Две или три минуты Джерарди провел в гробовом молчании. Только подрагивание век да пульсация шейных мышц свидетельствовали, сколь тяжело ему держать себя в рамках. Проницательность и огромный опыт в деле сокрытия собственных эмоций подсказывали монсеньору Джерарди: всплеск ярости не просто выставит его в нелепом виде – нет, все будет намного хуже. Ибо его оппонент хладнокровен и невозмутим, несмотря на пыл своей речи, по интенсивности «подобный дуновению могучего ветра» [202], от коего спустились с неба огненные языки в день самой первой Пятидесятницы, Обри Ли сохранил непоколебимое самообладание, обусловленное внутренней убежденностью в своей правоте. Опаснейший он человек; да, опаснейший! О таких, как он, Эмерсон писал: «Миру следует быть начеку, когда в него входит Мыслитель». Обри Ли был мыслителем, мало того, он был еще и деятелем. Он принадлежал к той героической категории людей, опередивших свое время, которые преобразуют мечты в факты, а мысли в поступки. Со своими слушателями он не просто обсуждал те меры, которые должны быть приняты, – он вдохновлял людей на активные действия. Он был искренен, его не волновали личные потери и проблемы, могущие проистечь при выполнении миссии, как он понимал ее. Джерарди видел: такого человека не столкнуть в трясину с островка твердой почвы, сиречь Истины. И такой человек доставляет хлопот больше, чем кто-либо или что-либо, поскольку, будучи безоговорочно честным, он вдобавок имеет литературный дар и наделен красноречием, а главное, храбростью высказывать свои суждения. С лукавым договориться не составляет труда, ибо он влачит бремя лжи и для того, чтобы казаться честным, вынужден постоянно измышлять способы, искать средства, ловить шансы. Но если человеку – мужчине или женщине – истина дороже собственной жизни, а честь важнее успеха, тут ничего не поделаешь, тем более в наши дни, когда правительства не могут настоятельно рекомендовать цикутотерапию, как в эпоху Сократа. Теперь, из-под полуопущенных век глядя на Обри Ли, отмечая, как хорошо он сложен, как правильны черты его тонкого лица, Джерарди чувствовал, что с наслаждением дал бы этому человеку отраву или заколол бы его кинжалом. Слишком много стояло на кону в игре под названием «обращение Англии в католичество». То была одна из самых крупных финансовых схем, до сей поры известных в мире, и именно так, с практической стороны, ее оценили бы те, чей долг – влиять на события и контролировать события; уж они бы приняли меры, пока ситуация не вышла из-под контроля. Тут ведь можно сколотить целое состояние – и какое! Попахивает не только деньгами, но и властью небывалых масштабов; правда, это только планы, требующие детальной проработки, но в целом ясные: опираясь на суеверный страх и слащавое ханжество, завладеть капиталами американцев и англичан, втянуть их в паутину католической церкви. У врага по имени Обри Ли к редкостному красноречию прилагаются прекрасные внешние данные, а значит, под его влияние могут подпасть не только мужчины, но и женщины, между тем как от женщин папская система получает основную долю пожертвований. Монсеньору Джерарди вспомнилась некая американка – богатая наследница; Джерарди убедил ее в том, что ей более, чем кому-либо другому, благоволит Пречистая Дева. Воображения этой американке было не занимать, и вот она, находясь во власти фантазий о небесном покровительстве, отписала целый миллион фунтов стерлингов одному конкретному санктуарию, от доходов которого сам Джерарди получал львиную долю. Он внутренне содрогнулся при мысли, что сия дама волей случая угодит в орбиту привлекательного и пылкого проповедника Обри Ли – и, чего доброго, изменит завещание. Джерарди взвешивал такую вероятность, в нем клокотала злоба на собственное очевидное бессилие подкупом или угрозами вынудить Обри хоть на йоту отклониться от курса.

