сами сообразят, о чем именно она молчит. Варильо не рискнет объявиться в Риме, никогда не рискнет!

Беседа была прервана: из цветочной лавки вернулась мадам Бозье. Цветы, ею купленные, Сильви собиралась, как обычно, отвезти своей бедной страдающей подруге. Обри простился, пообещав прийти вечером, когда откланяется монсеньор Джерарди.

Однако у него имелись собственные соображения относительно визита сей духовной особы к Сильви Эрменсштайн. Соображения эти Обри держал при себе, рассуждая так: если верны его догадки, пришло время испытать нрав Сильви. Нет, он не сомневался в ее любви и преданности; он просто был во власти визуальных впечатлений от своей невесты. Ему не верилось, что это миниатюрное создание – скорее дитя, чем женщина – может иметь внутренний стержень. Сильви – блистательная, ослепительная, изящная – казалась солнечный лучом, ибо так же, как луч, освещала и преображала реальность. Никто не разглядел бы в ней чего-то большего, нежели женское очарование, пусть даже и в своем высшем проявлении. Шагая будто во сне, ничего вокруг не замечая, Обри вновь и вновь представлял себе это нежное личико, эти волнистые волосы, этот смеющийся и в то же время нежный взор, эту согревающую улыбку. Сильви – прелестная картинка, или, если угодно, воплощенная женственность; да есть ли в ней этот пламенеющий меч, сиречь душа, способная отмести все показное, внешнее, выйти из битвы в блеске кристальной чистоты, то есть такой же, какой она в битву вступила? Или он, Обри Ли, имеет завышенные ожидания: ведь для женщины противостоять гневу Церкви – это уже задача почти непосильная?

Так он шел, погруженный в раздумья, как вдруг почти столкнулся с неким человеком, спешившим по мостовой ему навстречу.

– Обри!

Он застыл и поднял взгляд, он издал радостный возглас:

– Ги Гранди!

Друзья обменялись крепким рукопожатием; с минуту ни один, ни другой не в силах был говорить.

– Милый друг! – наконец воскликнул Обри. – Вот так встреча! Как же я рад тебя видеть! Давно ты в Риме?

– Приехал нынче утром, – отвечал Сириллон, когда совладал с волнением и вернул себе дар речи. – И сразу же убедился, что мои надежды не подвели меня – она не умерла!

– Она? – начал было Обри. – Дорогой Гранди – или лучше называть тебя Верньо? Кто эта победительная «она», ради которой ты примчался в Рим?

Кровь бросилась Сириллону в лицо и тут же отхлынула.

– Мне не следовало говорить! А хотя… почему не следовало? Ты ведь первый среди моих друзей. Ты нашел меня, мальчишку, работающим в поле; помнишь, какой я был тогда неотесанный – настоящий дичок? У меня душа пылала мыслями о свершениях, но, если бы не ты, мысли не расцвели бы действиями. Ты меня спас, ты сделал меня тем, чем я являюсь. И почему бы мне прямо не сказать лучшему другу, что есть женщина, которую я люблю? Да, люблю всей душой, хотя видел всего однажды! И она слишком далека от меня, слишком прекрасна и возвышенна. Она не знает о моей любви, но я услышал, что она подверглась нападению… что она умерла…

– Это Анжела Соврани! – выдохнул Обри.

Сириллон склонил голову; столь же благоговейно склоняется паломник перед надгробием святой угодницы.

– Верно, это Анжела Соврани.

Обри вгляделся в тонкое лицо, одухотворенное восторгом; угадал и страсть, и нежность, и трепет, пылавшие в темных глазах Сириллона.

– Любовь с первого взгляда, – произнес он с улыбкой. – Что ж, по-моему, лишь такой огонь бывает истинным. Взгляда вполне достаточно, чтобы узнать родную душу. Таких, как Анжела Соврани, всего-то по одной на тысячу женщин; даже тот, кто полюбил ее безответно, может стать лучше, благороднее от этого святого чувства. Ну а если ты сумеешь завоевать ее любовь…

– Это невозможно! Она помолвлена…

Обри взял Сириллона за руку.

