Флориан Варильо не уехал в Неаполь. Помешал ему призрак, рожденный его же совестью, имя ему было – страх трусливой души. Варильо направлялся на железнодорожный вокзал, когда хватился ножен – и не обнаружил их. Ледяная испарина покрыла его лоб. Куда девались ножны? Кинжал он выхватил, ножны должны были остаться на месте, в жилетном кармане. Однако их нет! Он без толку ощупывал подкладку сюртука, пока не догадался: ножны упали на пол там же, в мастерской! О, если так, его мигом вычислят! Вычислят наверняка, ибо вещь приметная, изысканная, виденная многими его приятелями. Варильо сообщил всем, что едет в Неаполь; значит, туда погоня за ним и помчится. Ну так он изменит планы! Тем не менее он добрался до вокзала и купил билет на поезд в Неаполь. Затем, поставив на скамью чемодан, содрал наклейку со своим именем и, порвав ее в клочки, пустил по ветру над железнодорожным полотном. Чемодан, содержимое которого никак не могло помочь мстителям в поисках, так и остался на скамье; сам Варильо прогулочной походкой покинул перрон. На улице он остановил первый попавшийся фиакр и сказал вознице, что ему нужно в город Фраскати. Возница, видимо, был ленив от природы, а может, просто встал утром не с той ноги.

– Ехали бы лучше поездом, синьор, – заметил он.

– А я хочу ехать в фиакре! – возразил Варильо. – Назови свою цену.

– Двадцать пять франков за половину пути! – объявил возница и хитро осклабился, сверкнув белыми зубами.

– Идет!

Возница удивился: он не ожидал, что его условия будут приняты. Но перечить он не стал, и Варильо запрыгнул в экипаж. От неконтролируемого страха у него зуб на зуб не попадал, однако ему удалось выговорить:

– Гони!

– Слушаюсь! – отвечал возница.

Под торопливый цокот копыт и перестук колес Варильо, объятый паникой, вжимался в спинку сиденья. Какого же он свалял дурака! Надо было спохватиться раньше, предупредить Пон-Пон. Если ножны обнаружат и предъявят Пон-Пон или слугам, они будут опознаны – это как пить дать! Гнев целого Рима обрушится на Варильо – убийцу Анжелы Соврани. Убийцу? Да, ибо он, Флориан Варильо, по своей воле стал таковым.

– Я действовал под влиянием импульса, – бормотал Варильо. – Это был порыв – бурный, горячий порыв, и ничего более! Во мне вспыхнула ненависть, потому я и пронзил Анжелу клинком! Эта картина, написанная женщиной, всякого ввергла бы в исступление! Слава Анжелы затмила бы мою славу! Но убивать ее я не собирался, нет, нет, у меня этого и в мыслях не было!

Дрожа и поскуливая, Варильо забился в угол фиакра, он не решался выглянуть в окно, проверить, куда его везут. Страх чуточку ослаб, лишь когда по не столь дробному стуку колес Варильо сообразил, что римские улицы остались позади и фиакр катит по немощеной дороге. Прошло изрядно времени, и вдруг фиакр остановился, и возница позвал своего пассажира. Варильо рискнул высунуться в окно. Раздражение владело им.

– Ты почему не едешь? Зачем эта остановка? – рявкнул он на возницу. – Езжай скорее! Мы не проделали еще и половины пути! Гони, говорю тебе!

– Тут такое дело, ваша милость… Я только спросить хотел…

– Что еще? Нашел время для вопросов! – бушевал Варильо. – Уже темнеет; мне надо ехать дальше!

– Мы и так мчались во весь дух, – попенял ему возница. – А спросить я вот о чем хотел: на пути есть постоялый двор, где и ужин подадут, и вина нальют. Не угодно ли вашей милости там заночевать? Я все равно дальше вашу милость везти никак не могу – дела у меня в Риме нынче вечером.

– Ладно, вези меня туда, только быстрее! – распорядился Варильо, втягивая голову обратно в нутро фиакра.

Снова забившись в угол, он отер испарину с пылающего лица и проклял злую свою судьбу. Все было бы прекрасно, если бы он вовремя вспомнил про ножны! Ничье подозрение не пало бы на него – возлюбленного Анжелы, ее нареченного жениха.