– Весьма сожалею, – наконец заговорил Джерарди, поднимая взор и тщательно следя за тем, чтобы сохранять ровную благожелательность интонаций. – Весьма сожалею, что вы столь резки в суждениях, мистер Ли. Еще более прискорбна для меня ваша цель – не допустить распространения католичества в Англии. Я уверен, что вами движет искреннее, хотя и ошибочное убеждение. Исключительно по своей доброте и из симпатии к вам лично я хотел бы вас предупредить о тщете ваших усилий. Мощь Рима непоколебима, толкование Священного Писания понтификом является единственно верным. Неважно, насколько красноречив дерзнувший выступить против сил, коими папу наделило само Небо; неважно, насколько такой борец убежден в своей правоте – а заблуждения, увы, слишком часто принимаются за истину, и наоборот, – такой борец, говорю я вам, обречен потерпеть крах.

– Колеснице Джаггернаута [203] тоже придавали божественное значение, – возразил Обри. – Она раздавила многие тысячи невежественных индийцев, ибо жрецы этого божества сумели ввергнуть бедолаг в состоянии истерии, так что они добровольно бросались под чудовищные колеса. Не надо винить этих самоубийц; вина лежит на жрецах, которые сочинили сценарий колоссального обмана, завершающийся мясорубкой. У несчастных верующих был идеал, у жрецов его никогда не бывало! Культу Джаггернаута положен конец – так сгинет и власть Рима!

– И вы называете себя христианином? – чуть усмехнувшись, уточнил Джерарди.

– Разумеется, – подтвердил Обри. – Я самый настоящий христианин. Я люблю и почитаю Христа всеми фибрами души моей. Я жажду узреть Его в ликовании надо всем миром, ибо, хотя измаранный и оплеванный священниками, Он будет чист, Он воссияет. Моя вера абсолютна. Однако разве завещал нам Христос превращать религию в подобие биржи, чьи спекуляции планируются в Риме и из Рима же контролируются жрецами от коммерции? В Священном Писании нигде об этом не сказано.

– Что может быть известно вам о «жрецах от коммерции», как вы изволили выразиться? – с расстановкой проговорил Джерарди, чуть прищурившись, охваченный необоримым отвращением. – Думаете, мы даем невежественной публике полный отчет о нашей деятельности?

– Нет, я так не думаю. По-моему, вы, напротив, всеми силами держите публику в неведении. Ваши методы ровно те же, что у жрецов Древнего Египта, которые демонстрировали народу всякие фокусы, называя свой «цирк» священными мистериями. То же самое делаете и вы. Неудивительно, ведь римская ветвь христианства произрастает из римского язычества. Вы – достойные потомки своих предков. Когда умерли все апостолы, на сцену вышли их последователи, никогда не видевшие Христа; они быстро поняли, что римлянам необходим женский образ в религии, и ловко заменили Венеру и Диану Девой Марией, а изваяниям богов и героев присвоили имена апостолов и святых. Они знали: неразумно лишать будущую паству издавна устоявшихся ритуалов и привычных предметов культа, и поэтому оставили кадильницы, что раскачиваются на цепях, калежи [204] из золота, а также свечи вместо обрядовых костров. Таким образом, католичество стало и до сих пор является не чем иным, как христианской формой язычества. Создано оно, чтобы приносить доход. Сатурналии, к примеру, проводились в древности с той же целью – ради платы за зрелище. Я не обвинял бы вашу Церковь, если бы она прямо назвала себя боковой ветвью язычества. В конце концов, как и любая вера, язычество заслуживает уважения, если только жрецы и те, кто им подчиняется, искренни в своих убеждениях. Но если они лицемерят, если вся система преобразовалась в способ обогащаться за счет чистых душой, но наивных членов общества, тогда, по-моему, пора перед лицом Господа Бога обличить подобное кощунство.

Джерарди слушал терпеливо; его лицевые мышцы мало-помалу расслаблялись, пока наконец не явилось выражение ласковой снисходительности. Улыбка, с которой он теперь глядел на Обри, могла называться почти милостивой.