– Идем, и я расскажу тебе все, что знаю сам, – позвал он. – Фактов много; сначала выслушай, а там, глядишь, и надежда в тебе встрепенется.

Вместе они свернули к людной виа дель Корсо, на которую вскоре и вышли. Пешеходы невольно останавливались, чтобы внимательнее рассмотреть двух мужчин, которые столь резко контрастировали друг с другом внешне. Один был худощавый, подвижный шатен с вечным пылом в темных глазах; другой имел фигуру атлета, голову златовласого саксонского короля. И никто из зевак не догадывался, что через несколько лет первому суждено устроить во Франции тихую, бескровную революцию, которая вернет этому государству исконные его белые лилии – символы веры и рыцарского духа [302], а второй исповедует чистейшую, совершеннейшую форму христианства, которая скоро овладеет тысячами душ по всему миру.

А в то время, когда эти двое мужчин шагали по многолюдным улицам Рима, две женщины, неистово ими обожаемые, вели о них задушевную беседу. Она имела место в комнате Анжелы, куда дневной свет проникал, изрядно смягченный занавесями, где весело горели дрова в камине. Сильви изо всех сил старалась найти тему, которая вызвала бы интерес у подруги и хоть немного рассеяла бы ее глубокую тоску: почти всегда, приехав в палаццо Соврани, она заставала Анжелу в этом прискорбном состоянии духа. Дни – долгие, тяжкие, полные телесной боли – сообщили нечто новое неброской прелести Анжелы: в ней шла внутренняя работа, отражаясь в тонких чертах бледненького личика, исподволь производя в нем перемену. Глаза – измученные, всякую минуту готовые наполниться слезами – приобрели особое сияние, говорившее о кротости, свойственной не земному, но небесному созданию. Анжела поправилась уже настолько, что могла встать с постели и расположиться на кушетке, поближе к камину. Поверх ее пледа Сильви разложила нарциссы – белые и желтые, а также анемоны, фиалки, джонкили и прочие благоуханные цветы, которые доставляют в декабрьский Рим прямо с Сицилии, и Анжела бессознательно брала то один, то другой цветок в свои маленькие белые руки.

– Как они очаровательны! – вздохнула она. – Глядя на них, я заново начинаю любить жизнь.

Сильви молча поцеловала подругу.

– Ты такая добрая, дорогая Сильви, – продолжала Анжела. – Ты заслуживаешь счастья!

– Нет, ты достойна счастья вдвое большего, чем я, – ласково отвечала Сильви. – От меня миру ни малейшей пользы, ты – совсем другое дело! Если меня не станет – невелика потеря для человечества, а вот вторую Анжелу Соврани еще попробуй найди!

Анжела взяла несколько нарциссов и вдохнула их изысканный, тонкий аромат. На глаза ей навернулись слезы, но она поспешила прикрыть лицо цветами.

– Ах, Сильви, ты обо мне слишком высокого мнения! Что такое слава? Звук пустой. Что такое любовь? Все на свете!

Сильви пристально взглянула на Анжелу.

– Ты горячо любима, – заверила она.

– Нет, нет! Не любима, а ненавидима! Молчи, Сильви, не облекай в слова то, что у тебя на сердце, – я не стану слушать.

Анжела говорила взволнованным тоном, ее щеки вдруг густо покраснели.

Сильви поспешила успокоить ее:

– Девочка моя милая, не бойся, я ни за что в мире не растревожу тебя речью! Тебе нельзя так горячиться…

