Между тем маркиз Фонтенель находился в Риме уже почти две недели, ведя жизнь для себя непривычную и огромные усилия прилагая к тому, чтобы не быть рассекреченным многочисленными знакомыми, которые прибывали из Парижа один за другим, дабы остаться в Италии до весны. Основным занятием маркиза была, разумеется, слежка за графиней Сильви, и его неустанные труды вознаграждались – он видел свое божество регулярно, хотя и всего лишь мельком. Порой Сильви проезжала мимо маркиза в прогулочном экипаже, закутанная в меха – из-за пазухи выглядывает приплюснутая мордашка любимой собачки, на коленях лежит букетик фиалок, и сладостный аромат шлейфом тянется за экипажем, надолго повисает в холодном воздухе. Однажды маркиз едва не столкнулся с графиней лицом к лицу – она прогуливалась в садах виллы Боргезе, глядя не себе под ноги, а в книгу. Со всеми предосторожностями Фонтенель наводил о графине справки. Он узнал, что Сильви живет тихо, принимает «сильных мира сего» – кардиналов и представителей высшего ватиканского духовенства; в частности, постоянный гость у нее – монсеньор Джерарди. Впрочем, настоящий воздыхатель на горизонте как будто не мелькал. Некоторое время маркиз утешался этой мыслью. Но вот в один прекрасный день, ближе к вечеру (солнце, скрывшись за куполом Собора Святого Петра, как раз создало сему сооружению алый ореол), экипаж графини Сильви, спешивший к садам Пинчо, внезапно остановился, и сама графиня вынырнула из его глубины, чтобы пожать руку какому-то стройному блондину. Состоялась короткая беседа с этим субъектом, явно бывшим у Сильви в большом фаворе; маркиз видел все собственными глазами. Правда, Сильви ехала не одна, а со знаменитой художницей Соврани, но данное обстоятельство не погасило огня ревности, что вспыхнул в душе Фонтенеля. Обе дамы показались маркизу в равной степени очарованными неизвестным блондином – их лица сияли оживленно, по-особенному. Когда экипаж покатил своей дорогой, маркиз юркнул в боковую аллею, откуда удобно было наблюдать за предполагаемым соперником. Тот шагал упругой походкой – красивый, окрыленный, подозрительно уверенный в себе. Очень кстати появился старик с граблями, и Фонтенель не замедлил спросить его:

– Не знаешь ли, любезный, кто этот человек?

Садовник поднял взгляд и улыбнулся:

– Как не знать! Это англичанин; уж такой щедрый, такой добрый синьор! Имя его Обри Ли.

Обри Ли! Стало быть, знаменитость, английский писатель. Не то чтобы все английские писатели почитаются римлянами – как правило, итальянское высшее общество очень быстро ставит на место «этих щелкоперов», и дверь каждого приличного дома всегда наглухо закрыта для обитателей Грэб-стрит [217]. Однако Обри Ли не просто изводил бумагу и чернила – он имел влияние в цивилизованном мире, и маркизу это было известно.

«Религиозный реформатор – и в то же время жертва малютки Сильви! – сказал себе маркиз. – Казалось бы, одно исключает другое. Впрочем, Сильви покорила бы и самого Джона Нокса [218] или, к примеру, Кромвеля. Я склоняюсь к мысли, что мне следует жениться на ней. Вот именно, жениться – или она будет для меня потеряна».

И маркиз поспешил к себе в захудалую гостиницу, дабы продолжить размышления. У входа ему в глаза буквально ударила вульгарная афиша, сообщавшая, что всего на несколько дней в Рим прибыл прославленный Мироден вместе со своей труппой. Имя МИРОДЕН было напечатано пронзительно-яркими красными литерами на желтом фоне, и маркиз невольно пробормотал:

– Проклятый комедиант! Какого дьявола, куда бы я ни отправился, он спешит по моим следам?

Досадуя, но понимая, что напрасно изводит себя (в конце концов, чем насолил ему этот актер, кроме такой мелочи, как внешнее сходство?), сумрачный маркиз прошел к себе в номер и засел за письмо к Сильви. Он решился просить ее стать его супругой, но, странным образом, вдохновение изменило Фонтенелю. Уже пару раз он рассеянно откладывал перо и задумывался, почему раньше, когда он предлагал себя графине в любовники, ему на ум приходили фразы пылкие, поэтические, убедительные, а сейчас, когда он дозрел до судьбоносного шага, его голова еле-еле вымучивает банальности без намека на любовную страсть? Кончилось тем, что маркиз разорвал письмо и нервно забегал по комнате.

«Все дело в том, что муж из меня получится никудышный, и я это знаю, – честно сказал он себе. – Сильви совершит ужасную ошибку, если выйдет за меня!»

