Настало утро – одно из тех, что так характерны для Италии; нездешний, полумистический свет разлился над Римом, сизые облака зарумянились, согретые изнутри, опаловая голубизна небес лишь намекала на присутствие солнца, не заявляя о нем прямо. Сильви Эрменсштайн, которая ночью почти не сомкнула глаз, встала с зарей и отправилась на прогулку – одну из тех, что ее друзья называли эксцентричными. Сильви нравилось выйти в город прежде, чем жизнь забьет в нем ключом. С виду – суетный мотылек, не более чем избалованная обольстительница, миниатюрное создание в воздушных нарядах, на самом деле Сильви была натурой мечтательной и поэтической. Она читала много и серьезно, и горести человечества, заодно с радостями, неизменно представляли интерес для ее острогранного ума. Как раз теперь Сильви волновали темы, в которые она раньше не вникала. Она постепенно приближалась к постижению истинной тайны, высшей цели всякого земного бытия – служению людям, трудам ради людей без оглядки на собственную пользу. Большая любовь была ее наставницей, учила тому, чему не научит никто и ничто другое. В том, что любовь уже родилась в ее сердце, Сильви не решалась сознаться даже себе, но чувство исподволь вело ее шаг за шагом в загадочную страну, где свет неотделим от тени. Страна эта – вернейший путь на Небеса, там мы радостно принимаем чужие страдания и ликуем в страдании своем, если оно делает счастливым ближнего. Ибо по-настоящему любить одного человека – значит любить все человечество сильно и бескорыстно. Также это значит иметь в своем сердце место для сострадания многим бедам и несчастьям тех, кого судьба, в отличие от нас, не обласкала. Истинная миссия внушенной Небом страсти в ее наисакральнейшем проявлении состоит в том, чтобы возвысить и вдохновить душу, подвигнуть ее на благородные дела, по этой причине страсть становится на один уровень с благоговением. Ибо правдивая душа не может любить то, что считает недостойным любви. Вот поэтому Сильви – обворожительная малютка Сильви, чье сердечко зябло так долго, – уже с благодарностью отдавала себе отчет в том, что с появлением друга по имени Обри Ли ее жизнь заиграла новыми красками, ее разум обрел новые интересы. Чувство еще не оформилось, любовь еще не благословила Сильви возложением дланей на ее темечко. Но речи Обри Ли, непохожие на салонную болтовню мужчин «ее круга», не только взволновали, но и укрепили ее душу. Неизменное почтительное внимание наполнило Сильви спокойствием, которое всегда внушает женщине человек безупречных манер; возвышенные идеи и щепетильность в плане личных связей вызвали ее восхищение и уважение. Сильви постаралась достать все книги, написанные Обри, она прочла их, вдумываясь в каждое жаркое слово, в каждую выстраданную фразу, проникаясь пылом, с каким Обри бичевал фальшь и превозносил истину. Она оценила непоколебимость и бесстрашие, с какими он клеймил лицемеров от религии и ставил чистое, исконное христианство выше всех учений и доктрин в истории человечества. Чувства Сильви, наполняясь все большим жаром, делались глубже и серьезнее, в них уже сквозили благоговение и признание за Обри особой силы. В то утро, назавтра после поединка, Сильви прихватила на прогулку одну из его книг. Имея специальное «permesso» [222] свободно бродить по парку виллы Памфили [223], Сильви ступила на мшистые его тропинки, на которые утреннее солнце, проникая меж ветвями падубов, изливало столбы света как бы нарочно для того, чтобы привлечь внимание к тысячам фиалок, притаившихся в траве. Сильви открыла книгу и прочла:

