Бывают в жизни минуты, которые равновесны истории целых веков; прошлое, настоящее и будущее слиты в них в одно всепронизывающее Сейчас. Отвага, явленная в такие минуты, способна овеять славой саму вечность. Но, если дрогнуть сердцем, не выполнить задачу, краткое время проверки улетучится, и тогда уж не видать человеку добра до конца своего земного существования. Вот и кардинал Бонпре, внутренне трепеща, понял, что ему выпал этот последний, все решающий шанс. За краткий период в десять дней он уже вторично предстал перед понтификом – дряхлым стариком, чьи темные глаза сверкали из провалов глазниц подобно паре крупных алмазов, помещенных в череп гальванизированного скелета, – да, таково было впечатление, ибо понтифик мало общего имел с живым человеком. Он восседал в кресле, более похожем на императорский трон: мерцали густой позолотой спинка и подлокотники, а также шитье и бахрома на бархатных подушках. Балдахин из того же роскошного материала нависал над понтификом внушительными складками. Все предметы облачения – сутана, пилеолус [251], паллий [252] с золотой вышивкой на концах и прочее – были, как и положено, белого цвета. Бледный как мрамор и, наверное, столь же холодный, без кровинки в отталкивающем лице, в том числе и в тонких губах, папа вызывал пугающие ассоциации с трупом, который зачем-то достали из гроба и придали ему сидячее положение. Преклоняя колени перед святейшим отцом, кардинал Бонпре содрогнулся от ужасной, кощунственной мысли. Ему подумалось, что папа мог бы позировать живописцу для картины под названием «Мертвая Вера во Христа» – с этой своей неживой, почти прозрачной бледностью, в белых, как саван, одеждах, сам словно готовый распасться на атомы от одного прикосновения, он выглядел как образчик бренности, призрак. Когда папа говорил, скрипучие звуки, которые исходили из длинной щели его рта (при полном впечатлении, что тонкие губы не шевелятся), коробили слух своей неожиданной громкостью; сейчас эффект усугубился из-за дурного настроения святейшего отца.

– Весьма прискорбно, господин кардинал, – с усилием начал папа, не спуская темных глаз с изможденной фигуры Феликса Бонпре, – что мне пришлось вновь призвать вас через столь краткий промежуток времени и по тому же поводу, который уже принес мне немало огорчений со дня вашего прибытия в Рим. Руанское чудо, которое приписывают вам, хотя по непонятной причине вы упорно отрицаете свою в нем роль, – сие чудо пока еще не прошло проверку на подлинность. Ситуация осложняется тем, что злосчастный Клод Кезу, отправленный нами к архиепископу Руанскому с особым поручением, исчез внезапно и бесследно. Вполне естественны наши подозрения, что беднягу настигла смерть – возможно, от рук масонов, ибо они неустанно интригуют против нашей Веры. Я не исключаю и так называемых христианских демократов, лидером коих является человек, известный как Ги Гранди. В любом случае в высшей степени достойно сожаления, что вы, будучи князем Церкви, позволили втянуть себя в дело подобного рода. Может быть, чудо действительно свершилось, но тогда вам не следует отрицать свою причастность. Но если даже вы и наделены даром исцеления, это не причина – о нет, не причина! – для того, чтобы оправдать ваше участие в скандале с Верньо. За эти дни я досконально изучил его дело, я прочел полный текст его кощунственной речи, и я не могу, – папа вскинул костлявую бледную руку; жест был исполнен злобы, неожиданной для человека с виду столь слабосильного, – я не могу ни простить, ни предать забвению вашу роль в этом прискорбном происшествии!

Кардинал поднял страдальческий взор; впрочем, чувствовалось в нем и намерение защищаться.

– Святейший отец, я стараюсь следовать заветам Христа. Господь наш сказал: «Прости, чтобы и тебе простили» [253]. Я не раскаиваюсь в том, что поступил по слову Божию. Ныне же виновный пребывает вне досягаемости для наказания, равно как и для прощения, возможных в нашем мире. Он теперь будет отвечать за свои дела перед одним только Господом!

Глаза понтифика пришли в движение – медленно совершали они поворот в черепной коробке, словно вылепленной из воска. Вот взгляд сместился на Джерарди, затем – на Моретти. Оба монсеньора скроили мины, из коих понтифик заключил, что новость верна, и теперь уже с неумолимой твердостью воззрился на кардинала Феликса. Холодная усмешка чуть покривила щель его рта.

