На одной из тех немногих римских улиц, где еще не довелось разгуляться вандалам от современной архитектуры, стоит «Дом Ангелов», датируемый шестнадцатым веком. Фасад этого здания изобилует сильно выступающими балкончиками, чья особенность – тонкая резьба по камню. Хотя среди них вы не найдете двух одинаковых, и в совокупности балкончики создают впечатление полнейшей гармонии. Тот, что расположен по центру, более напоминает усыпальницу в соборе, ибо его кровлю венчают по бокам ангельские головки, выглядывающие из-за собственных сложенных крыльев, а между ними находится массивный щит вроде того, который Элейна хранила для рыцаря Ланцелота [154]. Этот щит, сиречь герб, имеет в своих четвертях лилию, крест и сердце.

На этом-то балкончике стояла Сильви Эрменсштайн. Облокотившись о парапет, она как могла далеко высунулась из темной тени шатра ангельских крыл. Золотая римская луна своими ослепительными лучами подсвечивала мягкие волосы графини и делала ее белое платье визуально невесомым, так что Сильви вполне сошла бы за святую, особенно угодную Господу и потому помещенную под охрану ангелов. И однако графиня слыла ветреной особой, чью пищу составляет мужское поклонение. Мало же знал высший свет душу этой женщины; впрочем, разве он знает достаточно хотя бы чью-нибудь душу? Сильви, богатая, очаровательная, независимая и потому безразличная к молве, жила в согласии со своими желаниями; другое дело, что свет никогда бы не поверил, будто желания такой женщины, как Сильви Эрменсштайн, настолько невинны. Та, которую охотно принимали при каждом королевском дворе Европы, почти всем развлечениям предпочитала прогулку в роще с любимой книгой. Действительно, она покоряла сердца одним только взглядом или поворотом головы, однако ни на что в мире не досадовала более, чем на это свое свойство. Имея кое-какой опыт, графиня Сильви находила мужчин созданиями, далекими от совершенства. Как всякая женщина, она втайне жаждала быть любимой – втайне потому, что ее представление о любви как о чистом, цельном, возвышенном чувстве большинство людей разделяет лишь отчасти. Графиню снедала тоска. Да, Рим прекрасен – но как же он уныл! Протягивая к луне свои нежные белые руки, словно стремясь вырваться из-под ангельской опеки, Сильви сетовала вслух, и весьма многословно. Жалобы она обращала в глубину покоев, оттуда ей отвечал голос, каких немного найдется в целом мире. Голос этот умел заворожить с первых мгновений и оставлял собеседника в уверенности, что восхитительная мелодичность обусловлена редкой добродетелью.

– Вы как будто недовольны, – промурлыкал по-английски этот дивный голос. – Но ведь путь ваш поистине устлан розами!

– Вот, значит, как вы считаете! – Сильви быстро обернулась.

Ее пристальный взгляд устремился на человека лет тридцати пяти, красивого лицом, невысокого, но очень хорошо сложенного. Он сидел в кресле, вальяжно вытянув ноги, и теребил шелковистые ушки японского спаниеля [155], миниатюрнейшего среди представителей своей породы; с этим песиком Сильви не расставалась.

– Боже мой! – продолжала она. – Вы, художник и идеалист – или мне следует сделать оговорку «по общему мнению»? – Тут Сильви усмехнулась. – Оказывается, рассуждаете, как все мужчины! По вашей логике выходит, что если женщина улыбчива и мила с друзьями, если носит элегантные туалеты, остроумно шутит и флиртует напропалую, значит, ей неведома грусть!

– Женщина способна тосковать лишь в одном случае, – отвечал джентльмен – не кто иной, как Флориан Варильо, кумир Анжелы Соврани; говоря, он слегка улыбался, а во взгляде удерживал томное выражение.

Сильви вдруг покинула балкон, она скользнула в комнату со стремительностью сильфиды – грациозная, воздушная в своем облегающем платье из белого атласа, отделанном кружевами и расшитом жемчужинами.

– И что же должно случиться, чтобы в женском сердце родилась тоска? – осведомилась Сильви.

– Очень просто: это происходит, когда женщина оказывается не в силах завоевать любовь или пробудить страсть, – с прежней улыбкой объяснил Варильо.

Прелестная графиня чуть повела золотистой головкой, придавая себе более горделивый вид – так цветок лилии тянется к солнцу, сверкнули синие глаза.

– У меня нет недостатка в воздыхателях, – отчеканила Сильви не без толики озорства. – Однако тот факт, что мужчины из-за меня теряют головы, не приносит мне ни капли счастья.