Маркиз шагнул к окну, выглянул. Отнюдь не в фешенебельном и даже не в популярном районе находилась его гостиница, и вид из окна никак нельзя было назвать вдохновляющим. Маркизу предстала группка неряшливых, хмурых женщин; вот расхлябанной походкой, характерной для безработных, потащились куда-то (не иначе в кабак) несколько мужчин; оборванные дети бегали по лужам, издаваемые ими вопли более пристали бы диким зверькам, которых кто-то взялся мучить. Воистину, нерадостно было смотреть на этих бестолковых, инертных, безалаберных представителей человечества, да еще когда фоном их убогим фигурам служили уродливые, наскоро сляпанные дома, какие найдешь также и в лондонских трущобах. Впечатление усугубилось, когда синее небо затянули тучи и полил дождь. Правда, один яркий мазок все-таки оживил сию картину, хоть и на мгновение: девушка, чьи кудри были повязаны желтым платком, прошла по улице, волоча огромную плоскодонную корзину, до краев наполненную букетиками фиалок. Едва только Фонтенель увидел их лиловую массу, едва вспомнил, как пахнут эти цветы, глаза его защипало от неожиданных слез. Ибо перед его взором уже стояла Сильви Эрменсштайн – полудетская головка, нимб золотых волос, глубокие синие глаза. Сильви обожала фиалки, всюду появлялась с букетиком, и аромат стал неотъемлемой частью ее образа, словно бы чуждого земной телесности.

– Она слишком хороша для меня! – пробормотал маркиз. – К чему лукавить с самим собой? Я ведь знаю, что не наделен постоянством нрава, я просто не способен сохранять верность женщине – любой женщине! – долее шести месяцев. И лучше будет сразу раскрыть перед Сильви все мои недостатки.

Маркиз снова сел к столу и принялся писать, почти не раздумывая над словами, называя Сильви Чаровницей – так он однажды, будучи игриво настроен, нарек свою любовь.

«Чаровница!

Я здесь, в Риме. Этим кратким письмом я хочу, без вступлений либо извинений, спросить, не окажете ли Вы мне великую честь, став моей женой? Я сознаюсь, что не достоин даже Ваших размышлений на эту тему, ибо я человек ненадежный. Сам за себя я не могу ручаться, Вы же судите сами о масштабах дерзости того, кто предлагает Вам довериться ему на всю жизнь. Всем сердцем своим (насколько я сам понимаю себя в настоящий момент) я жажду явить Вам, на что ради существа, заслуживающего всю нежность и всю любовь мира, способно другое существо, до сих пор ведшее себя отнюдь не похвально. Если бы я мог надеяться, что Вы простите мне мои прежние глупости и домогательства; если бы Вы полюбили меня настолько, что согласились бы носить мое не слишком благородное имя и лелеять оставшийся во мне запас благородства, – призовите меня, и я постараюсь преданным пылом и верностью искупить все обиды, которые я, конечно же, нанес Вам ранее, преследуя Вас в необоримой жажде обладать Вашей красотой.

Ваш, если только Вам не угодно будет иначе решить мою судьбу,

Поспешно вложил он письмо в конверт, запечатал его, но отослать решил ближе к полуночи, с тем чтобы к Сильви письмо было доставлено утром, когда разум свеж, когда он еще не подвергся влиянию чужих слов и событий долгого дня. Рассудив так, Фонтенель с целью скоротать время отправился в одну из остерий, которыми изобилует Рим, иначе они зовутся виноторговыми домами. Фонтенель выбрал остерию на улице Четырех Фонтанов; он уселся за дальний столик, спиной к двери, чтобы входящие – как незнакомцы, так и приятели из местных либо парижан – не видели его лица; взял свежий выпуск «Джиорнале Романо» и заказал пол-литра чинзано, коим исстари славилось это заведение. Так, за чтением, провел он минут тридцать. Люди приходили и уходили, но их приглушенные разговоры и не столь приглушенный смех не отвлекали Фонтенеля, пока вдруг он не уловил имя Сильви Эрменсштайн. Произнесено, или, точнее, обронено, это имя было с небрежностью, сопровождалось взрывом хохота. Отложив газету, Фонтенель замер, он сидел в прежней позе, спиной к залу, который постепенно заполнялся посетителями, и напряженно прислушивался.

– Самая лакомая конфетка в целой коробке! Этакий орешек в шоколаде! – произнес мужской голос.

– Не орешек, а шоколадная помадка! Гарантия чистейшего наслаждения! – выкрикнул другой голос, его комментарий встретили дружным смехом.

Фонтенель впился пальцами в подлокотник кресла; он все еще сохранял свою позу, но был готов к прыжку.

– Церковь знает и всегда знала, где искать самых хорошеньких женщин, – снова послышался первый голос. – Начиная с Пресвятой Мадонны – и далее по списку, даром что игра идет на понижение. Воистину, что сталось бы с папой, если б не смазливенькие дамочки!