«Но ведь я написал любовное письмо и отправил в палаццо Соврани корзину цветов, – сам себя успокаивал Варильо. – Я сделал это, уже зная, что она мертва. Цветы примет ее отец, и он же телеграфирует мне в Неаполь, и я, объятый скорбью, вернусь в Рим и сделаю там заявление: насчет картины мы с Анжелой сговорились, писал ее главным образом я; милая любящая Анжела хотела, чтобы я удивил весь мир. План был безупречный, но рухнул из-за ничтожной оплошности – потерянных ножен!»

Ведь это сущий пустяк! Варильо казалось нелепым, несправедливым, что успех его коварного плана может зависеть от подобной мелочи. В час, когда опасность грозила ему самому, он, большой любитель захватывающих литературных сюжетов, почему-то забыл, какую именно мысль проводит своей книгой каждый проницательный, мудрый писатель. В самом преступлении уже есть зерно наказания – вот эта мысль. В иных случаях зерно прорастает быстро, в иных ему требуются годы, но наличествует оно всегда, а для того, чтобы укорениться, ему, как правило, достаточно ничтожного обстоятельства, столь банального, столь обыденного, что преступник его и во внимание не принимает, пока не будет весь опутан пряжей Судьбы. Лишь тогда преступнику бывает явлено, что за мелочь обусловила его печальный финал. Чутье подсказывало Флориану: кто бы ни нашел ножны, они будут сразу опознаны, а он, владелец, объявлен в розыск; адские муки терпела душа его. Если Анжела только ранена, думал Варильо, если она сама обнаружит ножны – имени его она не выдаст. Низкий человек, Варильо, сумел достаточно изучить эту чистую душу!

– Она будет выгораживать меня даже ценой собственной жизни, если только начнутся обвинения в мой адрес! – говорил себе Варильо. – Такова уж ее натура! Она даже слушать не станет слов, направленных против меня, а если выживет, будет любить меня, как прежде, никогда не откроет имя того, кто пытался убить ее! – Варильо усмехнулся. – Странно, однако, устроены отдельные женщины – особенно подобные Анжеле, то есть те, которые, выдумав себе идеалы, из кожи вон лезут, чтобы им соответствовать! Как они нелепы – и как удобны мужчинам! Мы ведь можем делать с ними что вздумается! Соблазни и брось такую дуру – она молча будет нести свой позор. Пятнай ее репутацию за партией в бильярд – она и не пикнет, потому что, видите ли, слишком чиста и горда, чтобы оправдываться. Все ее достижения можно безнаказанно чернить – она снесет клевету. Можно даже убить ее… – Варильо приостановил бег своих мыслей. – Да, можно – и она умрет, не прокляв убийцу! Ибо является необыкновенной, возвышенной – ангелом во плоти! Но вот что занятно: мудрая Судьба распорядилась так, чтобы мы, мужчины, не падали к ногам подобных женщин, не теряли разум от любви к ним! Фурия предпочтительнее, чем святая. Конечно, нам не по вкусу, когда женщина вечно чего-то требует, чем-то недовольна, грозится отомстить из-за каждого пустяка, клянчит деньги, вынуждает тратиться на подарки – словом, не дает мужчине остыть, подогревая его кровь то соблазном, то страхом. Но невинную женщину мы ненавидим – и может ли быть иначе, если в ее глазах навеки застыла укоризна? О, такую хочется прикончить! И нам это нередко удается – в моральном смысле. Но убийством такое никто не назовет. Преступлением считается умерщвление плоти, а расплата – всегда смерть!

Едва губы Варильо прошептали это слово, он затрясся как в лихорадке.

Смерть! Скажешь – и сразу повеет холодом. Впрочем, не в том случае, если речь об Анжеле. Хотя Анжела ведь мертва. Может ли быть иначе? Нет, он, Варильо, поразил ее кинжалом в самое сердце!

– Она никак не могла выжить, – бормотал Варильо. – Столь точные удары не оставляют шансов. Но какова ее картина! Если бы удалось присвоить авторство, я считался бы величайшим в мире художником! И я легко привел бы доказательства, если бы не обронил проклятые ножны!

Очередная остановка нарушила его полузабытье. На сей раз возница соскочил с козел и подошел к двери.

– Приехали, синьор. Дальше мне никак нельзя, – сказал он, с некоторым недоумением глядя на пассажира. – Аккурат полпути проделали; вон он, постоялый двор-то – видите огоньки? – Возница махнул рукой влево. – Под самую дверь не доставлю вас, уж не обессудьте – дорога для экипажей вовсе негодящая. А местечко ничего, славное, особливо для художников!