– Я вовсе не горячусь. – Анжела обняла подругу и уткнулась лицом ей в грудь. – Я не горячусь, но я должна выговориться. Ты уж потерпи, дорогая! Так вот: каждая из нас, женщин, лелеет мечты; были они и у меня. Мне представлялось, будто в мире есть такая вещь, как возвышенная любовь – любовь до полного самоотречения. Мне мнилось, что женщина, одаренная чуточку щедрее своих подруг, имеющая немного больше способностей, может вызвать в любимом ею мужчине гордость за нее; гордость, Сильви, а не зависть! Я воображала, что возлюбленный будет счастлив достижениями своей подруги! Я рассуждала следующим образом: доказывая мужчине, что она достойна его любви, женщина будет права, если не убоится истинной высоты: ни один замысел не может считаться слишком дерзновенным, когда имеет эту конечную цель. Но теперь мне открылась правда, Сильви; горькая правда, необходимое лекарство! Мужчине ничего не стоит убить недавнюю возлюбленную из одной только жадности до Славы, даром что Слава в своей мимолетности подобна ветерку. Получается, любовь совсем не такова, какой она мне грезилась. Я жила в сладком сне, веря, что любима; теперь я очнулась и обнаружила, что вызываю лютую ненависть за один только мой дар воображения и мастерство кисти. Лучше бы не иметь мне ни того ни другого!

Сильви разомкнула обнимавшие ее тонкие руки и взяла в ладони бледное личико Анжелы.

– Анжела, Анжела! Нехорошо отвергать Божьи дары! Знаю, знаю: ты запрещаешь мне высказывать то, что у меня в мыслях; притом ты еще слаба, ты не готова выслушать меня. Но однажды ты поймешь! Ты услышишь и даже скажешь судьбе спасибо за это испытание. А пока, дорогая, бесценная моя Анжела, просто не допускай неблагодарность в сердце!

Сильви произнесла слово «неблагодарность» с особым чувством; она заботливо склонилась над Анжелой, сияя глазами и улыбкой, и, взяв несколько нарциссов, коснулась прохладными цветками разгоряченного лба подруги.

– Не допускай неблагодарность в сердце, – повторила она.

– Неблагодарность? – вздрогнув, эхом отозвалась Анжела.

– Да, милая! Не говори, что напрасно Господь дал тебе твой великий талант. Не меряй жизнь меркой одной только печали. Повторяю: ты горячо любима, хотя не с этой любовью связывала свои надежды. Тебя любит твой отец, дядя в тебе души не чает, и Мануэль тоже…

Анжела слабо махнула рукой.

– Да, знаю, – произнесла она. – Только…

– Только любовь близких кажется тебе ничтожной в сравнении с тем, что любовью вовсе и не было? – предположила Сильви. – Что ж, оставим пока эту тему. Ты еще слабенькая, ты видишь мир в мрачных тонах. Давай лучше говорить о моем Обри.

– Ах, этот предмет разговора тебе никогда не прискучивает! – Анжела вяло улыбнулась. – И мне тоже.

– Как раз тебе он мог бы и прискучить, – весело заметила Сильви. – Сама-то я ослеплена любовью, это чувство сильнее меня! Я знаю только, что есть Обри, – ничего вокруг не вижу, только его одного! Воздух, солнечный свет, целый мир, кажется, существуют лишь как дополнение к нему!

– Как же ты поймешь, что он тебя разлюбил? – поинтересовалась Анжела.

– Этого не произойдет! – убежденно заявила Сильви. – Обри не может измениться. Не такова его натура. Он совсем не похож нравом на нашего друга Фонтенеля.

– Ага! Значит, Сильви, та твоя любовь была ненастоящей?

– Всем нам свойственно заблуждаться, – отвечала прелестная графиня, пристально глядя Анжеле в глаза. – Не всегда мы знаем наверняка, что чувство, принятое нами за любовь, любовью и является. Но маркиза Фонтенеля я бы к категории заблуждений не отнесла. Если бы он меня любил – а он в итоге действительно влюбился, – я бы вышла за него замуж. Увы, всех женщин он, фигурально выражаясь, стриг под одну гребенку, будь они горничные, актрисы, балетные танцовщицы или светские дамы. Он отказывал женщинам в праве отличаться друг от друга, полагая, что разнятся между собой только мужчины. Впрочем, это типичное мужское заблуждение. Фонтенель, если бы я стала принадлежать ему, относился бы ко мне примерно так же, как Мироден – к своим примам. Фонтенель полагал, что для счастья этого довольно. А Обри считает меня соратницей и другом, а не только возлюбленной, между нами полное доверие. Кстати, вчера он завел речь про аббата Верньо и рассказал мне все, что знает о его сыне.