«Кто посмеет утверждать, будто его жизнь и его мысли принадлежат ему? Нет такого человека, который распоряжался бы своей жизнью! Жизнь дана, чтобы прожить ее во благо ближним; если же человек не помнит об этом, жизнь может быть отнята у него в самый неожиданный момент. “БЕЗУМНЫЙ! В СИЮ ЖЕ НОЧЬ ДУШУ ТВОЮ ВОЗЬМУТ У ТЕБЯ; КОМУ ЖЕ ДОСТАНЕТСЯ ТО, ЧТО ТЫ ЗАГОТОВИЛ?”[224] Не только жизнь – даже мысли не принадлежат человеку. Мысли суть излучение Бесконечного Божественного Разума, излучение, которое пронизывает каждый живой атом. Нищий может иметь те же мысли, что и премьер-министр, ему только не хватает знаний, чтобы облечь их в слова. Чем беспомощнее и невежественнее нищий, тем более ответственен за него премьер-министр, ибо получил разностороннее образование и прекрасное воспитание, а также заручился симпатиями людей, его избравших, стало быть, ему предоставлена привилегия донести до общества мысли нищего. И не только его одного – премьер-министр обязан говорить за всех представителей нации, которые не обучены складным речам и не облечены правом на их публичное произнесение. Если же премьер-министр не делает того, что должен, значит, никакой он не слуга народа, а то и хуже – он просто аферист. Что в таком случае скажем мы о слугах Веры, рукоположенных, чтобы объяснять людям заповеди Христовы, прославлять Божественное Начало, учить людей этике жизни, Закону Любви и Милосердия, Терпению, Состраданию, Прощению? Если какой-нибудь из этих высокопоставленных слуг Великого Царя дурно исполняет свой долг – не хочет простить грешника, брезгливо смотрит на дитя, грозно осуждает невинные забавы беззаботной юности; если он провозглашает блаженную Субботу днем покаяния, а не хвалы Господу, если норовит в этот день тиранить паству, вместо того чтобы дать ей отдых; если не милосерд к отступникам, равнодушен к несчастным, не терпит исправлений и дополнений к своей собственной доктрине – разве не говорит нам сердце, что вся жизнь такого человека есть богохульство, а его проповеди – сплошное проявление необоснованной самонадеянности?»

Дочитав пассаж, Сильви подняла глаза. Она стояла в тени древнего кедра, чья темная раскидистая крона поблескивала, словно балдахин, расшитый алмазами – таков был эффект игры солнца в бессчетных росинках, которые осыпали хвою. Под ногами Сильви земля была твердая, утоптанная, зато чуть поодаль, там, где тропа делала поворот, покачивались на ветерке белоснежные нарциссы. Рядом оказалась скамья – совсем простая, ни резьбы, ни кованых деталей. Сильви села и задумалась. Сладостные мысли роились в ее головке; впрочем, сладостность свойственна мыслям всякой прелестной и добродетельной женщины, когда она мечтает о Любви. Часто мечты развеиваются, не успев осуществиться, но сам процесс погружения в них от этого не менее ценен и не менее упоителен. Сильви ушла в свои грезы на изрядную глубину, сама того не сознавая, она улыбалась – и не слыхала позади себя крадущихся шагов, не замечала темных пронзительных глаз, что подглядывали за ней. Когда же перед скамьей, будто из-под земли, вырос монсеньор Джерарди, когда раздался его голос: «Buon giorno, Contessa» [225], Сильви вздрогнула, во-первых, от неожиданности, а во-вторых, задетая подобной бесцеремонностью.

Она поспешно встала и ответила на приветствие наклоном головы, причем ее пальцы чисто инстинктивно плотнее сжали книгу. Востроглазый Джерарди, однако, успел прочесть и название, и имя автора.

– А вы времени даром не теряете – развиваетесь! – съязвил Джерарди, делая шаг к скамье. – Хотя даме вашей набожности и веры следовало бы чураться подобных бесовских книжек.

Сильви прямо взглянула в лицо Джерарди своими ясными глазами.

– По-вашему, что же, и солнечный свет – от бесов? И трава, и цветы? Так я вам скажу: мысли, изложенные в этой книге, не менее прекрасны, чем явления и дары природы.

Джерарди усмехнулся. Его всегда забавляла пылкость в наивных женских натурах.

– Ваши восторги, графиня, милы и поэтичны, однако преувеличенны. Эта книга помещена в «Указатель Очищения»!

– Где же ей и быть? – вкрадчиво отвечала Сильви. – Я давно задаюсь вопросом, почему Церковь запретила столько замечательных произведений литературы. И знаете что? На днях мне пришла в голову вот какая мысль: если бы наш Господь ЗАПИСАЛ все Свои проповеди и наставления и издал бы их в виде книги, Церковь, пожалуй, и ее внесла бы в «Указатель»! Права я или нет?

Джерарди, до этого внимательно изучавший землю у себя под ногами, поднял глаза и уставился на Сильви с недоумением, близким к предостережению. Однако Сильви не смутилась – личико, хоть и бледное, как лепестки умиливших ее нарциссов, дышало спокойствием.