– Вы совершенно правы, мистер Ли, – вкрадчиво заговорил Джерарди. – Я начинаю вас понимать. Похоже, вы прилежно изучали этот вопрос по книгам и посвятили ему немало часов, полных глубокого раздумья. Если вы продолжите занятия и размышления, вы увидите, как трудно нам не отставать от эпохи. Вам бы, конечно, хотелось, чтобы мы шли с нею в ногу, но не забывайте, прошу вас, об одном: для Святой Матери-Церкви не составило бы труда вознестись к высотам науки и занять положение, которое было бы так приятно вам, однако процесс тормозят целые толпы невежественных прихожан. О, мы должны проявить к ним терпение! Вот вы – мужчина в расцвете лет, в вас пылает жажда перемен к лучшему – как это объяснимо! Как трогательно, как похвально! К сожалению, вы не учитываете многочисленные и разнообразные цели, коих стремимся достичь мы, католические священники. Например, огромному количеству сынов и дщерей нашей Церкви не пойдут впрок уроки астрономии; о нет, не астрономией надо объяснять этим людям величие трудов Господних во Вселенной! Они ничего не поймут, окончательно запутаются; мы рискуем вовсе отпугнуть их. Темным людям, мистер Ли, нужно нечто осязаемое, – Джерарди сжал пальцы щепотью, – ведь, подобно тому как в мире существуют ступени творения, существуют и ступени интеллекта. Червя нельзя наставлять так же, как человека. И что прикажете делать с человеческими созданиями, кои разумом недалеко ушли от червей? А ведь они многочисленны, мистер Ли; куда как многочисленны! Как проявляет Себя Господь Бог в Солнечной системе, они, бедняги, не поймут, но зато постараются добродетельным поведением порадовать того или иного святого угодника. Не лучше ли им веровать в святых угодников, чем не веровать вовсе?

– Я не считаю, что кому бы то ни было следует утешаться ложью, – медленно заговорил Обри, сбитый с толку внезапным дружелюбием монсеньора Джерарди. – В Истине есть величие простоты, ибо Истина чем большему числу проверок подвергается, тем больше походит на чистейший кристалл. Зачем же все эти небылицы? Наверняка суть явлений природы растолковать не труднее, чем вымышленные деяния святых чудотворцев.

– Очень в этом сомневаюсь, – возразил Джерарди, не спуская с лица улыбки. – Признайте, милостивый государь мой, что все или почти все ученые мужи объясняют явления природы слишком сложным языком – порой настолько сложным, что и сами того и гляди собьются с мысли. Вот вы упомянули древнеегипетских жрецов; а я вам скажу, что «ответы» мемфисского священного быка [205] было проще истолковать, нежели вникнуть в трактаты современных ученых, столь витиевато они написаны. Научная литература сложна даже для высокообразованного человека. Невежда ждет утешения от святого угодника, а не от какой-то там звезды с ее орбитой, траекторией и тому подобным. Вдобавок человечество инстинктивно жаждет поклоняться чему-то близкому, любить что-то родное. Бесконечные градации Божественного Разума находят отклик только в тех, кто наделен недюжинным интеллектом.

Обри заговорил после молчания длиной в минуту.

– Но ведь даже самые безнадежные невежды способны постичь Христа, явившегося миру в дивной простоте, как «муж скорбей и изведавший болезни» [206]. Зачем нужен Ватикан, зачем обожествление понтифика, зачем россказни о чудесах, зачем санктуарии, якобы дарующие исцеление, зачем реликварии? И без них понятна возвышенная цель Христа!

– Боюсь, мистер Ли, ваше мнение о человечестве имеет необоснованно оптимистическую окраску. К сожалению, одного Христа людям недостаточно. Христос ведь был воплощением Бога; хотя Он и сошел на землю Человеком, но грехи не пятнали Его. Поэтому Он стоит особняком, Он – пример для подражания, но не товарищ. Существует, знаете ли, категория грешников, которым очень по сердцу святые угодники – тоже люди из плоти и крови, ошибавшиеся и даже совершавшие преступления, но раскаявшиеся. Позволю себе провести аналогию с малым ребенком, что хватается за каждый предмет, сколько-нибудь годный для опоры, пока преодолевает пространство детской, чтобы очутиться в материнских объятиях. Так и святые помогают нетвердым в ногах грешникам доковылять до Христа. Уверяю вас, мистер Ли: наша Церковь принимает во внимание каждую мелочь, необходимую для благополучия слабейших братьев наших.