– Бедняга аббат! – вздохнула Анжела. – В Ватикане на него прогневались, а сейчас гнев направлен уже на мертвое тело Верньо! Что касается Ги Гранди, он не католик, и наказать его Ватикан никак не может.

– Ги Гранди из тех, о ком говорят «человек вне религии», – подхватила Сильви. – Он удивительная личность. Да ты ведь с ним, кажется, встречалась?

Легчайший румянец тронул бледные щечки Анжелы.

– Да. Всего один раз. Это было в Париже, в тот самый день, когда аббат публично признал Сириллона своим сыном. Но я вела с ним переписку, еще не зная его лично.

– Как, Анжела! Ты ему писала?

– Да. Я находилась под огромным впечатлением от трудов Ги Гранди. Я покупала его книги, как только они выходили, и внимательно изучала. Ну вот и вздумала написать автору – так делают многие восторженные читатели. Словом, я выразила восхищение – конечно, не открывая своего имени; он мне ответил, и завязалась переписка длиной почти в два года. Каждый из нас не представлял, кем на самом деле является другой, пока сцена в Париже не поспособствовала нашему личному знакомству…

– Ах, как это НЕ-О-БЫ-ЧАЙ-НО! – протянула Сильви, и озорная улыбка мелькнула на ее губах. – Стало быть, вы с ним друзья?

– Выходит, что да… то есть я так полагаю, – замялась Анжела. – Хотя с той встречи он мне больше не пишет.

Сильви сделала мысленную пометку; Ги Гранди сразу вырос в ее глазах. Однако она больше о нем не говорила – ей было пора возвращаться в «Дом Ангелов» и готовиться принимать монсеньора Джерарди.

– Похоже, мне сегодня грозит нотация, – сказала Сильви, рассмеявшись. – Я не видела достойного Доменико с тех пор, как было объявлено о нашей с Обри помолвке!

Взгляд Анжелы стал пристальным.

– А готова ли ты выслушать то, что скажет Джерарди?

– Абсолютно не готова. Да и что особенного он мне сообщит?

– У него полно возможностей расстроить тебя, Сильви. Вдруг он осудит твое намерение выйти замуж за Обри Ли – ты ведь знаешь, как раздражают Церковь его теории! Или Джерарди передаст тебе возражения папы.

– Пускай передает. Мне дела нет! – заявила Сильви.

– Но ведь ты же истовая католичка…

– А ты – племянница кардинала, но это не помешало тебе написать «Пришествие Христа». Да-да, Анжела, я видела твою картину!

– Я – другое дело; я труженица, поэтому ничего не боюсь, – возразила Анжела. Блеск ее глаз, пусть недостаточно яркий – не такой, как раньше, – намекал, что былая вдохновенная мощь постепенно восстанавливает свои права над этой душой. – Мой замысел далеко не сразу облекся в форму – я много думала…

– Я тоже много думала, прежде чем решилась стать спутницей жизни Обри и соратницей в его подвижническом труде! – убежденно сказала Сильви. – Ни папа, ни целая коллегия кардиналов не охладят мою любовь и не помешают нашей свадьбе. A rivederci!

– A rivederci! – ответила Анжела, будто эхо, и чуть приподнялась на кушетке. Сильви расцеловала ее в обе щеки. – Мне очень любопытно, что имеет сообщить Джерарди.

– Я примчусь к тебе завтра утром и все расскажу, – пообещала Сильви. – Попробую дознаться, что произошло в Ватикане, когда кардинал Бонпре ездил туда с Мануэлем.

– Мой дядя рвется прочь из Рима, – задумчиво сказала Анжела.

– Знаю. Если против него зреет заговор, ему надо поскорее уезжать. И он уедет, а мы ему поможем.