– Папа – это еще ладно, а вот что сталось бы со всей ватиканской братией? – раздался новый голос, в отличие от предыдущих, звучный и глубокий. Впрочем, в интонации сквозила дерзкая язвительность.

Отреагировали на это замечание опять же хохотом.

Фонтенель наконец развернулся и, к своему изумлению, увидел Миродена. Лицедей сидел, навалившись на барную стойку, перед ним была ополовиненная бутылка фьячетто, в руке он держал полный стакан.

– Почтенные монсеньоры жили бы словно достойные всяческого сожаления отшельники, – тоном знатока продолжал Мироден. – А самый почтенный из них – главный каналья Ватикана по имени Доменико Джерарди – не упивался бы ни богатством, ни властью и не блаженствовал бы в объятиях обворожительной Эрменсштайн.

Мироден едва успел договорить, как стакан был выбит из его ладони, и Фонтенель, от гнева белый как полотно, отвесил ему оплеуху. Тут же все пришло в движение: посетители остерии, как по команде, бросились к месту ссоры и взяли его в кольцо. Мироден, ослепленный ударом и вином, которое попало ему в глаза, не сразу смог разглядеть своего обидчика, но, проморгавшись, разразился хохотом.

– Diantre! [219] Добрый вечер, мосье маркиз! Вот так встреча, вот так неожиданность! Кто же это вмешался – судьба или сам дьявол? А может, и та и другой? Ну, что же дальше?

– Вы лжец и негодяй! – отчеканил Фонтенель. – Если вы сию же минуту не извинитесь за свои гнусные слова о даме, чье имя опорочил ваш фиглярский язык…

– Извиняться? Мне? Гениальнейшему актеру Франции? Никогда! – отрезал Мироден с глумливым бахвальством. – Все женщины одинаковы – я говорю так, опираясь на собственный опыт!

У Фонтенеля побелели даже губы. Он оглянулся по сторонам.

– Неужели здесь не найдется ни одного МУЖЧИНЫ? – произнес он, свысока взирая на толпу.

И тотчас выступил вперед молодой итальянец.

– Я к вашим услугам, маркиз! Однажды вы меня выручили – теперь я буду рад помочь вам.

Фонтенель пожал руку другу, который появился столь вовремя. Он узнал этого человека: офицер по фамилии Руспарди несколько лет назад испытывал серьезные затруднения, и маркиз тогда оказался очень ему полезен.

– Благодарю вас, Руспарди. Займитесь этим делом, прошу вас. И устройте все как можно быстрее.

– Скоро полночь, – шепнул ему Руспарди. – Что, если назначить часов на пять или на шесть утра?

– Прекрасно. Главное, не тяните с этим.

Гордо вскинув голову, Фонтенель обратился к Миродену.

– Мосье Мироден, – заговорил он, чеканя каждое слово, – вы нанесли чудовищное оскорбление даме, которую я имею честь знать. Все сказанное вами – гнусная ложь. За это вы получили от меня оплеуху. Вас не худо бы высечь публично – иного обращения вы не заслуживаете. Дворяне, как правило, не снисходят до поединков с представителями лакейского племени, к коему относятся и комедианты вроде вас, однако я окажу вам эту честь.

С той же надменностью Фонтенель поклонился всем присутствующим и покинул место шумного скандала.

Лунный свет одним широким серебристым потоком изливался на мостовую, дробясь на многие ручейки, кромсая ночную тьму. В воздухе чувствовалась сырость – это с окрестных холмов спустился туман, пылающее чело Фонтенеля, его разгоряченные щеки несколько поостыли. Он шел быстрым шагом: в нем родилось спонтанное желание увидеть Сильви, если только получится. Адрес был ему известен, и скоро Фонтенель свернул на улицу со старинным «Домом Ангелов», чей причудливый центральный балкон столь сильно выдается вперед, подставляя ангельские крылья под лунные лучи. Окна были открыты, Фонтенель замер. Он ждал, сам не зная чего, полный странных мыслей и непривычного раскаяния. Сколь жалкой и никчемной казалась ему прожитая жизнь теперь, когда он взялся подводить итоги, когда подверг ее, ничего не стоящую, истинной опасности! Что он свершил во дни юности, в период расцвета? Чем занимался? Впустую тратил каждое драгоценное мгновение, швырял на ветер каждый редкий шанс, разменивал свою суть на легкомысленных женщин, которые нынче льнут к любовнику, а завтра отталкивают его? Что же дальше? Сердце Фонтенеля гулко билось: о, если бы увидеть Сильви хоть на секунду! Он замер, уловив над собою шорох; послышались голоса, затем мелодичный смешок. Фонтенель поспешно шагнул в тень и поднял взор. Так и есть: вот она, Сильви, явилась, закутанная в воздушную белую ткань, которая словно притягивает лунный свет и возвращает его в пространство тысячами искр. На золотых волосах тугой обруч, осыпанный алмазами, нежное лицо еще белее кажется на фоне темного от времени ангельского крыла. Но Сильви вышла на балкон не одна – Фонтенель мигом узнал ее спутника. Этот скульптурный профиль, эти белокурые волосы он уже видел сегодня близ Пинчо. В сердце Фонтенеля впилась когтями ревность, ибо этот англичанин, этот Обри Ли, нес за Сильви ее веер из мягчайших перьев, ибо он теперь этим веером освежал личико Сильви, причем взмахи производил в одном ритме со своей речью, в такт своему звучному, убедительному голосу, которым завораживал тысячные толпы. Уж конечно, такой голос возымеет действие и на чувствительные женские ушки!