– О да, у вас довольно уловок, чтобы втираться в наивные души и повелевать ими, – отчеканил Обри. – Но вы не предлагаете ничего для интеллектуального потенциала.

– Интеллектуальный потенциал сам пробьет себе дорогу! – заявил Джерарди, вставая в полный рост, лучась владетельной благосклонностью к своему гостю. – И даже – как знать! – создаст собственную Церковь. Мы живем в век свободы, никто не чинит препятствий разумному человеку. Однако большая часть населения невежественна – так устроен мир; стало быть, в своей необразованности и беспомощности эти люди – для их же блага – должны быть послушными чадами Рима.

Обри тоже поднялся. Взгляд его невольно застыл на статной фигуре прелата, которая дышала властным величием. Поразительно, думал Обри, сколь уверенно, с какой поистине иезуитской настойчивостью этот человек пытается доказать, что сама ложь не чужда вере, ибо годится для обращения людей к Истине.

– Знаете, мистер Ли, – заговорил Джерарди, кривя губы в вежливой улыбке, – вы все-таки можете быть приняты Его святейшеством. Я попытаюсь добиться для вас высочайшей аудиенции. Однако не питайте на нее особых надежд, ибо Его святейшество слаб телом и уделит беседе с вами всего несколько минут. Мне представляется, что гораздо полезнее для вас было бы изучить мотивы и деяния тех, кого вы назвали «жрецами коммерции»! – Джерарди заулыбался еще благосклоннее. – Особое внимание обратите на разделение сфер влияния наших прелатов; вы увидите, что спектр весьма широк. Мы работаем как с беднейшими людьми, то есть с отверженными, так и с теми, чье положение в обществе и культурный уровень весьма высоки. Выяснив факты, вы поймете, почему власть Рима я называю твердой, как скала, а также почему наиболее дальновидные наши братья с пророческой убежденностью говорят о том, что обращение Англии в католичество – уже почти свершившийся факт.

Обри усмехнулся, однако нехотя признал про себя, что у Джерарди есть причины придерживаться такого мнения.

– Согласно вашим же текстам, мистер Ли, – о, не удивляйтесь, я читал ваши книги! – согласно вашим текстам, англиканская вера зашла в тупик. Церемонии у вас проводятся почти с той же пышностью, что и в католических храмах. По признанию отдельных ваших архиепископов, им самим, да и пастве, нравится аромат ладана. Согласитесь, мистер Ли: суровый аскетизм протестантства не годится для утешения скорбящих душ. А каков замысел у вас, социалистов и вольнодумцев? Неужели вы решили вовсе отказаться от Церкви?

– Разумеется, нет, – поспешно сказал Обри. – Церковь у нас будет – только очищенная от всего наносного. Мы воздвигнем Здание Хвалы Господу нашему, но не допустим туда никаких суеверий и догм.

– Без догмы вам не обойтись, – благодушно возразил Джерарди. – Вам придется вычленить нечто конкретное из хаоса мнений. Никуда не денутся и суеверия – сия всеобщая слабость. Учтите, мистер Ли: если Церковь не сумеет дать человеку пищу, необходимую при том или ином его душевном настрое, человек найдет ее ЗА ПРЕДЕЛАМИ Церкви. Милостивый государь мой, да ведь мы, католики, вот уж сколько столетий бьемся над этими проблемами! В религии нельзя опираться только на разум. Нужно отыскать подход к сердцу, затронуть эмоции. Музыка, живопись, яркие витражи, пышные церемонии – все эти средства нам позволительно использовать для благой цели – возвышения души, дабы грешнику открылось, что есть нечто больше и значительнее, чем он. Кстати, наравне с мужчинами в храмы Господни ходят женщины и дети; неужели вы оставите без утешения и их тоже? Неужели женщина, чье сердце разбито, должна изливать жалобы в безмолвный космос, где среди звездных систем пребывает непостижимый, неизреченный Бог? Не лучше ли бедняжке обрести надежду и вкусить хоть каплю утешения, молясь той, кто, как и она сама, создана из праха, то есть Деве Марии? Не забывайте, что каждая женщина бессознательно примеряет на себя образ Святой Девы, Богоматери, ибо он восхитителен. Вы ведь наделены поэтическим умом, мистер Ли, разве вам не приходило в голову, что женщина создана стать Богоматерью, то есть родить идеального человека, когда наконец придет сей желанный час?