С тем Сильви покинула палаццо Соврани. Спустя примерно час она – живое воплощение грации и красоты – ждала Джерарди в сумрачных покоях «Дома Ангелов». Сильви на этот раз уделила своему туалету больше внимания, чем обычно; она выбрала не платье даже, а произведение искусства из дивных старинных кружев, в складках которых там и сям прятались букетики примул и фиалок – те и другие были сделаны из бархата. Восхитительное одеяние подчеркивало ее точеную фигуру, а единственным украшением служили живые фиалки, да еще на левой руке мерцало кольцо – звезда из розовых бриллиантов и рубинов, подарок ее жениха.

Джерарди прибыл точно в назначенный час, его немедленно провели к хозяйке дома. Он вошел, как всегда, чуть вальяжно, исполненный достоинства; но намек на враждебность и сарказм чувствовался в его манерах, и напрасно он старался сохранять учтивость и прохладное безразличие, ввергавшие женщин в благоговейный трепет – глаза монсеньора против воли бегали, он то и дело кусал губу, что свидетельствовало о подавляемом раздражении. После официальных приветствий он произнес:

– Я желал бы нанести этот визит раньше, графиня, но срочные и многочисленные дела в Ватикане…

Он не договорил, завороженный. Как соблазнительна нынче Сильви Эрменсштайн! И властный тон, избранный им, Доменико Джерарди, ни в малейшей степени ее не впечатляет…

– Да, мне давно уже следовало отправить вам поздравления в связи со скорым замужеством…

Сильви завораживающе улыбнулась и сделала реверанс.

– Прошу вас, монсеньор, садитесь, – пропела она. – К чему нам с вами эта официальность?

Она уселась сама, причем с видом королевы, занимающей законный трон, а Джерарди в великой досаде убедился, что растерял свое хваленое самообладание. Он опустился на стул напротив графини и несколько минут просидел в растерянности. Сильви даже не думала выручить его словом или жестом. Она нежно касалась фиалок, приютившихся в кружевах у ее горла, да пытливо поглядывала на Джерарди из-под своих длинных темно-золотых ресниц, но молчала.

– Весть о вашей помолвке доставила огромную радость святейшему отцу, – наконец вымучил Джерарди. – В день венчания с вами пребудет благословение Его святейшества.

Сильви склонила голову.

– Милость папы безгранична, – тихо произнесла она. – Я не думала, что Его святейшество отличается подобной терпимостью, а он, оказывается, готов благословить мой брак с человеком, которого Церковь причисляет к еретикам.

Джерарди сверкнул глазами на графиню, но все же сумел улыбнуться.

– Ересь мистера Ли да останется в прошлом, – изрек он. – Мы распахнем ему объятия, ибо он, сочетавшись с вами брачными узами, станет одним из нас!

Сильви ничего не говорила. Джерарди ждал, мысленно проклиная ее безмятежность. Поскольку ответа все не было, Джерарди продолжил елейным голосом:

– Церковь дарует прощение всем, кто искренне раскаялся. Она принимает каждого, кто приходит к ней, независимо от того, насколько новообращенный задержался в пути и насколько извилистым был сам путь. Супруг дочери нашей Сильви Эрменсштайн будет встречен с ласкою, как легендарный блудный сын, – мы ни словом не напомним ему о прежних ошибках и безумствах!

Сильви наконец-то подняла на Джерарди взгляд своих глубоких синих глаз.

– Дорогой монсеньор, – заговорила она нежнейшим голоском. – К чему эти нелепые речи? Неужели вы не понимаете, что меня, как нареченную невесту Обри Ли, уже не касаются ни наставления, ни распоряжения католической церкви?

Джерарди продолжал улыбаться.

– Вас не касаются наставления и распоряжения Церкви? – повторил он снисходительно, будто обращаясь к малому ребенку. – Извините, графиня, кажется, я не совсем понимаю…

– Все вы прекрасно понимаете! – воскликнула Сильви. – Вам известно – по крайней мере, должно быть известно, – что жена, будучи обязана подчиняться мужу, принимает и веру его. Вашей Церкви тут места нет.