– Полно! Да вправду ли вы – графиня Эрменсштайн? – вопросил Джерарди, выдержав многозначительную паузу. – Вправду ли вы – преданная и кроткая дщерь Святой Церкви? Или же мне в вашем обличье явился нечистый дух?

Сильви рассмеялась:

– Если я – нечистый дух, вам следует изгнать меня, монсеньор! Вы только что с ранней мессы: ваша сутана еще благоухает ладаном, ваши руки еще влажны от святой воды, вам достаточно воскликнуть: «Изыди, Сатана!» Если я НЕ Сильви Эрменсштайн, я тотчас исчезну, и лишь запах серы будет недолго напоминать обо мне. Если же я НАСТОЯЩАЯ Сильви Эрменсштайн, я останусь здесь – непобедимая и не ведающая колебаний как в сердце моем, так и в суждениях.

Джерарди ответил не сразу – он предпринимал усилия, чтобы справиться с нарастающим гневом. Не потому ли графиня показывает норов, прикидывал он, что уже почти влюбилась в автора книги, которую защищает? Догадка, пожалуй, верна, а раз так, мудрее всего будет потянуть время.

– Вы всегда были непобедимы, – заговорил Джерарди более дружелюбным тоном. – Немало несчастных мужчин по всей Европе могут это подтвердить.

– А вы, монсеньор, уж не один ли из них? – игриво спросила Сильви. Ее прекрасные глаза уже поблескивали, ибо в них рождались смешинки.

– Конечно! – отвечал Джерарди с куртуазной учтивостью, хотя его сердце билось тяжело и гулко, а в крови закипали ярость и страсть, ибо монсеньор Джерарди втайне изнывал по этой миниатюрной чаровнице, зная, что никогда ее не добьется. – Искушение не щадит даже нас, бедных священнослужителей.

Сильви замурлыкала легкомысленный мотивчик и подняла глаза к небу.

– День обещает быть ясным, – сказала она. – Дождь нам не грозит.

– Разве вы не можете сообщить мне ничего более занимательного? – произнес Джерарди.

– Разговоры о погоде всегда занимательны, и вдобавок это тема совершенно безопасная, – парировала Сильви.

– Получается, скользкие темы вас пугают?

– О нет, ничуть. Просто я не люблю ссор, а с вами наверняка поссорюсь, если вы скажете еще хоть одно дурное слово об этой вот книге! – Сильви помедлила секунду и уверенно добавила: – Или о ее авторе!

– Мне известно, что вы с ним очень дружны, – миролюбиво заговорил Джерарди. – Уверяю вас, графиня, со всей серьезностью, что хулу в адрес Обри Ли вы можете услышать от кого угодно, но только не от меня. Мне же сказать о нем нечего, кроме одного: Обри Ли – еретик, согласно нашей религиозной догме, но еретик одаренный, еретик-интеллектуал, еретик, достойный спасения!

Последние два слова Джерарди выделил интонацией и сопроводил многозначительным взглядом, но Сильви как будто не уловила намека, не прочла подтекста. Она шла по тропинке шагом твердым и неспешным, потупив взор; ее маленькие ножки, обутые в ботиночки, что были куплены во Франции, то выглядывали из-под массы шелка, то исчезали, блеснув обитым сталью, искусно вышитым мыском. Многослойная юбка при каждом шаге таинственно колыхалась и шуршала, причудливая черная шляпка задорно сидела на золотых волнистых волосах. Удерживал шляпку сложный узел из бархатных лент, завязанный под прелестнейшим, белейшим подбородком, чьи твердые очертания противоречили деликатным линиям рта, будто созданного для поцелуев. Доменико Джерарди шагал рядом с графиней, важно (как и подобает высокопоставленному служителю Церкви) неся свое массивное тело, голова же его наливалась удушающим хмелем ярости, ибо в разум монсеньора уже закралась следующая мысль: что проку от интриг, если вот это вот полуэфемерное создание никогда не удостоит его своей благосклонностью? Что сулит ему жизнь? Власть над невежественными и простодушными, сундуки, набитые золотом, череду наложниц на вилле в городе Фраскати? И это – «потолок» хитроумного, амбициозного мужчины? А как же истинная любовь? Любви-то он и не видел, причем ни от кого; любви ему не добиться вовек. Сильви Эрменсштайн гораздо богаче его – у нее не только деньги и положение, но и радости естественного бытия, она может обрести простое домашнее счастье.

