В бельэтаже старинного особняка, что стоит на улице, которая сбегает прямо к Тибру, есть апартаменты, видимо некогда принадлежавшие важному «князю Церкви» (если использовать выражение, столь коробящее кардинала Бонпре). На эту мысль наводят библейские сюжеты ветхих гобеленов – за счет того, что зеленые оттенки в них преобладают, гобелены кажутся мхом, который от сырости появился на стенах, и усиливают общее впечатление меланхолии. Сей «салон», или зал для аудиенций, отлично подходит в качестве пристанища. Потолок здесь высокий, с росписью, с красно-золотым бордюром и парой картин большого формата; если подвергнуть их бережной очистке, пожалуй, будет явлена рука какого-нибудь старого мастера. Увы, при их теперешнем плачевном состоянии разглядеть можно разве только смутно очерченные фигуры. Апартаменты эти предназначены не для проживания, а для ведения дел, и именно этим занимался монсеньор Джерарди, когда наезжал в город. О, это был один из умнейших, проницательнейших, беспринципнейших людей; один из тех, для кого Вера – не более чем способ сколачивать капитал и подбираться к власти. Едва ли нашлась бы в мире католическая община, в которой Джерарди не имел бы своего «интереса»; особенно же плотно занимался он «святыми местами» – для сего духовного лица они были все равно что фирмы для биржевого спекулянта. Джерарди отличался осторожностью, осмотрительностью и расчетливостью с юных лет – с тех самых пор, когда, последний отпрыск мужского пола в роду, он поступил в один из лучших университетов, дабы затем начать карьеру на духовном поприще. Человек начитанный и осведомленный, Джерарди получал сведения обо всех общественных движениях, хоть религиозных, хоть социальных, где бы они ни возникали, и каждое из них рассматривал как нечто вроде очередного нуля, прибавленного к сумме на его банковском счете. Например, Джерарди являлся «акционером» Лурдского санктуария [196]; вообще все эти видения, явления и озарения, неотделимые от невежества и суеверий, а также сопутствующий им религиозный ажиотаж приносили ему выгоду. До сих пор все шло прекрасно у этого клирика. Он сколотил уже целое состояние; между Римом и Фраскати у него была роскошная вилла, обставленная по последней моде, оснащенная всеми техническими новинками и оформленная, разумеется, на подставное лицо, каковому лицу Джерарди весьма щедро платил. Прелестная танцовщица-неаполитанка постоянно жила на этой вилле для услаждения Джерарди. Сам себе дипломат, он держал палец на пульсе европейской политики и бдительно, как доктор за лихорадящим больным, следил за возникновением, расцветом и упадком религиозных сект. Последние, впрочем, никогда не вызывали беспокойства Джерарди, ибо опыт подсказывал ему: ни одно «движение», «общество» или «крестовый поход» не обретут существенного влияния (сколь бы проповедники ни были красноречивы, а покровители – щедры), ибо на них неизбежно подымется мощная волна оппозиции. Лишь единицы обладают достаточной твердостью, чтобы пробить эту сплошную стену тупого сопротивления.

В Ватикане Джерарди был незаменим. Только ему всегда удавалось успокоить папу, удрученного или напуганного перспективой катастрофы. Когда сей представитель всемилостивого Христа рискнул высказаться в том смысле, что он, как христианин, считает виновным несчастного, измученного Дрейфуса, монсеньор Джерарди скроил улыбку и согласился с Его святейшеством. Когда же святейшество провозгласило франкмасонов злодеями, атеистами и революционерами, Джерарди, отлично зная, что организация создана с целью взаимной помощи и поддержки, сделал аналогичное заявление, но дальше садов Ватикана оно не пошло. Ни франкмасонов, ни кого-либо другого Джерарди не боялся, его разум не тревожили пустяки вроде обществ разной степени засекреченности. Дрожь в монсеньоре могла родиться лишь при мысли о неосмотрительной биржевой спекуляции, итогом которой стала бы потеря денег. Джерарди был очень хорош собой – высокий, стройный, с правильным, волевым лицом; впечатляющие внешние данные весьма способствовали обретению духовной власти. Мы застаем его сидящим в кресле с высокой спинкой, украшенной резьбой и позолотой, перед ним документы, и он их просматривает, делая разнообразные пометки. Его темные глаза алчно поблескивают при мысли о том, какую прибыль принесет очередной «курорт», сиречь место, где случилось очередное «явление» и отныне происходят «чудесные исцеления». Перспективы явно недурны, недаром же довольная усмешка кривит этот твердый, красиво очерченный рот, чья форма намекает на мощный интеллект. Джерарди великолепен: как раз перед такими, как он, трепещут робкие натуры.