– Я не художник! – оборвал Варильо.

– Нет? А они, художники то есть, куда как развеселая компания, – заметил возница – ему хотелось преувеличенным дружелюбием загладить давешнюю нелюбезность. – Для синьора этот постоялый двор – отличное местечко, самое оно, чтоб по пути во Фраскати отдохнуть. Бандиты, которые здесь ужинают, – и те, все как один, миляги!

– Ага! Туда, значит, и бандиты наведываются? – съязвил Варильо, вылезая из фиакра и бодрясь. – Ты, наверное, тоже бандит, проверить бы тебя где следует… Вот, держи.

И он дал вознице две золотые монеты – в двадцать и десять франков.

– Ваша милость, я ведь сдачи-то не сыщу…

– Сдачу оставь себе, – легкомысленно бросил Варильо. – Ты двадцать пять франков заломил – получи все тридцать. А теперь уезжай – у тебя ведь важные дела в Риме, не так ли?

Второй раз повторять не понадобилось: довольный выручкой, возница весело крикнул «Buona notte, Signor!», развернул фиакр и пустил лошадку скорой рысью. Животное не хуже хозяина знало, что путь теперь лежит домой, и не нуждалось в понуканиях. Варильо, оставшись один, несколько минут озирался. Кампанья! Как она ему ненавистна! И что делать – ночевать на постоялом дворе или идти пешком? После недолгих колебаний Варильо выбрал первый вариант. Постоялый двор оказался недурным местечком, padrona [288] – миловидная, темноглазая – приветливо улыбнулась из-за стойки новому гостю.

Нельзя ли переночевать? Ну конечно, можно! В распоряжении синьора будет очаровательная комната с чудесным видом, который особенно хорош рано поутру! Синьор оценит – он ведь художник?

– Нет! – ответил Варильо чуть ли не свирепо. – Я путешественник. Брожу по стране в свое удовольствие!

Вон оно что! Ну, тогда синьору вид из окна будет в новинку – тоже приятно. Комнату сейчас подготовят, не поужинает ли пока синьор?

Да, синьор поужинает. Синьор прошел в глубину зала, прихватил газету недельной давности и уселся в дальнем углу, притворяясь, что читает. Вскоре принесли ужин – очень недурная еда еще лучше казалась благодаря превосходному вину. Когда Варильо приканчивал третий стакан, в дверях возникла внушительная мужская фигура в тяжелом плаще. Вошедший не снял плаща, а только распахнул его, облокотился на барную стойку и заказал чашку кофе. Разглядев его лицо, Варильо съежился в своем углу, спрятался за газетой, ибо вошедший был не кем иным, как монсеньором Джерарди. Его появление вызвало некоторую суматоху: хозяйка явно знала гостя и, желая угодить ему, лично подала кофе.

– Разве ваше преосвященство не пожелает присесть? – почтительно осведомилась добрая женщина.

– Нет, я спешу, – отвечал Джерарди, обводя взглядом столики. – Меня ждет экипаж. В Риме случилось нечто неординарное. Знаменитая художница, Анжела Соврани, найдена убитой в своей собственной мастерской.

Хозяйка издала слабый возглас:

– Найдена убитой?

– Да, судя по всему, именно так. Вот газета – в ней все изложено. Оставляю ее вам. По моему разумению, это есть кара небесная дяде художницы, кардиналу Бонпре!

Хозяйка истово перекрестилась:

– Guiosto Cielo! [289] Неужто Небеса могут покарать кардинала?

– Конечно, если этот кардинал – еретик.

Хозяйка содрогнулась всем своим пышным телом и всплеснула руками:

– Не может быть!

– Может! – отрезал Джерарди и допил кофе. – Если столь почтенная персона, слуга Церкви, оказывается вероотступником, на него обрушивается кара небесная и кара Церкви. Первая – сразу, а вторая… чуть погодя! Buena notte!

Джерарди оставил плату за кофе, еще раз оглядел зал, запахнул плащ и вышел в ночь. К Флориану Варильо вернулась способность делать вдохи и выдохи. Но покой его был недолог. Хозяйка позвала из кухни своего мужа (он исполнял поварские обязанности), чтобы вместе с ним прочесть заметку в полугрошовой газетенке, оставленной монсеньором Джерарди.