– Вы говорите загадками, – сохраняя самообладание, произнес Джерарди. – Мистер Ли – пламенный реформатор, во всяком случае, он был таковым, но ни к какой конфессии он не принадлежит.

– Значит, и я не буду принадлежать! – отрезала Сильви.

В течение минуты длилось молчание. Черная ярость разгоралась в душе Джерарди – отчаянно подавляемая, тем большими разрушениями грозила она в случае прорыва.

– Я по-прежнему не улавливаю нить вашей мысли, – процедил Джерарди. – Вы ведь не хотите сказать, что, выйдя замуж, отринете Церковь ваших предков?

– Монсеньор, для меня замужество означает клятву пред ликом Господа быть с мужем в радости и в беде, хранить ему верность в любых испытаниях. И я, дав такую клятву, буду ее исполнять! Я буду следовать той доктрине, которой следует мой супруг, точно так же, как буду слушаться его во всем, каковы бы ни были распоряжения и к чему бы они нас ни вели. По-моему, это и есть истинная любовь, и для меня в этом заключается суть супружества. А что касается Церкви – той, которая без колебаний объявит анафему умершему человеку и покарает добродетельного… Да будет ей судьей Господь за гнев на меня и за все прочие возможные реакции на мой поступок.

Монсеньору Джерарди показалось, что вот сейчас он бросится на эту женщину и задушит ее. В следующий миг он овладел собой в достаточной степени для того, чтобы внятно говорить. Эта смазливая, забывшая о приличиях кокетка не одержит над ним верх! И, сдвинув темные брови, Джерарди загрохотал, являя графине свою властность в полном объеме.

– Вы говорите о Боге так, как дитя рассуждает о солнце и луне, то есть легкомысленно, без намека на понимание! Какая дерзость для женщины вроде вас – тщеславной, суетной и слабой – утверждать свою жалкую волю, свои бестолковые соображения пред ликом Всевышнего! Что? Вы отрекаетесь от Церкви? Вы, чьи предки на протяжении веков были преданными слугами веры? Вы, последняя из благородного и законопослушного семейства Эрменсштайн, опозорите свой титул, связавшись с отщепенцем, сущим пугалом вороньим? Из одной лишь глупости, из одного упрямства вы допустите, чтобы душа вашего мужа была увлечена в геенну вместе с вашей собственной душой? И это, по-вашему, любовь – потворствовать мужнину безбожию? Это, по-вашему, супружество – жить с мужчиной без благословения Святой Церкви? Где ваш здравый смысл? Где ум ваш? Где ваша вера?

– Уж точно не на моем банковском счете, монсеньор! – холодно отвечала Сильви. – Даром что вы привыкли обнаруживать перечисленные вами качества именно на банковских счетах, а успешность своей деятельности определять по суммам на выписанных вам чеках! Извините, я не хотела вас оскорбить, но вы сами говорили со мной в недопустимом тоне. Если вы не в состоянии спокойно обсуждать дело, я вынуждена на этом завершить нашу беседу!

Джерарди побагровел, а через миг побледнел. В конце концов, графиня Эрменсштайн находилась в собственном своем доме и вполне могла указать визитеру на дверь. Пусть она всего лишь маленькая женщина, гордости и власти у нее не меньше, чем у Джерарди; если он хочет добиться толку, надо тянуть время. Среди многочисленных полезных дарований монсеньора Джерарди числились замечательные способности к лицедейству; поистине, этот человек мог бы сделать блестящую актерскую карьеру. Сейчас талант к моментальному перевоплощению очень ему пригодился. Джерарди вскочил, быстро прошел к окну, развернулся и двинулся к Сильви, только уже медленным шагом и с понурой головой.

– Простите меня! – сказал он, оставив высокопарный слог. – Я виноват!

Самоуничижение этого человека, известного своей гордыней, сразу растрогало отзывчивую Сильви. Она протянула Джерарди руку и мягко сказала:

– Ваши слова я забуду, так что прощать мне вас не за что.