В то утро монсеньором Джерарди владело любопытство. Презабавная комедия (можно даже сказать, «сатирическая сценка») разыгрывалась на его глазах, и Джерарди, как знаток самых гнусных проявлений человеческих, следил за развитием событий с большим интересом. Кардинал Феликс Бонпре, настоятель прихода в безвестном провинциальном городишке, где он прославился добрыми делами и образцовым поведением, на склоне лет вздумал выйти из тени и заделался чудотворцем!

– Каков ловкач! – проговорил монсеньор Джерарди, усмехаясь. – Подготовил почву, просчитал каждую мелочь, все исполнил так, что комар носа не подточит! Не ожидал я такой прыти от нашего доброго Феликса! Обеспечив себе прекрасную репутацию многолетними трудами, он отправляется в Рим, Матерь Веры нашей, и по пути в священный город совершает чудесное исцеление! Нечего сказать – умный ход! Руанский собор, пожалуй, можно превратить в святое место, куда потянутся больные и увечные. О да, это широкое поле для деятельности. Жаль только, что в Париже добрый Феликс допустил просчет – маленький такой просчетец – в отношении Верньо. Притом и сын аббата оказался социалистом Ги Гранди; вот это скверно. Стоит ли удивляться, что Его святейшество не в своей тарелке! Таков наш век, и это не самая серьезная из его драм; однако надо следить за развитием событий, не то греха не оберешься.

Джерарди растянул губы в улыбке, глаза стали положительно маслеными.

– А в целом недурная получается пьеска – развлеченьице из тех, что так необходимы в нашей монотонной жизни. С тех пор как проповедовал блаженный Августин… – На этом слове Джерарди потемнел лицом и нахмурил брови, ибо вспомнил нечто неприятное. – Так и есть: нынче у меня встреча с английским социалистом Обри Ли.

Чтобы взглянуть на часы, монсеньору Джерарди пришлось обернуться. Было почти одиннадцать. Довольная улыбка испарилась, Джерарди стал мрачнее тучи.

– Опаснейший тип! И книжка его чревата проблемами. Такие вот мелодраматические опусы, написанные в сердечной горячке, всегда привлекают чернь. Надо бы этому Обри Ли прыти поубавить – но как?

Джерарди встал и прошелся по комнате, сцепив за спиной удлиненные кисти холеных рук. Мрачность его усиливалась. Действительно, как воздействовать на человека, который объявил себя свободным от всех религий и догм, для которого единственный закон – учение Христа? Притом ему ничего не нужно для себя лично – даже денег.

«Стоп! – сказал себе Джерарди. – Да ведь это абсурд! Денег хотят все без исключения, причем аппетит, фигурально выражаясь, приходит во время еды. Во всем мире не найдется ни одного человека, которого нельзя было бы купить!»

В эту минуту зеленый занавес перед дверью был поднят, и лакей-итальянец, войдя, доложил:

– Синьор Обри Ли!

Джерарди, который как раз дошагал до окна, резко развернулся и оказался лицом к лицу со своим гостем. Освещаемый солнечными лучами, что наискось проникали в комнату сквозь стекло, Джерарди расправил свои широкие плечи и в знак приветствия изобразил учтивый поклон и снисходительную улыбку. Обри смерил его взглядом, в котором читалась лестная оценка внешних данных и интеллектуальных способностей влиятельного прелата. В то же время Обри давал понять, что его самого голыми руками не возьмешь.

– Я вам рад, мистер Ли. – Джерарди заговорил на английском языке, которым владел свободно, чем по праву и гордился. – Ваше письмо, отправленное из Флоренции, чрезвычайно заинтересовало меня, и, как видите, я сделал его поводом для сегодняшней встречи, хотя очень – повторяю, очень – загружен делами. Признаюсь, мне было любопытно взглянуть на человека, который восстановил против себя наших дорогих друзей и братьев – английское духовенство.