Фонтенель рискнул сделать шаг-другой вперед – ему хотелось услышать, о чем конкретно вещает Обри Ли. Однако тот говорил почти шепотом, и столь же тихо отвечала ему Сильви, так что Фонтенель не разобрал ни единого слова. В то же время сами интонации двух голосов сливались в мелодию слишком сладостную и гармоничную – внимать ей было выше сил маркиза Фонтенеля. Обругав себя за прежнюю глупость, метнув прощальный взгляд на идиллическую сцену, Фонтенель поспешил прочь. Едва он переступил порог своих гостиничных покоев, в глаза ему бросилось письмо к Сильви. Он тотчас велел его отправить и начал приготовления к поединку с Мироденом. Быстро переоделся, написал несколько деловых писем и хотел прилечь на час-другой, но торопливый, отчаянный стук копыт гулким эхом раскатился по тихой улочке, и прежде, чем Фонтенель опомнился, перед ним возник разгоряченный Руспарди.

– Маркиз, над вами хотят поглумиться! – выпалил он, едва дыша от быстрой скачки и негодования. – У меня все готово – секунданты, пистолеты и прочее. Но этот субъект – он улизнул!

– Улизнул? – вскричал Фонтенель. – Куда?

– Он сбежал из Рима в обычном фиакре, прихватив свою теперешнюю любовницу – одну из актрис. С полчаса назад они миновали Порта-Пиа [220] и едут по направлению к Кампанье. Задира оказался трусом – он не рискнет сразиться с вами.

– Я еду за ним, – тотчас решил Фонтенель. – Вы говорите, прошло с полчаса? Прекрасно! Я настигну этого негодяя. Не знаете ли, где можно достать лошадь?

– Возьмите моего жеребца, – щедро предложил Руспарди. – Он совсем свеженький, только что из конюшни. Оружие у вас есть?

– Есть, – подтвердил Фонтенель, отпер дорожный ящик с парой пистолетов и зарядил оба, после чего пожал руку Руспарди.

– Тысяча благодарностей! Там на столе письма – проследите, пожалуйста, чтобы они отправились по адресам, если я не вернусь.

– Как вы намерены действовать? – спросил Руспарди, чье возбуждение пошло на убыль, когда стала очевидна опасность, навстречу которой очертя голову бросался Фонтенель.

– Я намерен убедить высокочтимого комедианта либо вернуться в Рим, либо вступить со мной в поединок там, где он будет настигнут. Пусть раз и навсегда покажет, что он благородный человек, – шутливым тоном произнес Фонтенель. – Прощайте!

Без лишних слов он вышел из гостиницы, швырнул двадцатифранковую монету заспанному портье, который за порогом держал коня Руспарди, взлетел в седло и поскакал догонять Миродена. Руспарди же, будучи молод и горяч, а также легкомыслен, не понял, сколь серьезные последствия может иметь эта ночная авантюра. Презрение Руспарди к трусливому актеру перевешивало естественный трепет перед лицом смерти; юноша не без удовольствия воображал, что маркиз опробует на Мироденовом хребте свой хлыст, вместо того чтобы оказать актеришке честь пистолетным выстрелом. Иными словами, он отмел все страхи, забрал письма Фонтенеля и, беззаботно напевая себе под нос, вышел из гостиницы. Картины ночной погони пробудили его фантазию, предполагаемая порка и конфуз прославленного лицедея вызывали тайное торжество в его сердце.