– Слушай! – заговорила она вполголоса. – Этот злыдень, который держит тебя, бедный мой Паоло, в долговых клещах, только что был здесь и принес дурные вести. Убита девушка – та, что в Риме рисовала такие красивые картины. Да ведь ты ее видал, когда она с батюшкой своим во Фраскати приезжала – помнишь?

Паоло, круглолицый, робкий уроженец Пьемонта, энергично кивнул:

– Как не помнить! Поглядишь на нее – сущий ангел, да еще и добрая. Знающие люди говорили, большущий у ней талант к рисованию. Вот несчастье! Убита! Кто ж мог ее убить? Не иначе завистник какой-нибудь. Бедняжка! Она ведь помолвлена была, а жених – тоже художник, по имени Флориан Варильо. Боже всемогущий! Да ведь он теперь с тоски зачахнет!

Супруги дружно склонились над газетой и прочли заметку, озаглавленную «Assassinamento di Angela Sovrani».

Звон разбитого стекла заставил их вздрогнуть. Варильо, вскочив с места, опрокинул стакан, тот упал на пол и разбился вдребезги.

– Простите! – с принужденным смехом бросил Варильо. – Тысяча извинений. Я не нарочно… рука соскользнула…

– Не беспокойтесь, синьор, – сказал Паоло, осторожно опускаясь на свои толстые коленки. – Дело обычное, пустое. Удивительно ли, что нервы сдают ото всех этих новостей! У меня так мороз по коже, как подумаю, что убили бедняжку Соврани, этого ангельчика! Этак нас всех в собственных постелях перережут, потому, синьор, что бандитов развелось несчитано…

Паоло осекся, услыхав грубое ругательство гостя.

– Ради Бога! Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь другом? – резко произнес Варильо. – В Риме убийства совершаются практически каждый день!