– В этом я никогда не сомневался, – произнес Обри. – Матерь Иисуса Христа для меня символ женственности на все времена.

– Вот и прекрасно! Видите, чем завершились ваши отрицания? Вы почти вплотную подошли к нашей вере!

– Я и не думал отрицать красоту, романтизм и таинственность Римско-католической веры, – сказал Обри. – Очищенная от предрассудков, что, как пыль, копились столетиями, и освобожденная от нетерпимости и фанатизма, она бы, пожалуй, стала самой пышной ветвью на древе христианства. Но в доме завелись крысы, а комнаты нуждаются в уборке!

– Крысы, о которых вы говорите, есть в каждом доме, так же как и грязь, – парировал Джерарди. – Предположим, вы имели в виду мораль; но что тогда вы скажете о британском парламенте? О французском сенате? О рейхстаге? О российском самодержавии? Об американском республиканизме? Поистине, крысы пищат всюду, а грязь знай себе накапливается! Римско-католическая церковь – сама чистота по сравнению с этими вашими правительствами, чей земной срок исчислен и отмерен! Милостивый государь мой! – Джерарди приблизился и с отеческой любовью положил ладонь Обри на плечо. – Я ни в коем случае не хочу быть с вами резким! Я отлично понимаю вас. Вы полны энтузиазма, вы жаждете исправить этот мир. Ваше пылкое сердце болит, ибо род человеческий терпит скорби. Вы бы рады весь мир повергнуть к стопам Господним; вы готовы утешать, жертвовать собой, подымать оступившихся, очищать, вдохновлять, нести обновление! Да! Настрой ваш прекрасен, то же самое пламя горело во многих несостоявшихся реформаторах – ваших предшественниках. Но вы кое о чем забыли. Не против Церкви вам следует возвысить свой голос – но против человеческого рода. Не одну или несколько религиозных систем вы должны одолеть в бою – но слепую жестокость человечества!

Так вещал Джерарди, а Обри казалось, что его рослая фигура делается еще выше, еще массивнее; глаза прелата сверкали, каждая черта лица свидетельствовала о гордом разуме и силе духа.

– О, если бы человечество в массе своей просило нас только о том, чтобы мы подвели его ко Христу! Если бы мужчины и женщины позабыли о своих мелких желаниях, отринули пороки, перестали бы искать кружные пути в рай, по-фарисейски изображая добродетель! Если бы они воздерживались от пустого многословия при молитве, презрели бы упрямый эгоизм свой и стали бы жить без затей – Церковь тогда тоже отказалась бы ото всего лишнего и наносного. Рискну предположить, мистер Ли, что Церковь не формирует человека, но подстраивается под него; согласны ли вы со мной? Да, мы стараемся потрафить духовным нуждам человеческого существа в их теперешнем виде; сколько человек требует, столько он и получает от Церкви. Ныне он сосредоточен на себе, а потому и запросы у него низменные, оскверненные чувственностью. Однако мы все-таки тащим его через эмоции к безупречному Христу – и подводим настолько близко, насколько это вообще возможно. Когда человек дорастет до самоотречения, когда распахнет сердце для веры и сможет взглянуть в светлый лик Господа, явившего Себя миру, – о, тогда мы отберем у человека костыли, то есть суеверия, обряды, ритуалы, святых угодников и тому подобное, и оставим его с Господом наедине. Но это уж будет новая эпоха, новые Небеса, новая земля.