Между тем под блистающим звездным куполом по сонным римским улицам с опасной для жизни скоростью летел маркиз Фонтенель. Он был отчаянно храбрым наездником, и позаимствованный у Руспарди жеребец быстро уяснил, сколь тверда человеческая рука, сколь неумолим новый хозяин в своем стремлении мчаться как можно быстрее. Вот маркиз миновал Порта-Пиа (он помнил сбивчивую речь Руспарди о маршруте струсившего Миродена); вот угадал во мраке очертания виллы Торлония, а несколько дальше – силуэт базилики Святой Агнессы, где, как принято считать, похоронена эта малолетняя мученица. Не теряя темпа, Фонтенель проскакал по древнему мосту Номентано и мили через две в лунном свете увидел наконец далеко впереди тот самый фиакр. Отпустив поводья, Фонтенель приподнялся в стременах, икрами он ритмично стискивал конские бока, хотя жеребец и сам давно скакал уверенным галопом. Вот цокот копыт донесся до слуха возницы; тот запаниковал, решив, что их настигают разбойники, и натянул вожжи, полагая, что дополнительно сердить этих ребят не следует. Из окошка тотчас высунулась голова – Мироденова, разумеется, – и Мироденов же голос на ломаном итальянском выкрикнул:

– Ты почему остановился, прохвост? Гони! Гони, говорят тебе! Пять сотен франков получишь, если оторвемся!

Однако, едва он успел договорить, маркиз поравнялся с фиакром и, вздернув коня на дыбы, так что тот едва не опрокинулся на спину, в гневе воскликнул:

– Lache! Tu vas te crever sur terre avant je te quitte! [221]

И с размаху ударил актера хлыстом по лицу.

Мироден живо выпрыгнул из фиакра и встал перед своим врагом. Шляпы на нем не было, он хохотал, даром что имел теперь на лице пунцовую отметину.

– И снова приветствую вас, мосье маркиз! Что ж, видно, это судьба, кисмет, как говорят турки. Лучше я сражусь с вами, прекрасный господин, чем стану противиться року. Я готов!

Фонтенель тотчас спешился и привязал коня к узловатой ветке наполовину усохшего дерева. Затем он протянул Миродену пистолеты.

– Выбирайте! Или воспользуйтесь своим пистолетом, если, конечно, он у вас есть. Имейте в виду – мои заряжены. А вот заряжен ли ваш? И не вздумайте ломать комедию на этой сцене! – Фонтенель обвел широким жестом безлюдную низменность, называемую Кампаньей, с одной стороны взятую в полукольцо синеватыми Альбанскими холмами – они виднелись довольно смутно, ибо луна лишь слегка серебрила их вершины.

Увидев оружие, возница, до сих пор пребывавший в подобии ступора, слабо вскрикнул, почти свалился с козел и бухнулся в ноги Миродену, после чего вскочил и в несколько прыжков очутился возле маркиза и перед ним проделал тот же трюк. Так он умолял обоих отказаться от поединка, ведь, погибни кто из них, у него, возницы, будут крупные неприятности. В следующую минуту пронзительнейший фальцет вспорол воздух, и женщина, вынырнув из глубины фиакра, повисла у Миродена на локте.

– Боже мой! Боже мой! Что это ты затеял? – вопила она. – Тебя же убьют прямо здесь, где нет ни человека, ни жилья, ни пристанища! А что будет со мной? Со мной что будет, я тебя спрашиваю? – В лучших мелодраматических традициях женщина стала бить себя в весьма пышную грудь. – Обо мне ты подумал?

– Невелика ты птица, Жанна Ришо, чтоб о тебе думать! – усмехнулся Мироден, срывая кружевную накидку, которая небрежно покрывала голову и плечи его любовницы. – Что с тобой станется? Да то же самое, что и с остальной мошкарой, летящей на свет рампы! После меня, пожалуй, у тебя будет этак примерно дюжина любовников, ну а потом – неизбежная старость в третьесортной богадельне для актеров, которые больше ни на что не годны!

С этими словами Мироден взял один из фонтенелевских пистолетов и воскликнул:

– Я к вашим услугам, маркиз!

Жанна Ришо, субретка, чей основной капитал составляли большие карие глаза и стройные ножки, исторгла вопль отчаяния и пала ниц перед маркизом Фонтенелем.

– Сударь! Сударь! Погодите, задумайтесь хоть на минуту, с кем вы решили драться! Это против дуэльных правил! Вы – дворянин, человек чести, – так где же ваши секунданты? Ведь вы убийство затеяли! Убийство!..

На этом слове Жанна Ришо осеклась, ибо неподвижность маркиза и ледяной его взгляд ужаснули бедняжку.

– Я сожалею, сударыня, что доставляю вам неприятности, – сухо проговорил Фонтенель, – однако вызов брошен еще несколько часов назад. Эта дуэль должна была состояться по всем правилам. И если мосье Мироден, судя по всему, не намерен выполнять условия договора, то я сам их непременно выполню. Главные участники – на месте, а что до секундантов, само их название намекает на вторичность их присутствия. Придется обойтись без них.