На лице Джерарди возникла улыбка – доброжелательная, однако не значащая ровно ничего. Единственным ответом на его пышную речь был молчаливый кивок гостя. Джерарди взглянул на него внимательнее. Что, если этот Обри Ли уже заробел? Может, он охвачен благоговейным страхом, поскольку находится в обществе друга и конфидента самого папы? Нет, ни намека на страх или робость в невозмутимом лице и горделивой осанке этого собранного, худощавого, жилистого человека с блестящими светлыми волосами и пронзительными глазами. Пришлось Джерарди отбросить снисходительность, заговорить учтивым тоном.

– Садитесь, пожалуйста. Мне понятно ваше желание добиться аудиенции у святейшего отца, только это невозможно.

Обри не спеша подвинул стул к столу, за которым Джерарди уже занял свое место, и обратил к прелату взор недоуменный и отчасти иронический.

– Невозможно? Почему?

Джерарди едва не рассмеялся.

– Как – почему? Милостивый государь мой, неужели требуются объяснения? Ваше имя у всех на слуху; я вынужден сообщить вам, что для Ватикана оно столь же неприятно, как и имя Ги Гранди!

– Ги Гранди – мой друг, – спокойно отвечал Обри. – Пожалуй, я имею право даже назвать его своим учеником. Мы встретились, когда он, еще совсем мальчишка, трудился в поле. Он – байстрюк, грубо выражаясь, то бишь дитя любви некоего священника и селянки. Имя своего отца он мне так и не сообщил, он носил тогда фамилию матери и помогал ей, покинутой, зарабатывать на хлеб. Я же разглядел в нем прекрасные задатки и уроками и наставлениями способствовал тому, что юноша стал тем, кем он стал.

– Едва ли можно поздравить вас с таким учеником, – холодно улыбнулся Джерарди. – Дитя, зачатое во грехе, да еще и священником, не принесет миру пользы. Сын аббата-отступника Верньо может, конечно, обрести славу – но только дурную!

Обри Ли даже привстал со стула, полагая, что ослышался.

– Сын аббата Верньо! – повторил он. – Возможно ли? Нет, вы, видимо, ошибаетесь. Я знаком с аббатом – я видел его в Париже недели две назад.

– Вот как? Что ж, за это время произошли странные события, – сказал Джерарди, сохраняя выражение загадочное и невозмутимое. – Мы получили сведения от монсеньора Моретти, представителя Ватикана в Париже и нашего тайного агента. Если в двух словах, Верньо публично сознался в давнишнем грехе, назвал себя лицемером и вообще допустил немало кощунственных высказываний, а вещал он в церкви Святой Девы Лоретанской. Вы спросите, что его побудило? Причин как будто не было; вот разве только его уверенность – пожалуй, беспочвенная, – что он смертельно болен. Там же, в церкви, присутствовал его незаконный сын, известный как Ги Гранди. Он выстрелил в отца, но промахнулся. Развязка была в театральном вкусе – аббат велел жандармам отпустить преступника и назвал его своим сыном. Далее – и это самое прискорбное – последовали взаимные мольбы о прощении и полное примирение отца и сына. Все происходило при кардинале Феликсе Бонпре, одном из самых почтенных и всеми любимых князей Церкви; он допустил серьезнейшую оплошность, которая стала причиной глубоких, поистине отеческих сожалений Его святейшества.

По мере того как Джерарди излагал суть дела, тонкое лицо Обри Ли менялось и в итоге приняло выражение, хорошо знакомое его лондонской аудитории как готовность к бою.

– Вы меня удивили, монсеньор, – начал Обри вкрадчивым голосом. – Наш век – век скоростей, и события происходят быстро, однако этой новости я никак не ожидал. Я даже не догадывался, кто отец моего друга Ги Гранди. Впрочем, публичное признание и покаяние представляется мне единственным способом искупить вину перед умершей женщиной, которая перед Богом была женой Верньо, а также перед здравствующим сыном, да и перед всем миром, если на то пошло. Аббата я, честно скажу, недолюбливал, но теперь он возвысился в моем мнении на сто пунктов! Что до кардинала Бонпре, одного из самых достойных и честных людей, – уж не шутите ли вы, говоря об его серьезной оплошности?

– Вы знакомы с кардиналом? – спросил Джерарди, игнорируя вопрос Обри.

– Я был представлен его преосвященству в Париже за день до отъезда во Флоренцию, в мастерской его племянницы донны Анжелы Соврани.

– Понятно! – Джерарди, вытянув длинный указательный палец, поместил на него, наподобие качелей, нож для разрезания страниц. – Пренеприятная особа эта Соврани. Гений в юбке; одна из тех дамочек, которые воображают, будто могут состязаться с мужчинами в искусстве и литературе. О, времена!