– Верньо мертв! – произнес папа как бы про себя, и наклонил голову, и пальцем правой руки стал мерно ударять по запястью левой, будто отбивая ритм похоронного марша. – Он мертв! Что ж, ему повезло! В этой жизни он избегнул худшего, нежели смерть; а вот как насчет жизни будущей, вечной – той, «где червь их не умирает и огонь не угасает» [254]? – На этих словах представитель святого Петра вновь усмехнулся. – Он мертв! Однако дела его живы, и сын, зачатый во грехе, жив и наверняка продолжит распространять пагубные свои книжки и статьи по миру, подстрекая непокорных к еще большим вольностям. Вот почему Церковь должна, несмотря на смерть Верньо, публично осудить его – это будет острастка для паствы. Ну а вы, кардинал Бонпре, подвергнетесь наказанию за то, что отпустили грех человеку, который в своем последнем обращении к верующим позволил себе обвинения и клевету в адрес Церкви. Особе вашего положения и репутации урок может показаться тяжким, но заслуженная кара, как известно, очищает дух, избавляя его от смирения, кое паче гордыни!

Кардинал в знак покорности склонил голову, но ничего не ответил.

Монсеньор Моретти сделал шаг к трону понтифика.

– Этот мальчик… – начал он.

Застывшее лицо папы несколько оживилось, будто теплая волна согрела мертвенные черты.

– Да, верно! Я чуть не забыл о нем! – воскликнул папа и добавил, обращаясь к кардиналу: – Где маленький нищий, взятый вами с улицы, живущий при вас и бывший свидетелем Руанского чуда?

До сих пор Мануэль стоял в сторонке, почти невидимый за алой камчатой портьерой, что ниспадала с потолка пышными складками и погружала угол комнаты в тень. При словах понтифика он выступил вперед и отчеканил:

– Вот он я!

Мануэль застыл перед папой, высоко держа свою белокурую голову, синие глаза лучились светом души и живого ума, не ведающего лукавства. И сморщенная мумия вдруг, будто под действием электрического механизма в груди своей, начала медленно подниматься на своем позлащенном троне. Из темных провалов дряхлые глаза глядели в глаза юные, ясные – и от напряжения то вспыхивали, то почти гасли, будто последние уголья догорающего пламени. Джерарди шагнул к Феликсу Бонпре.

– Господин кардинал, – заговорил он сурово, – почему вы загодя не научили вашего подопечного, как надобно вести себя при главе Церкви? Мальчик не преклонил колен перед святейшим отцом!

Кардинал хотел было ответить, но Мануэль остановил его взмахом руки.

– Я не преклоняю колен ни перед одним человеком, – заявил он. – Я это делаю только перед Господом! Ибо сказано: «И не называйте никого на земле отцом себе, ибо один у вас Отец, Который на небесах. И не называйте наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос» [255]. Как же я могу, – Мануэль приблизился к скамеечке для ног Его святейшества, – называть тебя отцом или святым? Свят один лишь Господь!

Воцарилась тишина той же природы, что объяла всех в приемной после слов Мануэля; только сейчас эта тишина имела удвоенную насыщенность. Папа, вцепившись в подлокотники кресла, все-таки сумел встать в полный рост. Губы его тряслись.

– Откуда ты взялся, от кого произошел? – вопросил папа, резче обыкновенного проговаривая каждое слово.

– Это тайна моя! – отвечал Мануэль. – Кардинал принял меня, ни о чем не расспрашивая!

– Вот и новый пример его неблагоразумия, – изрек папа. – Однако мы не последуем примеру кардинала Феликса ни в этом деле, ни в каком другом! – заявил он и уточнил у Моретти: – Понимает ли этот отрок, что он приведен сюда как свидетель Руанского чуда?

– Я понимаю, что нахожусь здесь, дабы свидетельствовать Истину, – воскликнул Мануэль прежде, чем Моретти успел ответить его святейшеству. – Чудо вовсе не было чудом.

– Чудо не было чудом! – повторил папа, наконец-то сбрасывая мертвенную неподвижность. – Вы слышали, Доменико? – добавил он, обращаясь к Джерарди. – Не было никакого чуда!

– Чуда не было, – продолжал Мануэль твердым голосом. – Был закон Природы, который действовал в ладу с законом Господа, имя коему – Любовь! Увечный мальчик исцелился силой искренней молитвы, ибо разве не сказано: «Просите, и получите»? Только просьба должна быть искренней. Молитва должна быть свободной от эгоистических помышлений. Господь не отвечает на молитвы, за которые молящийся получает плату монетами. Никогда ни одно чудо не было сотворено за деньги! Все возможно, только если между творением и Творцом есть чистая любовь и чистая вера!