– Еще чего! – крикнул Мироден. – Секунданты тоже здесь. Вот они! Ты, Жанна, поддержишь меня – тебе не впервой, вспомни, какие делишки мы с тобой проворачивали. Ну а тебе, свинячье твое рыло, в кои-то веки выпала честь поддержать господина маркиза!

С этими словами Мироден схватил за шиворот незадачливого возницу-римлянина и швырнул его под ноги Фонтенелю. Тот, впрочем, не обратил ни малейшего внимания на скорчившееся на траве, подвывающее человеческое существо; он молча терпеливо ждал. Зато унять мадемуазель Жанну Ришо было не так-то просто. Она сама рухнула в ноги Миродену, прямо на землю, плотную от праха Цезарей, и заголосила, щедро вливая в бурный поток французской речи струи жаргона парижских улиц. Поток этот был остановлен истерическим взвизгом, когда Жанна увидела, что ее покровитель избавился от сюртука и, стоя в одной рубашке, проверяет пистолет.

– Так-то ты обо мне заботишься? – вновь завопила Жанна Ришо. – Боже мой! Да что ж это за создание такое – мужчина? Я одна остаюсь в чужом краю, а ему, видите ли, взбрело жизнь свою под удар подставить. А причина, причина какая? Из-за чего повздорили? Я и не знаю даже! Это у тебя называется любовью? Во имя Иисуса! Что такое твоя любовь?

– Молодец, что спросила, Жанна! – Мироден расхохотался. – Что такое моя любовь? Минутная прихоть, крошка, вот что она такое! Мы, актеры, слишком наловчились изображать любовь, мы ее уже не чувствуем! Прочь с дороги, куколка! Тебе недурно будет на этом свете, покуда в твоей красоте сохраняется чертовщинка. Вот пропадет она – и все, добро пожаловать в богадельню.

Мироден попытался оттолкнуть Жанну Ришо, но она повисла у него на локте.

– Виктор! Виктор! Неужели ты не взглянешь на меня? Неужели не поцелуешь меня?

Мироден уставился на нее в изумлении.

– Поцеловать тебя? – повторил он. – Проклятье! Нашла время для поцелуев! Эх, Жанна, да ты ведь не в себе – это на тебя луна так действует. Завтра, когда солнце взойдет, получишь свой поцелуй – не от меня, так от кого-нибудь другого.

– А кто эта женщина, из-за которой у тебя дуэль? – вдруг, словно вспомнив самое главное, спросила Жанна требовательным тоном. Плечи ее гордо расправились, щеки вспыхнули, глаза засверкали. Во взгляде Миродена мелькнуло одобрение профессионала.

– Ты бы хоть изредка на сцене так себя вела, – заметил он. – Бурные овации срывала бы. Что за женщина стала причиной дуэли, желаешь ты знать? О, я буду драться не из-за какой-то конкретной женщины. Причина – весь женский пол, женские чары, женский магнетизм, женская дурманящая прелесть. О, женщины! Одна – единственная, если таковую послала судьба, – способна спасти мужчину, да только он же ее и погубит в конце концов! А теперь, Жанна, уйди, уйди по-хорошему. Время поджимает, господину маркизу сильно недосуг. У него небось завтра визиты да пышные приемы.

Жанне достался сверкающий взор восхитительных карих глаз, имевших неотразимую власть, коей сложно было противиться, – и Жанна отступила, вся дрожа, истерически рыдая, за спину Миродена, между тем как Фонтенель шагнул вперед.

– Вы готовы? – спросил он учтиво.

– Готов.

– С двенадцати шагов вас устроит?

– Вполне.

Фонтенель каблуком провел черту на земле и отмерил от нее двенадцать шагов, после чего отошел в сторону, предоставляя Миродену лично убедиться, что он не смошенничал. Лицедей исполнил эту формальность, сохраняя самообладание, его лицо и осанка говорили даже об известной степени достоинства и благородства. Фонтенель счел бы его храбрецом, если бы не был убежден, что Мироден и сейчас играет роль, навязанную ему силой. Однако решительно все раздражало Фонтенеля в этом человеке: каждый поворот головы, каждый взгляд, каждый жест казались маркизу штрихами к его собственному портрету. Впрочем, строить догадки времени уже не осталось. Близился решительный миг. Жанна Ришо, по-прежнему рыдая, молила о помощи возницу, но тот, безучастный к ней, отбежал подальше от дуэлянтов, опустился на колени и начал молиться Пресвятой Деве и всем своим святым покровителям, дабы обеспечили ему благополучное возвращение в Рим. Ничто другое возницу не заботило.

– Знак-то нам подать и некому, – произнес Мироден беззаботным тоном. – Однако смотрите: луну закрыло облако. Его уход и будет сигналом, вы согласны?

Маркиз кивнул.