Увидев впереди ворота, сообразив, что они с Сильви приближаются к выходу из парка Памфили, монсеньор Джерарди произнес:

– Графиня, не согласились бы вы принять меня на этой неделе у себя дома между полуднем и вечером? Я займу примерно час вашего времени, ибо имею сообщить вам нечто чрезвычайно важное.

– А сейчас мы разве не можем побеседовать? – спросила Сильви.

– Нет, поскольку я спешу. Притом если стены имеют уши, то сады, вполне возможно, имеют языки. Я не дерзнул бы навязываться, но мой долг – заботиться о благополучии вашего друга мистера Обри Ли. Полагаю, вас волнует его карьера? Вдобавок речь пойдет еще и о кардинале Бонпре. Вы проявите дальновидность, удовлетворив мою просьбу о приватной беседе; вы проявите прискорбное недомыслие, отказав мне!

– Монсеньор, я уже привечала вас у себя и сделаю это вновь, – молвила Сильви с очаровательным достоинством. – Если вы не злоупотребите моим гостеприимством, взявшись клеветать на моих друзей – при этом ваше мнение обо мне самой совершенно неважно, – тогда добро пожаловать. В который день и в котором часу вы приедете?

Джерарди с минуту подумал.

– Я извещу вас загодя, – изрек он. – Сейчас я не могу назвать точное время, но не беспокойтесь – сначала вы получите мою записку. До встречи. Да пребудет с вами Господь!

Джерарди исчез за воротами, быстрым шагом он направлялся в Ватикан. А Сильви, томимая смутной тревогой, причин которой не понимала, медленно пошла домой. Отвечая на нежные приветствия мадам Бозье, она уже знала: прежнего радостного настроя нет как нет, темная туча надвинулась внезапно, скрыла солнце, и душа зябнет в тоске. На столе стопкой лежали письма, разбирая их, Сильви узнала почерк маркиза Фонтенеля. Необъяснимый ужас объял ее, сердце забилось. Сильви прочла письмо два раза, прежде чем вполне поняла его содержание. Когда же до нее дошло, что этот закоренелый распутник, причинивший ей столько страданий и ввергший ее в такой стыд своими беззаконными, наглыми домогательствами, чистосердечно раскаивается, полностью признает свою никчемность и просит ее руки, – когда Сильви это уяснила, слезы навернулись ей на глаза, и слабый возглас сорвался с губ.

– Нет, я не могу… не могу! – повторяла Сильви. – Сейчас – уже не могу!

Мадам Бозье смотрела на нее в тревоге и недоумении.

– Что случилось, милая? Плохие новости?

Молча Сильви протянула ей письмо Фонтенеля.

– Боже! Да ведь этот человек – в Риме! – выдохнула пожилая дама. – И просит вас быть его женой! Дорогое дитя мое, разве не этого вы были вправе ожидать?

– Да, наверное; только я не могу выйти за него… Сейчас – не могу! О нет, нет, нет! – шептала Сильви, и ее мокрые от слез глаза были полны бесконечного страдания.

– Но разве… простите, милая, разве вы его не любите?

Сильви молчала; она стояла прямо, невидящий взгляд был устремлен куда-то вдаль, а во всех чертах сквозила такая растерянность и тоска, что верная гувернантка всерьез забеспокоилась.

– Девочка моя, не глядите так! Вы мне сердце пронзаете своим видом! Разве для страдания вы созданы?

– Дорогая Кэтрин, все люди созданы именно для страдания, – с расстановкой возразила Сильви. – Страдание делает нас лучше. Наверно, я пока страдала недостаточно, потому и не закалилась. О, как больно мне будет отказать Фонтенелю!

– Да зачем же отказывать, если вы его любите? – спросила потрясенная мадам Бозье.

Сильви села рядом с ней, обняла ее за шею своей нежной рукой.