Джерарди говорил складно, убедительно, с должным пылом; на миг Обри Ли подпал под воздействие его слов и интонаций. Однако он выждал паузу, стряхнул дурман и уточнил:

– То есть вы признаете, что люди невежественны, но хотите и впредь держать их в темноте?

– Держать в темноте! – Джерарди рассмеялся. – В наши дни это невозможно! Все вольны учиться – было бы желание. Если люди остались варварами по сути своей, значит, таков их выбор. Мы же обязаны печься о невежественных более, чем об ученых! Насчет Дрейфуса вы правы: папа действительно упустил великолепный шанс. Если бы он призвал явить милосердие и разобрать дело как следует, он покорил бы тысячи сердец; смолчав, он эти тысячи утратил. Но вам, мистер Ли, это как раз на руку. Несостоявшийся пример Его святейшества в совокупности с уже имеющимся энтузиазмом внутри Англии весьма приблизил бы ее полное обращение в католическую веру.

Обри молчал.

– Полагаю, мистер Ли, теперь вы хорошо представляете себе мои взгляды и проявите ко мне больше доброжелательности, нежели в начале нашей беседы, – продолжал Джерарди. – Не сомневайтесь: за вашими достижениями я буду следить с величайшим интересом. Ваша затея совершенно невыполнима. Вы решили помогать тем, кто безнадежен, – вытащенные вами со дна, эти люди вас же и растерзают. Вы станете растолковывать им чудеса Господа с научной точки зрения, а они скажут, что вы одержимы бесом. Вы начнете разоблачать церковные «фокусы» и выступите против лицемерия, а ваши газетчики и книгоиздатели объявят, что вы это делаете ради собственной славы. Сами подумайте: был ли в мире великий мыслитель, которого не предали бы мученической смерти? Был ли хоть один выдающийся писатель, понятый, а не осужденный современниками? Вы жаждете служить человечеству; о, эта восторженная уверенность в своих силах! Поистине, лучше бы вам служить Церкви! Ибо Церковь вознаграждает своих слуг, человечество же с древних времен проклинает и умерщвляет благотворителей – сам Христос не избегнул этой участи!

Ужасные слова набатом отдавались в ушах Обри, ибо он знал: все так и есть. Однако он не позволил себе колебаний и сказал просто:

– Есть кое-что похуже смерти.

Взор Джерарди потеплел.

– Да, но есть и кое-что похуже самой жизни! Жизнь полна невинных удовольствий, в которых, боюсь, вы себе отказываете. Когда и вкушать их, если не в расцвете лет? Вы же принесли молодость в жертву химере. А впрочем, неважно! У человека должно быть хобби. Одни увлечены скачками, другие – коллекционированием книг, картин и прочего, ну а ваш конек – религия. У вас немало возможностей проникнуть в тайники человеческой души. Я буду рад, – Джерарди сердечно протянул руку, – показать вам все достопримечательности Рима, какие только вызовут ваш интерес, а также представить вас любому из братии нашей, кто может быть вам полезен в ваших изысканиях. Хотите, я напишу рекомендательное письмо к Мариано Рамполле [207]…

Перспективу знакомства со столь важной персоной Обри отверг, качнув головой.

– Нет, – сказал он. – Я знаю кардинала Бонпре, этого достаточно.

– Но ведь разница между Рамполлой и Бонпре огромна! – Глаза Джерарди сверкнули. – Бонпре почти не бывает в Риме. У него своя жизнь – до того уединенная и аскетическая, что он давно уже слывет святым. Однако же в Вечный город Бонпре прибыл триумфатором – слава летела впереди него. Что вы думаете о сотворенном им чуде – вы, решивший обойтись без чудес?

– Не ждите от меня ответа, пока я не выяснил подробности. Мне необходимо узнать, какова природа так называемого чуда. Я верю в силу духа, а также в то, что определенные душевные качества способны влиять на людей, однако ничего чудесного в этом нет – это просто закон природы.