С минуту сохранялась преграда для лунных лучей. Ветер вздыхал в сухой высокой траве. Мелькнула, спеша к катакомбам Святого Александра, летучая мышь – ее прерывистый полет можно было проследить по тени на земле. Дуэлянты, столь удивительно схожие обликом, стояли, подняв пистолеты, каждый у своей черты. Свидетели поединка – возница и блудница – себя не помнили от страха за собственную безопасность. Вот снова выглянула луна, пролив ослепительный серебряный свет на холмы и низменность с останками древних колонн, и в то же мгновение прогрохотали два выстрела, две пули с визгом вспороли воздух. Два столбика дыма устремились к луне и почти сразу растаяли. По телу Миродена прошла судорога, актер сделал пару шагов назад и стал тяжко оседать на землю. Фонтенель пошатнулся, но сумел удержаться на ногах, он лишь инстинктивно прижал ладонь к груди. Жанна Ришо бросилась к своему поверженному любовнику.

– Виктор! Виктор!

Мироден с усилием приподнялся. Из раны на груди текла густая кровь – было прострелено легкое. Несмотря на удушье, Мироден предпринимал огромные усилия, чтобы заговорить – и преуспел.

– Прочь! – выдохнул он, обращаясь к Жанне. – Не касайся меня. Не подходи ко мне. Он! Пусть он подойдет! – Мироден указал на Фонтенеля, который хотя и стоял ровно, однако чуть покачивался, а взгляд имел затуманенный, отрешенный. Впрочем, когда его поманила обезумевшая от страха субретка, он на нетвердых ногах двинулся к своему смертельно раненному врагу и, приблизившись, рухнул на колени – не от избытка эмоций, а от слабости. Глаза Миродена уже подернулись мутью.

– Как же я ненавидел вас, мосье маркиз! – заговорил умирающий, еле ворочая языком. – Как я вас ненавидел, будто Каин – Авеля! Мы ведь с вами братья, такие же, как они. Мы рождены от одного отца… Что? Для вас это новость? – съязвил Мироден, поскольку Фонтенель невольно вскрикнул. – Вот именно! При всей вашей гордости, благородном происхождении и несказанной спеси ваш отец является и моим отцом! Покойный маркиз – как и мы с вами – не мог удовлетвориться одной женщиной – своей супругой; его моральные принципы были не выше, чем наши. Только ваша матушка – достойная дама, а моя – потаскуха, вот как это ничтожное существо! – Мироден скосил глаза на стенающую Жанну. – Вы законный сын маркиза, а я – незаконнорожденный гений… да, я – гений…

Он умолк, чуть передохнул и продолжал свистящим шепотом:

– Слышите ли вы меня?

– Слышу, – выдавил Фонтенель – ему тоже было трудно говорить. – Я был вам ненавистен, верно? Оставьте ненависть. Она больше не для меня – равно как и любовь. Я умираю.

Обеими руками Фонтенель вцепился в сухие стебли травы, его лицо страшно побледнело. Это была агония. Мироден чуть повернулся, опершись на локоть.

– Что? Вы тоже? О небо! Значит, конец всему роду! Напрасно я не выстрелил в воздух… о, грехи отцов!.. Как же там дальше? – Омерзительная ухмылка искривила губы Миродена. – Грехи отцов падут на головы детей! Нечего сказать, милостив Бог, который завел такой порядок. Добродетельные отцы! Когда к ним на тот свет явятся все их отпрыски, что, интересно, они друг другу скажут?.. – Мироден задергался в жутких судорогах, воздел руки и прохрипел:

Тягчайший вздох вырвался у Миродена, струйка темной крови показалась в уголке его рта. Он был мертв. Фонтенель, чья рана вызвала внутреннее кровотечение, с трудом обернулся. О, это застывшее лицо, запрокинутое к луне; лицо его брата, столь схожее с его собственным лицом! Фонтенель не чувствовал боли – только слабость, истому и головокружение, он словно засыпал. Однако ему было известно, что сулят подобные сны; он знал, что пробудится после этого сна, но не знал, где это произойдет. Фонтенель не видел, что женщина, изображавшая любовь к Миродену, в ужасе отскочила от его мертвого тела и умоляет возницу поскорее увезти ее в Рим. Белый лунный свет на недвижном лице человека, который перед Богом был ему братом, – вот все, что сознавал в эту минуту Фонтенель. Его дыхание становилось все более поверхностным, но тем материальнее казался ему комочек кружев, тонких, как паутинка, хранимый у самого сердца. Это кружево откололось от вечернего платья Сильви, когда маркиз подстерег ее, стиснул в объятиях и сообщил о своей страсти. Теперь он вынул кружево, благоухающее фиалками, приник к нему губами, а когда отнял от губ, обнаружил, что оно запачкано кровью. Между тем истома делалась необоримой, и в пелене, которая застила взор Фонтенеля, перед ним мелькали женские лица – прекрасные и дьявольски обольстительные, все до единого знакомые. Фонтенель проваливался в бездну теней, в чудовищную пучину, из которой веяло мертвящим холодом. Маркизу казалось, что это конец, что мрак поглотит его, но явилась Сильви – да, сама Сильви! Синие глаза просияли Фонтенелю бесконечным состраданием и милосердием, свойственными, наверное, лишь ангелам Господним. Сильви и была таким ангелом – нежное, доверчивое, дивное создание, с неотразимой наивностью просила она у Бога снисхождения к Фонтенелю, молилась за него, пыталась вытащить из бездны порока, призвать к благородству. О, Фонтенель не мог противиться; покоренный детской ласковостью Сильви, он сумел бы смыть грязь низменных связей и буйных безумств со знамени чести, он держал бы это белоснежное знамя высоко, чтобы видели Небеса! Увы, сладостный голос для него умолк, прелестнейшей из женщин ему не видать, и усилия ее добродетели не вернут упущенных шансов на исправление! Фонтенель все еще падал – о, как медленно! Бездна дышала на него ледяной промозглостью. Веки тяжелели – он отчаянно не давал им сомкнуться. Так, с открытыми глазами, Фонтенель опустился на землю… Огромная белая луна, словно серебряный диск, пущенный разгневанным божеством, катилась будто бы прямо к Фонтенелю, дабы раздавить его.

– Сильви! Сильви! – выдохнул Фонтенель. – Я не знал… не подозревал… как сильно люблю тебя! Я понял это лишь сейчас, Сильви!

Глаза наконец закрылись, легкая улыбка задержалась на мгновение, а затем обрушился Мрак.

Окоченевший, бледный в лунном свете, плечом к плечу с братом своим, о коем не подозревал вплоть до последнего часа, когда открылась их кровная связь, лежал маркиз Фонтенель. Поразительно похожи в смерти были эти два человека, обоим при рождении судьба дала немало, и каждый из пустого тщеславия потерял свою суть. Виктору Миродену, несмотря на его блестящий актерский талант, едва ли были суждены более долгие память и скорбь, нежели маркизу Фонтенелю. Актерская слава еще ничтожнее славы родовитого дворянина, имя актера – всего лишь выдох, воздушный пузырь, а что до наследника знатного семейства, о нем помнят только благодаря пышной эпитафии.

Два сына одного отца лежали бездыханные на земле, хранившей прах забытых Цезарей, с которыми не сравнится величием ни один монарх. Луна была им алтарной лампой, звезды – факелами, пустошь Кампаньи – могилой, небесный купол – погребальной пеленой. Как только два перепуганных свидетеля роковой дуэли оценили свое положение и убедились, что Мироден и маркиз оба мертвы, с их стороны не последовало ни сожалений, ни скорбных слов, ни молитв об упокоении; они даже не подумали о том, чтобы ехать за помощью. В их головах была одна мысль: как бы не нарваться на неприятности. Жанна Ришо собрала остатки самообладания, подняла с колен возницу, который все еще взывал к святым покровителям, и потребовала, чтобы он доставил ее обратно в Рим. Возница и сам знал, что надо поскорее покинуть место поединка; но, даром что его била дрожь, он помнил о маркизовом коне.

– Ежели его с собой прихватить, так и концы, получается, в воду, – бормотал возница, впрягая жеребца в фиакр и стуча зубами. – Коняга – всегда коняга, а этот вон какой справный, от него проку побольше будет, чем от покойников-то. Найдут их? Ну и что ж, ну и найдут. А мы-то при чем? Садитесь, сударыня. Я вас отвезу, но только за тыщу франков, а не за пять сотен, как с вашим полюбовничном рядился. Не дадите тыщу – здесь останетесь.

– Целая тысяча франков! – взвизгнула Жанна Ришо. – Вор! Ты ведь знаешь, что я всего только бедная иностранка. О мой Бог! Нет! Не убивай меня! – взмолилась она, поскольку возница, загнав ее в фиакр и закрыв дверцу, потрясал перед ней своим грязным кулаком. – Кошмарная ночь! Я согласна! Ты получишь тысячу франков, ты что угодно получишь, только отвези меня обратно в Рим!

Довольный, что угрозами вытянул из Жанны Ришо этот посул, возница больше не медлил; он был алчен, это верно, однако сейчас им владел страх за свою шкуру, так что скоро грохот отчаянно крутившихся колес и гулкий цокот копыт пробудили эхо в пустынной местности и вызвали глухие содрогания моста Номентано. Фиакр, влекомый не одной, а двумя лошадьми, исчез из виду, и наступила тишина – жуткая тишина Кампаньи, не имеющая себе равных тишина, что, подобно темной пелене, повисает над мертвыми.