Не дожидаясь ответной реплики, Варильо прошагал к выходу и с грохотом захлопнул за собой дверь. Да, за комнату было заплачено, однако после сцены над разбитым стаканом Варильо принял спонтанное решение – уйти. Если он останется, придется слушать, как эти глупцы обсуждают убийство. Казалось, запахом убийства пропитан самый воздух. И небосвод – чистейший, ослепительный, усыпанный звездами, озаряемый луной – тоже вещает об убийстве – вон же на нем огненные литеры! Варильо сотрясали ярость и лихорадка, он почти бежал вперед, не разбирая дороги. Какой дьявол принес Джерарди именно на этот постоялый двор, именно в этот поздний час? Напрасно Варильо ломал голову: он знал о многих скандальных связях, однако наличие у Джерарди «амурной виллы» на полпути во Фраскати было слишком трепетно оберегаемой тайной, и проведать о ней сумел бы разве только самый ушлый из профессиональных сыщиков. Джерарди и впрямь не заметил его, Флориана Варильо, или только сделал вид, что не заметил? Если верно второе, дела плохи! Варильо терзался этой неизвестностью, неопределенностью и продолжал брести наугад, словно убегая от пылающих мыслей. Поднялся холодный ветер – это Кампанья дышала промозглой малярийной сыростью. У Варильо горел лоб, кружилась голова, кровь в венах словно перестала циркулировать, и этот застой сообщал движениям неуверенность. Наконец Варильо остановился и принялся озираться. В какой стороне город Фраскати? К нему ли ведет эта дорога? Неподалеку громоздился внушительный силуэт некоего здания, окруженного эвкалиптами. Варильо попытался сориентироваться, но не сумел; это было странно для уроженца Рима, для художника, знавшего Кампанью, казалось, как собственные пять пальцев! И тем не менее в этой-то ее части ему бывать как раз и не случалось. О, эти звезды, эти живые огни в лиловой глубине! Никому их не нарисовать! А этот золотой лунный диск, сам себя проецирующий на землю! Возбужденному разуму Варильо представлялось, что луна очертила магический круг, что указывает на него – убийцу, схватить которого жаждет весь мир. Понятия о времени Варильо не имел ни малейшего – его часы остановились. Он занялся вычислениями. Итак, в палаццо Соврани он отправился примерно в четыре часа. Он не сомневался, что застанет Анжелу одну: во-первых, мимо него в сторону Ватикана проехал в экипаже кардинал Бонпре, во-вторых, у себя в клубе он слышал, что князь Пьетро покинул Рим на несколько часов. Таким образом, Варильо идеально выбрал время для визита. Но разве он планировал убить Анжелу? Нет. Такого намерения у него не было. А какое было? Ну прежде всего взглянуть на картину, а затем – охаять ее, не допуская резкостей. Напротив, Варильо проявил бы пронизывающее холодом снисхождение и легкое сочувствие искушенного, эрудированного критика. Никто лучше его не знал, что вдохновенность в той же мере неотделима от Анжелы, в какой от розы неотделим оттенок ее лепестков; не мешало бы, думал Варильо, поумерить этот пыл. И помогут в этом слова – обычные и на первый взгляд вполне доброжелательные. Варильо никогда и в голову не приходило, что Анжела своим женским умишком додумается до идеи столь поэтичной, возвышенной, завораживающей, как «Пришествие Христа», и тем более что ее женская рука воплотит эту идею на холсте. Когда же он увидел ее творение, горчайшая зависть овладела им. Варильо остро осознал: победительная гениальность этого шедевра низводит его собственные полотна до уровня жалких картинок. Понятно, что он возненавидел Анжелу – все мужчины ненавидят женщин, превосходящих их в интеллектуальном плане. Варильо сделал единственно правильный выбор: он решил убить ее и тем самым покончить дело! Убить ее и покончить дело! Эти слова он твердил себе, в нерешительности стоя посреди дороги, таращась на смелые мазки лунного света, силясь сообразить, который сейчас может быть час. Да, в мастерскую Анжелы он вошел примерно в четыре, а вышел в пять или в начале шестого; он пробежал переулком к реке и швырнул в мутную воду разом и ключ, и кинжал. Потом он вернулся домой, под его наблюдением камердинер собрал его чемодан… Ну а потом? Что произошло потом? Ах да! Он написал Анжеле письмо – галантное, слащавое; она привыкла к таким посланиям, он сам приучил ее; странно, однако, было писать, обращаясь к покойнице! Он заскочил в ближайшую цветочную лавку, выбрал белые лилии (цветы, приносимые мертвым девам) и отправил корзину с лилиями и письмом в палаццо Соврани. Когда же это было? Наверное, в половине седьмого? Варильо попытался вспомнить – и не смог. Мысли устроили чехарду. Разобравшись с цветами, он вернулся домой, Пон-Пон сварила «капельку кофейку», и он разделил с ней эту «капельку» и выкурил пару сигарет, а затем спокойно попрощался и поехал на вокзал с намерением сесть в поезд до Неаполя. В какой именно поезд? В восьмичасовой экспресс – это как раз врезалось ему в память. Но тут-то он и хватился ножен. Фатальная оплошность заставила его изменить планы и привела туда, где он сейчас и находится. Сколько времени ехал он в фиакре? Высчитать не представлялось возможным, Варильо помнил только одно: что поездка была утомительная и долгая. И вот он посреди равнины, и не видать нигде приюта, лишь высится неведомая громада, смутно виднеются мощные стены сквозь ряд эвкалиптов. Постояв еще какое-то время, Варильо двинулся к зданию, он шел медленно, почти механически. Чудовищная усталость навалилась на него, притом он чувствовал жар, и в совокупности эти ощущения заставляли его искать приюта – неважно где. Что угодно лучше, чем ночь под открытым небом, гарантирующая тяжелейшую форму лихорадки.

Приблизившись к массивному зданию, Варильо обнаружил, что оно обнесено высокой и частой железной решеткой. Двигаясь вдоль этой ограды, он добрался до ворот и хотел уже войти, но внезапно содрогнулся всем телом, ибо услыхал тяжкий удар колокола, в промозглой тишине подобный громовому раскату. Варильо замер; от нового раската едва не лопнули его барабанные перепонки, а когда умерло эхо, тишину стал сотрясать монотонный, назойливый речитатив, ввергший в адские муки того, чье нервное возбуждение достигло предела.

– Libera me Domine, de morte aeterna, in die ilia tremenda!

– Quando caeli movendi suntet terra!

– Dum veneris judicare saeculum per ignem! [290]

По мере того как Варильо вслушивался, на его лбу густела ледяная испарина. Он был крайне суеверен – черта, свойственная изнеженным представителям творческих профессий, особенно если по национальности они – итальянцы. Притом Варильо менее всего ожидал услышать заупокойную молитву в этих диких местах. На мгновение ему почудилось, что произносят ее отнюдь не человеческие существа и вообще это все подстроено сверхъестественными силами с целью увеличить муки его трусливой совести.