– Сказанное вами не относится к донне Соврани, – спокойно отвечал Обри. – Она ничего не воображает, а является лучшей ныне живущей художницей.

– Вы так считаете? Превосходно! – Джерарди усмехнулся. – Вы истинный рыцарь, мистер Ли. Недаром же вы – американец: в Новом Свете мужчины имеют тенденцию преклонять колени перед женщинами; странная особенность!

– Это едва ли не первое, что мы делаем в жизни, – преклоняем колени перед нашими матерями, – отвечал Обри.

Бледные, оттенка слоновой кости, щеки Джерарди слегка порозовели, но он продолжал улыбаться.

– Сколь трогательны ваши слова, – произнес он учтиво. – Стало быть, вы знакомы с нашим дорогим святым Феликсом. Что ж! А не рассказывал ли он вам о чуде, которое сотворил в Руане?

Высокий лоб молодого человека омрачился удивлением пополам с презрением.

– Нет! – пылко отвечал Обри. – Если бы кардинал Бонпре стал претендовать на звание чудотворца, он упал бы в моих глазах.

Джерарди улыбнулся почти ласково.

– Какая жалость, – заговорил он, – право, какая жалость, что вы, ученые еретики, столь упорны в своем неверии! По-вашему, Церковь переживает упадок, а Господь больше не питает Своих слуг Духом милосердия и способностями к исцелению? О, как вы заблуждаетесь? Церковь – Римско-католическая, разумеется, – остается неуязвимой; такова она была всегда, такова же и пребудет. Она – родник вдохновения, престол чуда, единственный ключ, единственный путь к жизни вечной! А насчет ее влияния, – Джерарди сжал кулак и обрушил его на столешницу с неожиданной мощью, – вот что я вам скажу: влияние Церкви невозможно измерить! Оно простирается вширь, оно охватывает все сферы бытия и держит их куда как крепко. Почему вы и ваши единомышленники, подобно святому Павлу, идете «против рожна»? Ничего вы этим не добьетесь! Церковь слишком сильна для любого из вас – и для целой армии вам подобных! Неужели вы не слышите божественный Небесный Глас? Неужели в ваших ушах не звучит ежедневно вопрос: «Что ты гонишь меня?» [197]

– О да, – спокойно отвечал Обри. – Этот вопрос я слышу мысленным слухом каждый раз, когда переступаю порог церкви! Я слышу его, когда передо мной оказывается рукоположенный священник, служитель Евангелия, который занят тем, что в личных целях извращает заповеди Христа – само совершенство в своей доходчивой простоте. В отдельных храмах, например во флорентийской базилике Святейшего Возвещения с ее перегруженным деталями интерьером, Небесный Глас буквально вопиет. Почему? Да потому, что неряшливые священники имеют привычку во время мессы отхаркивать мокроту прямо на алтарь[198]. Когда видишь эту грязь, это небрежение, все эти дешевые фокусы; когда всюду наблюдаешь прискорбные варварские суеверия, выдаваемые за чудеса, творимые Богом – той Силой, что подняла над нами небесный свод со множеством созвездий, создала целую живую Вселенную, – тогда вопрос «Что ты гонишь меня?» грохочет подобно грому, который, случается, предваряет собой землетрясение.

Чистый, проникновенный голос Обри (бывшего актера, умевшего расставить акценты так, чтобы мысль получила ясное звучание) произвел эффект и в случае с Джерарди, этим закоренелым циником. Джерарди заерзал в кресле, внутренне он негодовал и хотел уже удариться в мелодраматизм – предстать разгневанным пастором из пьесы, то есть, простерши руку, исторгать слова, подобные кинжалам, попутно испепеляя взором своего оппонента. Однако побуждение длилось всего секунду – ровно столько времени понадобилось Джерарди, чтобы взглядом из-под полуопущенных век определить выражение бледного, тонкого лица Обри как язвительно-невозмутимое и сообразить, что этот серьезный человек живо раскусит театральную фальшь. Вот почему Джерарди скроил благожелательную мину и заговорил с нотками сожаления в голосе:

– По-своему вы правы; неудивительно, что некоторые вещи предстают вам в ином свете, то есть не такими, какими видим их мы, священники. Дух веры позволяет нам абстрагироваться от внешнего несовершенства и оплошностей в ритуалах; мы зрим в корень, и нам являются божественные таинства в самой своей сути, ради которых ритуалы, собственно, и проводятся. Вы, еретики, замечаете несоответствия; мы, слуги Церкви, видим только гармонию! Взять хотя бы чудо, сотворенное кардиналом Бонпре; вы, мистер Ли, восприняли весть о нем с недоверием и предосудительным безразличием, между тем как для нас исцеление в Руане – повод возрадоваться. Кардинал Бонпре очень вырос бы во мнении Его святейшества, если бы не допустил досадную ошибку в деле аббата Верньо.