– Что ж, тогда вам следует расспросить самого кардинала Бонпре, – миролюбиво сказал Джерарди. – После вы сообщите мне ваше суждение, буде таковое появится. Но сегодня утром вы не застанете Бонпре дома – он призван в Ватикан.

– Чтобы дать отчет о чуде? Или вызов касается скандала с аббатом Верньо?

– Полагаю, на повестке оба вопроса, – уклончиво ответил Джерарди. – Впрочем, это не в моей компетенции. Могу ли я быть вам полезен еще чем-нибудь, мистер Ли?

– Нет. Мне жаль, что я отнял у вас столько драгоценного времени, – отвечал Обри. – Зато теперь мне открылись ваши взгляды…

– Надеюсь, это так, – перебил Джерарди. – Надеюсь также, что постепенно вы примете тот факт, что мои взгляды разделяет практически каждый прелат, имеющий хоть какое-то влияние. Впрочем, поживите в Риме, наведите справки… Кстати, знакомы вы с княгиней д’Аграмонт?

– Нет.

– Как же так? Ведь она очень дружна с донной Соврани. Княгиня умна, остра на язык – словом, блистательна. Ее и ваши взгляды во многом схожи, притом она в немилости у Церкви. Но вас это смущать не должно. Вам важнее другое – у себя в салоне княгиня д’Аграмонт собирает всех восторженных и недовольных. Я попрошу ее прислать приглашение и вам тоже.

Обри поблагодарил Джерарди за предложение и за аудиенцию в целом и удалился. Нехарактерная подавленность владела им; лицо, по которому обыкновенно можно было прочесть мысли, утратило живость, осунулось. Коварный Джерарди сумел, пусть на время, так перенастроить чувствительную душу Обри, что она зазвучала почти в лад с одним из «Двух голосов» [208] Теннисона – тем, который полон безнадежности:

Действительно, какой смысл нести людям истину, если в большинстве своем они предпочитают ложь?

Сколь ни малозаметны были штрихи удрученности, они не укрылись от проницательного Джерарди: он видел, что стройный, легкий на ногу его визитер уходит чуть сутулясь, словно бы под тяжестью некоего бремени. С улыбкой глядел ему вслед Джерарди, ибо сумел поставить шах этому бескорыстному энтузиазму, заронил сомнения в эту восторженную душу – вместилище кристально чистых намерений. Пока этого было довольно. Едва успел Обри переступить порог, едва умолкло эхо его удаляющихся шагов, как тяжелый бархатный занавес был опасливо отдернут, и на свет из алькова явился монсеньор Моретти – собранный, невозмутимый, полный того достоинства, каким среди шпионов всех мастей обладают лишь итальянские прелаты. Джерарди встретил его взор.

– Ну? – произнес он, не столько односложным вопросом, сколько мимикой выражая нетерпеливое ожидание ответа.

– Что – ну? – отозвался Моретти, неспешно проходя в центр комнаты. – От вас я ожидал большего. Ваши аргументы были весьма тонки, однако не убедительны для человека столь упрямого.

Моретти уселся и обратил смуглое лицо и взор горящих глаз к Джерарди, который только пожал могучими плечами, как бы с отвращением слагая с себя ответственность за всю аферу.

– Вы так и не поняли, – продолжал Моретти, словно не заметив этого жеста, – до какой степени подобные субъекты одержимы своими идеями, и не учли их полнейшего безразличия к результатам. Обри Ли один как перст, ему нечего терять, но суть даже не в этом, а в том, что нет человека, которому было бы дело до его успеха либо провала. Понимаете ли вы, что это опаснейшая форма независимости? Своим упорством и красноречием он путает нам всю игру, он ставит шах самой католической церкви. А такой расклад, несомненно, грозит крупными финансовыми потерями как в Англии, так и в Америке. Мы столкнемся с дефицитом прибыли; значит, будут приняты меры, которые Его святейшество сочтет необходимыми. Я рассчитывал, что вы раскусите Обри Ли и сумеете его приручить; вы его стращали, а нужно было действовать посредством лести.