Иссохшее лицо папы исказилось от подавляемого раздражения.

– Он глумится над нами! – произнес папа. – Он выгораживает своего благодетеля, не понимая нашей власти – или же не ставя ее ни в грош!

– Как, разве ты сам не веруешь? – Мануэль одной ногой ступил на первую ступень трона и заглянул понтифику в глаза. – Ты не допускаешь мысли, что Господь отвечает на молитвы? Разве ты не молишься? Разве не понимаешь, что твое благополучие – нет, сама твоя жизнь – обеспечивается молитвами верующих? Как же ты можешь сомневаться, что кардинал Бонпре своей молитвой спас всего одну жизнь – жизнь ребенка? Да ведь твоя Церковь построена ради молитв – что, неужели не так? И не ты ли поддерживаешь этот порядок? Не ты ли требуешь «многословия» в молитвах, от коего остерегал Христос? Не ты ли призываешь людей молиться всех вместе, хотя Христос заповедал тем, кто в искренней вере последовал за Ним, молиться в уединении? И что же чудесного в том, что одна молитва, искренняя, бесхитростная, вознесенная к Господу ради увечного мальчика, была услышана и исполнена? Или тебе не дают покоя именно искренность и простота – среди фальши, суетности и корысти, среди кощунственных проклятий, которые должны пасть на головы врагов и смутить инакомыслящих, среди трусливых просьб о прощении для нераскаявшихся грешников?

Казалось, этот голос не может принадлежать человеческому существу – так чисто звенел он в тишине. Под его воздействием папа медленно оседал обратно на бархатные подушки, умалялся перед светлым отроком, который столь пристально смотрел на него. Немое оцепенение, уже испытанное монсеньорами Джерарди и Моретти, овладело ими вновь. В глазах кардинала Феликса стояли, грозя пролиться, слезы, сам он заламывал свои иссохшие руки в страхе, трепете, изумлении, недоумении. Подобный белой мумии представитель святого Петра скукожился в позлащенном своем саркофаге. Алый балдахин под солнечными лучами переливался и оживлял яркими бликами то костлявую кисть, то мертвенно-пергаментную щеку понтифика. Хрупкий светлоликий отрок с ясным взором, с белокурыми, откинутыми назад кудрями, не стоял даже, а скорее парил над первой ступенью папского трона, и казалось, это ангел возник перед входом в склеп.

– Несомненно, нынче вера уже не та, что во дни Иисуса, – продолжал Мануэль. – Его ученики не всегда проявляли мудрость и отвагу, но они зато веровали в могущество Наставника! Ты же – тот, за которым целые века молитв, – определенно не повторишь слова Иоанна: «Учитель, мы видели человека, изгоняющего бесов именем Твоим, и он не следует с нами». Разве скажешь ты о добром кардинале, неожиданно сотворившем чудо: «Он не следует с нами»? А помнишь, что ответил Христос? Он ответил: «Не запрещайте ему, ибо никто, кто совершает чудо именем Моим, не сможет вскоре злословить Меня» [256].

Тишина по-прежнему царила в покоях. Сквозь окно в эркере проник сноп солнечных лучей, коснулся темечка Мануэля, и белокурые волосы будто вспыхнули, как если бы сошел Дух Святой.

– Ты послал за мной, – снова заговорил мальчик, – и вот я здесь! Мне сказали, что я должен учиться. Будешь ли ты мне наставником? О, меня многое интересует! Например, почему ты хоронишься от людей? Разве не следует тебе быть среди них? Почему ты сидишь здесь совсем один? Наверное, тебе очень грустно!

В глазах, подобных темным алмазам, дрогнул огонек; казалось, еще мгновение, и живая мумия заговорит – но щель, служившая ей ртом, лишь слабо покривилась.

– Жить во дворце совсем одному, – говорил Мануэль, – в то время как весь внешний мир ждет утешения! Буквально сидеть на горах сокровищ, когда совсем рядом миллионы голодают, борются за существование, умирают, клянут Бога, Который ими не познан, Которого они не научены благодарить! Иметь просторные покои и все удобства, когда другие – в вечной опасности! Знать, что даже короли и императоры трепещут на своих тронах, ибо близки страшные дни расплаты за злодеяния! Ежечасно ощущать мучительную пульсацию сердца этого мира – и не простереть над ним руку, дабы он утешился! О, как же тебе тоскливо здесь! НЕ ВЫЙДЕШЬ ЛИ ТЫ СО МНОЮ ИЗ СВОЕГО ДВОРЦА?