– Благодарю вас за ваше великодушие, – ответил Джерарди и продолжал с тем же печальным смирением: – Я служу Святой Церкви столь ретиво, что язык мой нередко обгоняет мое благоразумие. Признаюсь вам, графиня, вы больно ранили меня! В моем представлении вы – сущее дитя, вы молоды, хороши собой, любимы – я же старею. Я пожертвовал всеми радостями жизни, чтобы как можно преданнее служить вере; но и у меня были свои, пусть малочисленные, мечты – и одна из них, самая светлая, заключалась в том, что я уповал на вас, графиня!

Сильви пристально всмотрелась в лицо Джерарди, но он выдержал ее взгляд.

– Сожалею, что разочаровала вас, монсеньор… – начала Сильви, но была остановлена протестующим жестом.

– О нет, я вовсе не разочарован! – проговорил Джерарди с искусно разыгранным самоотречением. – Я гоню мысль о том, что вы допустите подобного рода разочарование! С ваших уст слетел намек – я назвал бы его скоропалительным и не подобающим такой женщине, как вы, графиня; вы изволили упомянуть о вашем банковском счете, как если бы я всей душой жаждал удержать вас в лоне Церкви только ради вашего богатства! О, как вы заблуждаетесь, графиня! Допустите же во мне мотивы более возвышенные, более благородные! Оставьте за мной право быть чуточку лучше – чуточку менее корыстным, нежели я предстаю в слухах, ныне обо мне распускаемых. Поверьте, что я как минимум ваш друг…

Джерарди словно бы осекся. Голос его сорвался от избытка чувств, и, резко развернувшись, он раз-другой прошелся по комнате, после чего наконец-то сел, одною рукой прикрыв глаза – готовый портрет душевного изнеможения и тоски.

Сильви растерялась и даже немного сконфузилась. Никогда еще ей не случалось видеть Джерарди в таком состоянии. Она привыкла к его властным интонациям, усугубляемым сарказмом, – порой казалось, что Джерарди окунает каждое слово в желчь, прежде чем произнести его, такой горечью обдавали слушателей его речи. На самом деле это самоуничижение, эта почти трогательная прямота были только гранями актерского таланта Джерарди – теми гранями, которые пока еще не сверкали в присутствии графини Сильви Эрменсштайн.

– Монсеньор, – заговорила она после краткой паузы, – я искренне прошу прощения за то, что допустила мысль о корыстности ваших интересов. Это вышло непреднамеренно; если хоть одно мое слово вы сочли неоправданно враждебным или несправедливым, мне очень, очень жаль! Но вы ведь первым взяли обвинительный тон… – Сильви улыбнулась. – А я нынче не в том настроении, чтобы выслушивать попреки! Впрочем, я знала, что в связи с моей скорой свадьбой возникнут некоторые трудности, я предчувствовала недовольство папы…

При слове «недовольство» Джерарди отнял руку от лица и прямо взглянул на Сильви.

– Вы ошибаетесь! – произнес он, улыбаясь с нежностью почти отеческой. – За последние годы я не припомню события, которое порадовало бы папу больше, нежели ваша помолвка с мистером Ли!

Сильви метнула на Джерарди быстрый взгляд, но, к тайной досаде прелата, промолчала. Почему она ничем не выразила ни удивления, ни восторга по поводу папской милости, как сделала бы всякая другая женщина на ее месте? И почему он, Джерарди, прямо-таки чувствует уколы интеллектуальной шпаги, которыми награждает его это по-детски шаловливое, но неоспоримо женственное создание, которое того и гляди одержит победу в словесном поединке?

– Давно уже ничто так не радовало святейшего отца, – учтиво повторил Джерарди. – Ибо он числит вас, графиня, среди чад, наиболее преданных Церкви, и ликует, веруя, что силу идеальной любви – той, которая есть эманация Божественного Духа, – дал вам сам Господь наш, дабы такой одаренный, такой гениальный человек, как Обри Ли, был спасен из чащобы заблуждений и приведен в благословенную долину, где окормляется вся паства.