– …Tremens factus sum ego, et timeo, dum discussion venerit, atque venerit ira! [291]

В третий раз ударил колокол, судорожной болью отозвавшись в черепной коробке Варильо. Он издал невольный крик, все вялые фибры его души встрепенулись, и в приступе жалости к себе он возжаждал оправдаться, свалить вину – вероломное, жестокое убийство невинной, любящей девушки – на кого-нибудь другого. Только бы найти этого другого! Все что угодно; главное, не признавать себя мерзавцем и предателем! Он ведь культурный, интеллигентный, образованный человек; он художник, он поэт; разве эти характеристики согласуются с убийством? Человека, который создает изысканные картины и столь же изысканные поэмы, никто не заподозрит в способности пронзить кинжалом беспомощную, доверчивую женщину, нанести ей подлый удар в спину из одной зависти, подобно наемному убийце! Нет, нет! На него никогда не падет подозрение! Почему он раньше не вспомнил о своих интеллектуальных дарах, о положении в мире искусства? Никто в здравом уме не обвинит его, а если даже будут найдены ножны, он придумает объяснение, и виновным сочтут кого-нибудь другого…

– Quando caeli movendi sunt et terra; dum veneris judicare saeculum per ignem! [292]

Опять этот жуткий колокол! Движимый отчаянной решимостью выяснить, почему он звонит и откуда летят таинственные звуки, Варильо собрался с силами и шагнул в ворота, которые представляли собой густое переплетение железных прутьев и были увенчаны длинными пиками.

Новый приступ паники постиг Варильо; чтобы не упасть, он почти повис на решетке; он клацал зубами, озноб сотрясал его тело, ибо жуткое зрелище открылось ему. Что это за темные фигуры? Призраки они или люди? В мерцающем лунном свете, смягченном туманом, костлявые высокие фигуры, сохраняя ритм, наклонялись и распрямлялись, мерно мелькали лопаты в их руках, прибавляя новые порции грунта к холмикам, что росли за их спинами. Но не общую яму рыли они – нет, каждый занимался своей собственной ямой, стоя на некотором расстоянии от остальных. Слиты воедино были только их печальные голоса; при очередном ударе колокола они дружно затянули:

– Dies ilia dies irae, calamitatis et miseriae!..[293]

– Нет! – взвизгнул Варильо и с яростью безумца принялся трясти решетку. – Что вы там делаете? Кто велел вам отпевать меня и рыть мне могилу? Я не готов! Говорю вам: не готов! Я ничего такого не сделал, я не заслужил смерть! Я ничего не сделал! И суда надо мной не было! Подождите! Подождите, пока не узнаете всего, что надо! Вы должны подождать…

Он захлебывался словами; просунув руку меж прутьями, он отчаянно жестикулировал, взывая к ближайшей из фигур. Вот она распрямилась, из-под капюшона блеснули скорбные глубоко посаженные глаза – так мог бы смотреть изголодавшийся зверь. Остальные фигуры тоже прервали свое занятие, но лишь на секунду, ибо зловещий колокольный звон раздался над их головами, и они продолжили копать, и вновь Варильо услыхал их жуткое монотонное пение:

– …Dies magna et amara valde, Dum veneris judicare…

– Libera nos Domine, de morte aeterna, in de illa tremenda! [294]

Вне себя от ужаса, Варильо сильнее прежнего тряс решетку.

– Прекратите! – молил он. – Вы поспешили! Вы хороните меня раньше срока! Улик-то у вас нет – ни единой улики! А я молод, полон энергии и сил, меня целый мир обожает, без меня искусству не обойтись, и я… я умирать не собираюсь! Нет, еще не время! Я не готов! Прекратите! Прекратите! Вы сами не знаете, что делаете! Остановитесь! Вы меня с ума сводите своим кошмарным пением! Вы сводите меня с ума!

Эту последнюю фразу Варильо выкрикнул визгливым фальцетом. Он еще успел увидеть, как несколько темных фигур оставили свое занятие и направились к нему; он боролся с ними, рвал на них длинные одежды. Ему казалось, что он мог бы умертвить их всех, если бы не лунный свет, окруживший его кольцом из серебряного льда. Оставаясь в этом кольце, он все-таки не сдавался, он увещевал, он визжал, он орудовал мечами и кинжалами, прорывался сквозь шквалы огня, слитого со снегом, пока не был внезапно оглушен невидимой силой. Его подняли и куда-то понесли, а больше он ничего не помнил.