С большим трудом папа приподнялся и смотрел теперь в полное мольбы ангельское личико. Джерарди и Моретти, объятые безмолвным восторгом, одновременно встряхнулись и хотели приблизиться, но, устрашенные резким, яростным жестом папы, попятились, стушевались. Папа же продолжал глядеть на Мануэля так, словно сама душа рвалась из его глазниц.

– Выйти с тобой! – хрипло, едва слышно прошептал папа. – Мне – выйти с тобой?!

– Да, выйди со мной! – подтвердил Мануэль, чей голос звенел так, что мало кто мог бы противиться ему. – Выйди из дворца – и увидишь несчастных во множестве пред вратами Святого Петра. Хромые, увечные, слепые – все они там, а ты можешь исцелить их одним прикосновением, одной молитвой! Ты можешь, ты должен – ты бы это сделал, если бы только ПОЖЕЛАЛ! Вложи монеты в тощие руки голодающих! Загляни вместе со мной в те уголки мира, где живется тяжелее всего, и утешь обездоленных! Не страшась, вступай в королевские дворцы, смотри, как впивается в чело каждая корона, как болит сердце под бархатом и горностаевым мехом! Зачем тебе стоять на пути счастья, зачем подстрекать правителей к войнам, когда они жаждут мира? Твоя миссия – утешение, а не осуждение! Трон тебе не нужен! И царство не нужно! Никакого пристанища, никакой власти на земле! Ты должен жить как беднейшие из слуг Христовых – скромно, безо всей этой роскоши, без пышных церемоний и дорогих тканей, облаченный в благочестие и добродетель! Тогда Господь возлюбит тебя! Тогда спасешься из страшной битвы и учредишь Братство взамен Убиения! Выйди из дворца, приветствуй Прогресс! Пожми руку Науке! Ободри Интеллект! Ибо они – от Господа и суть священные Господни дары! Живи, как жил Христос, проповедуй сам, открыто; люби людей, сострадай им, разделяй с ними радости и печали, благословляй их детей! Никому не отказывай, кто бы к тебе ни обратился! Сделай этот холодный храм, где сидишь почти как в тюрьме, домом, пристанищем для одиноких и обделенных! ВЫЙДИ СО МНОЮ ИЗ ЭТИХ СТЕН!

Так говорил Мануэль. Страстная мольба в его словах и голосе могла бы, наверное, облечь плотью сухие кости из пророческого видения, дабы восстали они великой армией [257]. Зато понтифик от речей Мануэля слабел на глазах; его тощие бледные руки, вцепившиеся в золоченые подлокотники трона, казались уже когтистыми лапами мертвой птицы, а лицо, морщинистое, дряхлое, походило на пластинку слоновой кости, на которой некий китайский мастер вырезал изображение забытого божества.

– Выйди со мной из этих стен, чтобы лично помогать старикам, проповедовать перед умирающими! – продолжал Мануэль. – Тогда ты сам помолодеешь! Распорядись, чтобы великие произведения живописи, искусно сотканные гобелены, драгоценные вещи были проданы богачам, а те пускай сложат весь этот хлам святого Петра на площадях, и пускай бедняки возьмут себе, что кому надобно. Только смотри, не утаи ни единой безделушки! Тебе они не нужны, твое сокровище – сострадание ко всему миру! Не к одной какой-то части мира, не к конкретной категории людей, верных некоей догме, но ко всем сразу, если ты и впрямь тот, кто несет по земле Слово Христово. Выйди отсюда, защищенный одним лишь Распятием! Выйди без оружия, «больных исцеляй, прокаженных очищай, мертвых воскрешай, бесов изгоняй! Даром получил – даром давай! Не бери с собою ни золота, ни серебра, ни меди в пояс свой» [258]! Выйди! Терпением, лаской, милосердием ко всем людям покажи им, что «приблизилось Царство Небесное» [259]! Без трепета входи в самую гущу сражений – одно твое присутствие сотворит мир! Ибо Дух Святой будет витать над тобой и хранить тебя, и свирепейшие воины склонятся перед тобой, как никогда не склонились бы, если бы ты восседал на троне, властвуя надо всем миром! Покинь эти стены без своих регалий, без телохранителей – сильный одним только Духом Господним! Подумай, какое зло стало фундаментом для этого дворца! Неужели по ночам, в тишине, ты не слышишь воплей несчастных, терзаемых инквизиторами? Неужели никогда не задумываешься о темных временах, кои длились с десятого по двенадцатый век после Христа, – о временах, когда казалось, что на земле нет больше ни единой добродетели; когда путь к твоему трону лежал через отравления и удары кинжалом исподтишка; когда твои предшественники, занимавшие твое место, вели жизнь столь греховную, что даже псы постыдились бы повторять их распутства! Эти нечестивцы продавали Власть Духа Святого за серебро и злато; а ты помнишь ли, что сказано о Духе Святом? «Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам» [260]! Оглянись на Прошедшее! Посмотри на Настоящее! Постарайся проникнуться страданиями отверженных, болью их, недоумением, поисками жизни там, где царит смерть! Выйди вместе со мной! Выйди к людям, рассказывай им о Христе – о том, как Он жил и как умер, какой Он БЫЛ, какой Он ЕСТЬ! ВЫЙДИ ВМЕСТЕ СО МНОЙ!