– По-вашему, он клюнул бы на столь дешевую наживку? – изумился Джерарди. – Да он бы сам меня раскусил, притом моментально!

– Может быть, – отвечал Моретти, – но не в том случае, если бы вы применили метод, на который намекаю я. Вы, кажется, забыли о главной силе, что производит необоримый эффект на ум и сердце мужчины. Я говорю о Женщине.

Джерарди расхохотался.

– Поистине, трудно будет найти подходящую женщину! Впрочем, вы, человек, который ловкостью затмит любого еврея-ростовщика, уж наверное, имеете кого-то на примете?

– В Рим недавно прибыла преданная дщерь Церкви, – заговорил Моретти, чеканя каждое слово. – Мы до известных пределов распоряжаемся капиталами этой дамы, чье очарование абсолютно бесспорно. Речь идет о графине Сильви Эрменсштайн…

Джерарди вздрогнул – и получил ледяной взгляд Моретти.

– Надеюсь, сами вы не сражены полудетской прелестью графини, посредством коей сия королева кокеток правит своими рыцарями? – съязвил Моретти.

– Я? – переспросил Джерарди и чуть развернулся в кресле, чтобы Моретти не мог прямо глядеть ему в лицо. – Вы, наверное, шутите!

– Вовсе нет, – заявил Моретти. – Я кое-что смыслю в женщинах, имею представление об их способностях и страстях, знаю, чего от них ожидать. Сильви Эрменсштайн наделена особенным шармом – редкий мужчина устоит перед нею. Я не удивлюсь, если и вы по воле случая испытали на себе действие чар прелестной графини. Она из тех, о ком женщины склонны говорить: «Непонятно, что в ней находят»! – Моретти мрачно усмехнулся. – Но расценивать подобную фразу из женских уст следует как комплимент. Сильви Эрменсштайн уникальна. В чем конкретно ее красота – поди пойми, но тем не менее красотой пропитано все ее существо. Классическими чертами лица она похвалиться не может; в иной гостиной ее и заметишь-то не сразу, а то и не заметишь вовсе. Знаете, на Востоке произрастает некий цветок, найти его трудно, ибо он хрупок, мал и неказист; но, когда его все-таки обнаруживают и, ничего не подозревая, подносят к лицу, аромат лишает людей разума!

Джерарди слушал с недоуменной улыбкой.

– Вы так красноречивы, что можно вообразить, будто…

– Не надо ничего воображать! – отрезал Моретти. – Я и все, что связано с воображением, – это два полюса. Воображение я использую разве только при словесных играх, в коих, смею заметить, не уступаю Флориану Варильо, который на заказ кропает хоть любовные, хоть патриотические вирши, не чувствуя любви и не имея патриотизма ни на грош. Притворщик из притворщиков этот Варильо, к слову сказать! – Моретти отвлекся от графини Сильви ради новой темы. – В пышных речах он славит Италию, но для ее блага не готов даже занозить свой изнеженный палец! С тем же пылом трубит он о своей любви к художнице Соврани, хотя всему Риму известно, что он сожительствует с некоей Пон-Пон.

Джерарди мудро помалкивал.

– Графиня Сильви Эрменсштайн и есть тот самый колдовской цветок, – подытожил Моретти, каждое слово подкрепляя властным взмахом руки. – Используйте ее, чтобы лишить разума Обри Ли. Сведите их. Ли потеряет голову, как всякий, кто когда-либо подпадал под чары этого создания с кротким и глубоким взглядом, с пышной грудью белоснежной горлицы, с ангельской улыбкой. Помните, что для Церкви будет великим благом, если Обри Ли женится на графине Сильви. Тогда уж он забудет о проповедях, ибо страсть перевесит все религиозные теории.

– Вы так считаете? – с сомнением спросил Джерарди.

– Я знаю наверное! – отвечал Моретти, вставая и приготовляясь удалиться. – Только действуйте осторожно. Не допускайте опрометчивых шагов. Говорю вам: или мы заткнем рот этому социалисту, или потеряем Англию!

На этом слове Моретти резко развернулся и вышел вон.