– Выходит, исцелять хворых можно, а прощать грешников – нельзя? – переспросил Обри. – «Ибо что легче сказать: прощаются тебе грехи, или сказать: встань и ходи» [199]! Первое считается чудом, второе – ошибкой!

Холодные глаза Джерарди блеснули.

– Не будем вдаваться в подробности, – процедил он. – Вернемся к пункту, с которого начались наши разногласия. Желание, выраженное вами в этом письме, – Джерарди достал письмо из стопки бумаг и деловито пробежал его глазами, – состоит в том, чтобы получить аудиенцию у понтифика. Повторяю: для простого гражданина, и притом писателя-социалиста, каковым вы являетесь, это невозможно.

Обри нимало не смутился.

– Значит, если бы я был принцем крови, папа не отказал бы мне в аудиенции? – уточнил он.

От столь несуразного предположения густые темные брови Джерарди поползли вверх.

– Конечно, титул сыграл бы свою роль, – отвечал он с тонкой улыбкой. – Следует учитывать требования дипломатии.

– Получается, если принц крови, чья частная жизнь вводит в соблазн целый мир; принц, повинный во всех известных пороках, глупый и черствый, занятый только потаканием своим прихотям, пожелает получить аудиенцию у человека, который в христианском мире считается наместником самого Христа, его каприз будет исполнен. С другой стороны, человек, который отказался ото всех личных выгод, посвятил себя служению простым труженикам и изо всех сил старается жить в соответствии со Священным Писанием, но не имеет при этом капитала, а лишь получает за свои книги несколько сотен фунтов в год, не удостоится личной встречи с папой. Монсеньор, быть может, это и дипломатия, но к христианству это точно не имеет отношения!

– Я не могу обсуждать с вами такие вопросы… – нетерпеливо начал Джерарди.

– Разумеется, не можете – потому что не смеете! – дерзко парировал Обри. – Вы не христианин! Зачем же притворяться? Вы имитируете чувства, которых не имеете; не пора ли это прекратить? Разве не абсурдно в ваши лета упорствовать во лжи пред лицом Вездесущего Бога?

Джерарди вскочил, бледный и дрожащий.

– Мистер Ли, если вы явились сюда, чтобы оскорблять меня…

– Оскорблять вас? – отозвался Обри. – Нет, у меня этого и в мыслях не было. Я бы сделал из вас человека, но, увы, сейчас уже слишком поздно. На ваших глазах имеет место мошенничество, самозванство, а вы не только молчите – вы способствуете мошенничеству и потакаете самозванцу, между тем как человеком называться не может ни мошенник, ни его приспешник. Вам известно не хуже, чем мне, что жалкий немощный старик, засевший в Ватикане, не является представителем безупречного Иисуса Христа. Вам известно, что разум этого старика мутится оттого, что льстецы, ищущие личной выгоды, одолевают его хитроумными планами и взаимными наветами. Старик этот на досуге ведет счет денежкам и прикидывает, как бы получить еще больше, выдавая фокусы за чудеса. Если вы ВЕРИТЕ, что Христос был Богом во плоти, как смеете вы участвовать в столь чудовищном подлоге?

Джерарди медленно повернул голову и воззрился на Обри; затем, взяв себя в руки, сел и начал разбирать документы. Однако его напускное безразличие не сбило с толку Обри.