– Ах, Кэтрин, в этом-то и дело. Я больше не люблю маркиза! При первой встрече он совершенно меня покорил – видите, я признаюсь в этом. Он казался таким милым, галантным, а главное, прямодушным. Заметьте, Кэтрин: я говорю «казался». Ибо это была одна видимость. Учтивостью и любезностью он маскировал распущенность, прямота как бы оправдывала кратковременность его увлечений. Все это открылось мне не в один день – нет, я медленно, постепенно постигала суть маркиза, и сколь жестоко было разочарование! Как я молилась за него, как плакала о нем; я думала, что, люби он меня по-настоящему, мог бы совладать со страстями, стать честнее, правдивее. Увы, его любовь была недостаточно сильна. Он хотел обладать моим телом, душа ему не требовалась. Я, наоборот, жаждала получить его душу, но не плоть! Видите, Кэтрин, с самого начала мы не понимали друг друга, имели принципиально разные цели. Когда я уразумела наконец, какую грязь и грубость подразумевает либертинизм, каким жалким и низким животным становится мужчина, посвятивший всю жизнь потаканию своим капризам и страстишкам, я поостыла к Фонтенелю. Я ведь уже догадывалась, что мне его не вытащить из трясины, ибо он по собственному выбору провел в ней слишком много времени. Как бы я ни старалась, Фонтенель не стал бы честен хотя бы с самим собой, поскольку притворство и ложь ему приятнее. Его гадкие поступки я, даже при всем моем восхищении самим Фонтенелем, просто не в силах была оправдать или залакировать. Словом, я пришла к выводу, что кодекс чести для Фонтенеля – звук пустой и в частной жизни маркиз разве только самую малость лучше Миродена, а Мироден, как вам известно, совсем негодный человек.

– Кстати, он тоже в Риме, – сказала мадам Бозье. – Не далее как вчера я видела афиши с его именем. Они всюду – на улицах и возле одного из самых знаменитых здешних театров. Мироден привез с собой всю парижскую труппу. Репертуар тоже парижский, а через несколько дней они все едут в Неаполь.

– Как странно, что и Мироден здесь, – молвила Сильви. – Ах, как это странно! Кэтрин, да ведь этот актер имеет поразительное сходство с маркизом Фонтенелем! Было время, когда я посещала спектакли и терзала себя, ища и находя все новые черты и жесты, общие для Миродена и маркиза. Мироден казался мне маркизовой грубой копией; в нем я видела Фонтенеля, каким он станет через несколько лет, если продолжит распутничать. О, этот Мироден! Человек, чья любовь – даже если она прописана в пьесе – всегда порочна; человек, который, будучи не только актером, но и импресарио, пользуется своей властью над юными простушками, что рвутся в актрисы и чьи тщеславные хорошенькие головки туманятся от комплимента, сделанного походя. Получается, маркиз Фонтенель – тот же Мироден, только высокородный. О, сколько бесполезных слез мною пролито! Сколь тщетны были мои страдания и волнения, и вот теперь…

– Теперь он просит вас стать его женой, – ласково докончила мадам Бозье. – Вам кажется, что толку из этого не выйдет? Неужели вы не смогли бы облагородить маркиза?

– Ни мне, ни любой другой женщине это не под силу! – возразила Сильви. – Я вообще не верю, будто человека можно облагородить или возродить. Если человек дойдет до такой необходимости своим умом, то пусть сам себя возрождает. В конце концов, мы ведь сами строим свою жизнь.

– Ах вы, малютка-философ! – умилилась мадам Бозье, от избытка чувств чмокнув белую ручку, которая обнимала ее за плечи. – Вы нынче какая-то подавленная, душа моя. Не надо принимать все так близко к сердцу. Если вы уже не любите маркиза так, как некогда любили…

– Как некогда любила… О да, я любила его, – произнесла Сильви. – Я думала, что человек такой наружности и обхождения непременно имеет возвышенные мысли, правдивое и благородное сердце – иначе и быть не может. Но… – Сильви вздохнула и замолчала.

– Что ж, если вы теперь поняли, что он – не ваш герой и вообще не герой, вам всего-то и нужно, что сказать ему об этом, – бодро предложила практичная Бозье. – Или, если вы не хотите слишком больно ранить его абсолютной прямотой, преподнесите ваш отказ мило и любезно, как вы умеете.

Послышался второй вздох Сильви.