Никто не мог нарушить зачарованного молчания. Казалось, даже тени в комнате исполнены особенной торжественности, а что до четверых прелатов, они, застывшие, походили на изваяния. Даже кардинал Бонпре стоял, будто пораженный умственным параличом, и лишь слабое колыхание складок его парадной сутаны говорило о том, что эта недвижная фигура все-таки дышит. Один Мануэль не производил впечатления истукана – напротив, его легкое мальчишеское тело снедала жажда действия, лицо лучилось светом, глаза сверкали, как звезды. Отпрыгнув от папского трона, на котором восседало, не шевелясь, существо скорее мертвое, чем живое (только немигающий взгляд глаз-угольев намекал, что жизнь в нем еще теплится), Мануэль, словно юный король, вскинул голову движением одновременно призывным и остерегающим.

– Идем со мной! – воскликнул он. – Идем, ибо ныне в мире происходят удивительные события – о да, удивительные, прекрасные и вызывающие трепет! Прими участие в них, отыщи Господа в каждом свершении! Ибо, несмотря на мудрость и великолепие, несмотря на то что Небеса освещают эту Скорбную Звезду, люди изнурены. Ими владеют сомнения и суетные желания; они бы, может, и служили Господу, да не знают, где искать Его, ибо путь им застит тысяча – нет, миллион церквей. Подобно деревьям в темном лесу, церкви не дают пробиться на землю солнечным лучам. Господь, чья животворная сила проявляется в каждом самом незатейливом листочке, в каждой пичужке, для человечества затерян среди множества религиозных доктрин; люди не понимают Его, а значит, и любить не могут. Выйди же со мной – бесхитростный, детски-простодушный, добрый и могучий! Скажи всем блуждающим в бесплодных поисках, что не было никогда и никогда не будет иного Бога, кроме Того, Кому имя – Любовь, и Чьи деяния освящены Любовью, и Чей Посланник, Иисус Христос, заповедал Любовь вместо Ненависти! Выйди отсюда со мной, «доколе есть день», ибо «приходит ночь, когда никто не может делать» [261]! Выйди – и одним этим ты уже возвысишь целый мир! Протяни руки, благословляя и королей, и нищих! Помни: есть иные розы, кроме золотых, и иные их получатели, кроме королев! Есть бедные женщины, которые половину заработка отдают совсем уж неимущим; есть те, кому смиренная безвестность сообщает ангельскую кротость и кует ангельский венец. Ищи в мире этих людей, им даруй свои Золотые розы [262]! Не сближайся с государями и правительствами – ты должен быть выше их всех! Ты должен быть Глашатаем мира; ты должен отпускать грехи, вызволять падших, открывать свое сердце отчаявшимся! Идем со мной – и все это для тебя свершится, и Учитель, когда явится, обнаружит, что ты на славу потрудился на винограднике Его!

Мануэль умолк. В комнате не было слышно даже дыхания, и казалось, что вот этот прилив тишины мощнее всех прежних. Вглядываясь в лицо понтифика ясными своими глазами, Мануэль заговорил с еще большим воодушевлением:

– Выйди со мной из этих стен! А если не выйдешь – страшись, ибо дни зла вот-вот наступят! Люди блуждают в неведении по всем землям, народы воюют друг против друга за бесполезное золото, за абсолютную власть! Но «День Господень так придет, как тать ночью» [263], и блажен тот, кто будет бодрствовать! Бодрствуй! Час все темнее, зла все больше! Народы подобны ссорящимся детям; они теряют веру, теряют надежду, теряют силу! Отрекись от вещей – этих игрушек Времени; загаси в душе своей жажду злата, ибо она ведет к разложению! Зачем тебе эта возня с так называемыми святынями? Зачем позволяешь слугам своим покрывать ложь именем Того, Кто всех выше? Зачем жаждешь земной власти – она обратится в прах, подобно погибшим царствам! Ибо мощь Духа Святого превосходит все! И это будет доказано на деле! Дух проявит себя там, где прежде Его не бывало! Он покинет Церкви, оказавшиеся недостойными Божественного вдохновение! Он присягнет Науке! Он откроет путь к звездам! Он покажет миры, доселе невидимые! Разгадает тайны людских сердец и древних захоронений! И ввергнется род людской в трепет, и понесет утраты, и охватят его смятение и стыд, и никакие сокровища не сохранятся в этом мире, кроме одного-единственного – Святого Креста! Рим, подобно Вавилону, падет; власть Церкви будет приравнена к власти Тьмы, но никак не Света, ибо Церковь отвергла Слово Учителя, уча людей «заповедям человеческим» [264] вместо заповедей Господних! Обрушится череда бедствий, и чаша гнева [265] будет вновь выплеснута, как в стародавние дни, если только ты не согласишься пойти со мной!

При последних словах фигура, застывшая на троне, будто испытала воздействие электрического тока. Вскочив на ноги, понтифик закричал – нет, скорее закаркал – пронзительным голосом:

– Во имя Господа Бога! Кто этот мальчишка? Почему его сюда пустили? Доменико! При вас оскорбляют главу Церкви, а вы стоите как истукан! Я, святейший отец, терплю нападки от уличного бродяги! Как смеет он обращаться ко мне? Как смеет упрекать меня, пророчествовать – и богохульствовать? Да еще и поучать меня…

– «Как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» [266], – договорил Мануэль.

Его светлый взор был подобен молнии, пронзающей плоть и даже кость, ибо глаза понтифика внезапно погасли, остекленели, уставились в одну точку. Тощая рука схватилась за горло, как при удушье, и святейший отец рухнул, будто труп, который в вертикальном состоянии пребывал только благодаря потайному механизму. Руки и ноги несколько секунд конвульсивно подергивались, потом вытянулись и застыли, пугающе безжизненные.

Доменико Джерарди стряхнул оцепенение и ринулся на помощь своему господину; отчаянно зазвенел колокольчик в его руке, призывая папского слугу, бдевшего по ту сторону двери. Моретти, изрыгая проклятия, оттолкнул Мануэля и тоже метнулся к трону, на котором обмякла костлявая фигура. Все смешалось. Кардинал Бонпре стоял, объятый ужасом, – мог ли он ожидать, что таков будет финал аудиенции? И вдруг Мануэль взял его за руку:

– Идем со мной! Мы здесь больше не нужны. Идем же! Вон из этих стен!

Едва ли понимая, что делает, Бонпре повиновался. Его била крупная дрожь, но Мануэль крепко держал за руку своего покровителя и уверенно вел его лабиринтом коридоров прочь из дворца, на свежий воздух. Никто не задержал кардинала и его питомца, никто не воспрепятствовал их исходу. В это время в одной из многочисленных часовен Собора Святого Петра служили мессу; торжественные звуки органа, приглушенные, смягченные расстоянием, достигли ушей Бонпре и Мануэля, которые как раз затворили за собой последнюю дверь. Кардинал едва держался на ногах; тяжко дыша, стараясь успокоиться, он в неописуемой тревоге и недоумении глядел на своего таинственного найденыша.

– Мануэль, – наконец выговорил Бонпре слабым голосом. – Мальчик мой, что ты наделал?!

– Я лишь исполнил свою обязанность, – просто отвечал Мануэль. – Все сказанное мной верно, если только верны слова самого Христа. Дорогой друг, не беспокойся! Тебе уже недолго осталось терпеть несправедливость!

Музыка – эта мощная и плавная река – описывала вокруг них кольца – одно, другое, третье; солнце уже садилось, сообщая чистому небу алый оттенок, золотя по краям легкие тучки.

– Он отказался идти со мной! – констатировал Мануэль, жестом указывая на сумрачные врата, которые только что за ними закрылись. – И он никогда со мной не пойдет. Зато пойдешь ТЫ!

Он улыбнулся, запрокинув к сияющему небу свое ясное личико. Его ладошка легла на предплечье кардинала Феликса, и вместе они начали спуск по мраморным ступеням, вместе покинули папский дворец.