– Я спрашиваю, как вы смеете? Вполне ли вы уразумели грандиозность слова «Богочеловек»? Разве вам не ясно, что именно оно означает? Так я вам скажу. БОЖЕСТВЕННОЕ НАЧАЛО, ПУЛЬСИРУЮЩЕЕ В КАЖДОМ АТОМЕ ТВОРЕНИЯ, – вот что! Великое, цельное, колоссальное, Оно столь неоспоримо нацелено на благо и столь чуждо суете и торопливости, что предоставило целые столетия в распоряжение человека, дало множество шансов для познания и спасения души, прежде чем все человечество будет Им уничтожено! И что же, я вас спрашиваю, общего между этой Высшей Силой и папой, который заперся во дворце, стал, как он сам изволит выражаться, добровольным узником лишь потому, что его лишили светской власти? Светская власть! Что она в сравнении с властью духовной? Будь папа истинный представителем Христа, он потряс бы мир благодеяниями, добротой, нравственной чистотой! Возьмем хотя бы дело несчастного Дрейфуса; что мешало папе выступить с суровым предостережением и справедливым упреком всем французам как нации за их жестокость? Папа мог бы отправиться в Рен и использовать личное влияние с целью добиться свободы и оправдания для того, кто невиновен! Вот это было бы по-христиански! Вот тогда бы папа подал миру прекрасный пример. А он что сделал? Из своего дворца, где он окружен роскошью и не подвергается ни малейшей опасности, где ему не грозят страдания, сравнимые с крестными муками – даже моральные страдания, не говоря о телесных, – он сообщил своим приспешникам, что считает беднягу Дрейфуса виновным! Кто поручится, что его слова, произнесенные без тени христианского милосердия, не повлияли на умы судей – участников военного трибунала? Или возьмем проблему нищеты в Италии. Почему здесь так много нуждающихся? Будь понтифик отцом для своих соотечественников и современников, Италия стала бы раем, обетованной землей, где текут молоко и мед. Сокровищницы Ватикана полны денег и драгоценностей. Христос учил: «Продай половину имущества твоего и деньги раздай бедным». Но понтифик этого не делает! Почему он не появляется среди людей, не помогает им хотя бы словом? Христос ведь поступал именно так. Причем Христа не носили по улицам под звуки труб; Он не восседал, подобно мумии, осененный парчовым балдахином, и для того, чтобы получить Его благословение, не нужно было покупать билет! Боже, Боже! Пред лицом Небес лицедейство на сцене, именуемой Римом, не что иное, как кощунство, и правильно сказал святой Иоанн об этом граде на семи холмах: «МАТЬ БЛУДНИЦАМ И МЕРЗОСТЯМ ЗЕМНЫМ» [200]! И ясно слово Господне в наши дни: «Выйди из нее, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах ее и не подвергнуться язвам ее, ибо грехи ее дошли до неба, и Бог воспомянул неправды ее» [201]. Скоро закончатся дни злодеяний и падет Рим!

Джерарди дышал часто и прерывисто, но сохранял на лице выражение ледяной невозмутимости.

– Вы прекрасный оратор, мистер Ли, вы могли бы блистать в Гайд-парке! У вас есть все качества, привлекающие чернь, но мы, служители Церкви, знаем, как обращаться с людьми вашего сорта. Ваши обличительные речи нас не задевают. Разве что иногда могут позабавить, а порой чуточку огорчить, ибо для нас естественно печалиться по поводу отступничества отдельных строптивых братьев наших. Мы скорбим, когда вопиет невежество, коренящееся в жажде прославиться. Процитированные вами стихи из Откровения святого Иоанна сотни раз произносились применительно к Риму, хотя на самом деле имеется в виду Вавилон. – Джерарди учтиво улыбнулся. – Однако благодаря неизреченной мудрости Небес Рим никогда еще не был могущественнее, нежели в наши дни. Влияние его простирается повсюду, закрепилось оно и в Англии. Ваша добрая королева не произнесла еще ни слова упрека тем своим подданным, которые привержены нашей Святой Вере. И молитвы наши за полное обращение Англии в католичество будут, несомненно, услышаны!

– Нет, не будут, пока я жив, – отрезал Обри. – Пока я способен препятствовать этому бедствию хоть на йоту, оно не произойдет, а там, глядишь, у меня найдутся и сподвижники. В Англии остались честные люди, и Рим не приберет к рукам эту страну, пока они дышат. Обращение Англии в католичество! Да ведь это равносильно катастрофе! По-вашему, ее способна устроить кучка сбитых с толку пасторов, которые по неразумению сделали ставку на недалеких, слезливых истеричек, соблазнив их старыми трюками и ошметками язычества, такими как ладан и свечи? Не стоит, монсеньор, право, не стоит судить о сердце Англии по единичным оплошностям. На Британских островах больше честных, отважных и здравомыслящих людей, чем вам представляется. И хотя враги мечтают о нашем крахе, гниль, поразившая ИХ, пока не коснулась НАС.