– Мне так жаль, – начала она. – Если бы я могла это предвидеть, я бы, возможно…

– А вы разве не предвидели? – колко уточнила мадам Бозье. – Разве вам не известно, что мужчины всегда жаждут недосягаемого, разве вы не сообразили, что одним только своим отъездом из Парижа подогрели маркизов пыл и вынудили его пуститься вслед за вами?

Сильви Эрменсштайн, будучи правдива по натуре, даже не пыталась отрицать предположения Бозье.

– Да, признаюсь, такие мысли у меня были. Я решила, что полным разрывом заставлю маркиза уважать меня. Но я тогда не знала… – Сильви осеклась, ее щеки вспыхнули.

– Чего вы не знали, милая? – мягко спросила мадам Бозье.

Сильви с минуту помедлила, затем заговорила звонко, четко:

– Я понятия не имела, что встречу другого человека, который будет для меня вдесятеро интереснее как личность, вдесятеро дороже, чем маркиз. Да, Кэтрин, я в этом сознаюсь. Правда не может быть постыдной. И, не лукавя перед самой собой, я говорю: сколь сильно ни любил бы меня маркиз, я не выйду за него замуж.

Мадам Бозье молчала. Она уже разгадала тайну сердца своей бывшей воспитанницы, но, обладая тактом, не позволяла себе расспросов и намеков. Краткая, довольно неловкая пауза в беседе двух женщин была прервана появлением лакея, который спросил:

– Изволит ли синьора графиня принять капитана Руспарди?

Сильви встала, взглядом выражая удивление.

– Руспарди? Впервые слышу это имя.

– Синьор капитан велел передать, что привез синьоре графине важное письмо.

– Не уходите, Кэтрин, – произнесла Сильви после краткого раздумья и обратилась к лакею: – Проводи сюда капитана Руспарди.

Через минуту поспешно вошел молодой человек в мундире итальянской армии. Лицо его было бледно. Графиня Эрменсштайн, по обыкновению, продемонстрировала обаяние, замешенное на безупречных манерах светской дамы и трогательной, почти детской непосредственности, – и самообладание изменило Руспарди, так что, когда он, учтиво, глубоко поклонившись, выпрямился, графиня увидела слезы в его глазах. Сердце ее отчаянно забилось.

– Вы привезли мне дурную весть? – выдохнула Сильви.

– Мужайтесь, сударыня. Вот это письмо, – Руспарди протянул графине запечатанный конверт, – было отдано мне, в числе прочих, моим другом маркизом Фонтенелем незадолго до… незадолго до его гибели.

– Гибели! – повторила Сильви, и зрачки ее глаз расширились от ужаса. – Его гибели! Объясните толком!

Мадам Бозье поспешила к Сильви, коснулась ее предплечья, но Сильви не обратила внимания на этот знак поддержки.

– Он погиб! – прошептала она. И дрожащими пальцами вскрыла конверт, и прочла последние слова, написанные рукою ее слишком страстного обожателя.

«Прелестнейшая Сильви!

Бесценнейшая, чистейшая из женщин! Если Вы получили это письмо, знайте, что я уже недосягаем для Ваших похвал, равно как и для упреков. Ибо письмо передадут Вам лишь в том случае, если я буду мертв. Мертв, милая Сильви! Как это странно, Вы не находите? Лежать недвижным, бездыханным, без надежды на объятия Ваших теплых белых рук, без упования когда-нибудь поцеловать Ваши алые уста; о, Сильви, как же мне будет холодно, как одиноко! Но, пожалуй, это и к лучшему. Нынче вечером я видел Вас на балконе в обществе человека отважного и знаменитого, человека, который, вне всяких сомнений, любит Вас. Узнав Вас, он не мог не влюбиться – это бесспорно. Да наградит Господь Вас счастьем после моей смерти! Но сегодняшняя ночь освящена для меня любовью к Вам: я Вас люблю, как не любил никогда ни одну женщину, – без дурных мыслей, без эгоистичных желаний! Вся высь, вся широта моего чувства – Ваши, о моя королева, моя роза, моя спасительная благодать, моя отрада! Вашим именем я буду молить Господа о прощении, если погибну нынче ночью!

Сильви похолодела, словно темная туча нависла над ней. Она покачнулась, но была вовремя подхвачена капитаном Руспарди, который, с помощью мадам Бозье ведя трепещущую графиню к мягкому креслу, усаживая ее, дивился воздушности и нежной прелести этого создания.

– Значит, он мертв? – машинально уточнила Сильви.

Ответом капитана Руспарди был глубокий скорбный поклон. Сильви помедлила, собираясь с силами, и вновь заговорила:

– Как это случилось?

Руспарди дал лаконичный отчет о ссоре Фонтенеля с Мироденом; услыхав, что причиной стало ее имя, Сильви буквально вжалась в спинку кресла, словно ее ударили.

– Нынче утром, не получив вестей, – продолжал Руспарди, – я отправился в театр и застал всю труппу в великом смятении. По словам капельдинера при ложах, Мироден и субретка по имени Жанна Ришо покинули Рим накануне вечером. С тех пор была получена только записка от Жанны Ришо, в которой она сообщила, что первым же утренним поездом возвращается в Париж – одна. От самого Миродена не было ни слуху ни духу. Но я, зная все обстоятельства, помчался в Кампанью через Порта-Пиа – этим путем уезжал Мироден, о чем от меня знал маркиз. Однако на мосту Номентано мне встретилась маленькая похоронная процессия. Состояла она из нескольких членов братства Мизерикордия; на дрогах я увидел два мертвых тела, которые имели поразительное сходство друг с другом – их можно было принять за родных братьев. В одном мертвеце я узнал маркиза Фонтенеля, в другом – Миродена!

Сильви ахнула и закрыла лицо руками.

– Мироден! – воскликнула мадам Бозье, в ее голосе слышался суеверный ужас. – Мироден тоже убит!

– Вот именно, сударыня! Оба выстрела были произведены с намерением сразить наповал. Поединок проходил без секундантов. Мироден нанял обычный фиакр, чтобы сбежать из Рима, и полиция уже назначила вознаграждение за сведения о вознице. Мой конь, которого я одолжил моему бедному другу Фонтенелю, пропал; его новый владелец пролил бы свет на события, но, по-моему, отыскать свидетелей поединка очень трудно, если вообще возможно. Жанна Ришо едет в Париж. Сейчас, пожалуй, о смерти Миродена известно уже всему Риму, а через пару часов будет известно и всему свету.

– А что же маркиз Фонтенель? – спросила мадам Бозье.

– Сударыня, я отправил по адресам все письма, которые он мне доверил. То из них, что было адресовано синьоре графине, маркиз вложил в дополнительный конверт с моим именем и надписал «Отдать в собственные руки только в случае моей смерти». В числе прочих писем одно было на имя единственной сестры маркиза, аббатисы парижского монастыря. Полагаю, она приедет, чтобы забрать мертвое тело.

Руспарди умолк. Через некоторое время Сильви с трудом поднялась. Ее рука коснулась букетика фиалок, приколотого к вороту платья, щелкнула булавка.

– Вас не затруднит… – начала Сильви, но голос ее сорвался.

Однако Руспарди все понял, взял цветы, почтительно поцеловал изящную руку, их дающую.

– Они будут похоронены вместе с ним, – молвил Руспарди. – Он и мертвый сжимал некую кружевную безделицу, наверняка вам знакомую; решено оставить ее в окоченевшей руке маркиза.

Скорбный долг Руспарди был на этом исполнен, молодой капитан отвесил очередной поклон и удалился.

Сильви рассеянно озиралась по сторонам, все еще сжимая в руке письмо своего покойного обожателя, другое письмо, с предложением руки и сердца, лежало, развернутое, на столе. Пожилая гувернантка смотрела на свою бывшую воспитанницу с тревогой, и слезы катились по ее щекам.

– Вы плачете, Кэтрин! – заговорила Сильви. – А ведь вы почти не знали его, и он вас не любил! Ах, если бы я тоже могла заплакать! Но все мои слезы – не на глазах, а внутри. О, как больно они жгут! – Сильви прижала ладонь к сердцу. – Видите ли, Кэтрин, женщина, которую любили, не может не страдать из-за подобной кончины своего поклонника. О, теперь ясно: маркиз был не безнадежен! Он защищал мою честь, он погиб ради меня! Он погиб из-за меня! О, Кэтрин! Из-за меня! Значит, он все-таки по-настоящему меня полюбил, он дорос до истинного чувства. А я… я… О, Кэтрин! Хоть бы явились и мои слезы!

Сильви качнулась и вскрикнув слабо, как раненая птица, лишилась чувств.