– А ведь должен бы приносить, – заметил Варильо, спуская на пол японского спаниеля, который с восторженным повизгиванием бросился к хозяйке. – Для женщины нет большего наслаждения, нежели наблюдать, как мужчины рабски угождают ей ради одной улыбки и трепещут под недовольным взглядом, как летят к ней, сияющей, словно мотыльки на пламя свечи, и умирают от любви у ее ног! Женщина, имеющая такой дар, способна вернуть страдальца к жизни или сделать его существование пыткой; немногие равнодушны к ее чарам. Она притягивает чувствительные сердца, как магнит – иголки. И знаете, что особенно занятно? Самой ей сердце без надобности, ей не обязательно обмирать от страсти, которую она внушает другим. Мало того, для нее холодность предпочтительнее. Чем равнодушнее она сама, тем выше ее привлекательность. У запертых ворот Любовь молит о взаимности куда громче и настойчивее, нежели у ворот открытых!

Минуту или две Сильви молчала, глядя на Варильо недоверчиво и надменно. Разговор происходил в просторной зале с высоким потолком; в относительно недалеком прошлом она сгодилась бы принцу для аудиенций, а в эпоху Римской империи здесь могли бы кутить молодые патриции. Восемь изящных мраморных колонн поддерживали своды, расписанные сценами из поэм Лудовико Ариосто [156], причем отдельные фигуры до сих пор словно дышали жаждой жизни. На стенах были другие фрески, худшей сохранности; среди них относительной свежестью выделялся Купидон, который, устроившись на ветке каприфоли, со смехом направлял стрелу в небеса. Говоря по правде, помещение выглядело пустоватым и холодноватым, но графиня Сильви, имея средства и обладая тонким вкусом, сумела создать уют посредством многих изящных и качественных предметов интерьера. Мраморные полы были устланы пышными бархатными коврами поверх толстых циновок, так что снизу не тянуло сыростью, как это обычно бывает в подобных домах. Толстые поленья весело пылали в большом камине, а живые цветы в вазах и чашах самых причудливых форм скрадывали неприглядность темных углов, разгоняя меланхолию. Рояль был открыт. Подле вазы с розами и фиалками лежала мандолина, украшенная яркими лентами. Книги, ноты, гравюры, старинные драпировки и кружева были распределены таким образом, чтобы не бросались в глаза пятна сырости, а в тех местах, где фрески пришли в полную негодность и не заслуживали даже того, чтобы обнаруживать свое присутствие, их закрывали изумительные фламандские гобелены. Сама графиня Сильви, в своем изысканном туалете (она взяла себе за правило везде и всюду одеваться как можно элегантнее), являла собой блистательный финальный штрих на этой картине, полной колоритных деталей. Такого мнения придерживался Флориан Варильо, который, взирая на графиню, вкладывал в свой взгляд отрепетированное восхищение. Итальянские мужчины прекрасно владеют этим искусством: страстный взгляд исподлобья одним женщинам льстит, других оскорбляет.

– Неужели вы со мной не согласны? – проговорил Флориан, задействуя свой дар убеждения, и улыбнулся, являя идеально ровные зубы. – Когда травля завершена, охотники возвращаются домой еле живые от усталости. Всякий мужчина стремится получить именно то, что для него запретно!

– Полагаю, вы говорите, опираясь на личный опыт, – пропела Сильви, неспешно приблизившись к камину. Она подхватила спаниеля, и он – живой шелковый шар – занял уютнейшее местечко у хозяйки на груди, под округлым подбородком. – Кажется, у вас-то есть абсолютно все; тем не менее вы не удовлетворены. Вас не делает счастливым даже помолвка с Анжелой.

– Анжела – славная девочка, – снисходительным тоном бросил Флориан. – Милее не найти в целом мире. Притом она еще и умница.

– Умница? – повторила Сильви. – И только-то?

– Cara Contessa [157], неужели этого мало?

– У Анжелы большой талант! – убежденно и пылко произнесла Сильви. – Она гениальна! Она – великая художница!

– Как?! – Вариольо усмехнулся. – Одна женщина превозносит другую – поистине, это удивительно. Обычно женщины, словно кошки, шипят друг на дружку и в клочья раздирают наряды и репутации, причем первые чаще, чем вторые. Поэтому мне особенно приятно слышать из ваших уст похвалы моей Анжеле. Вы очень великодушны, графиня!

– Великодушна! – воскликнула Сильви Эрменсштайн, Флориану достался ее прямой взгляд. – По-моему, лично знать Анжелу – огромная честь, по-моему, касаться ее руки – великая привилегия! Вся Европа восхищается ею, она входит в число самых выдающихся художников целого мира.

– Она действительно хорошо владеет кистью – хорошо для женщины, – протянул Варильо. – Прошу вас, cara Contessa, учесть эту оговорку. Ваш прекрасный пол нередко достигает успехов, когда речь идет о разных очаровательных вещицах, однако те же вещицы, созданные мужчинами, никого не удивили бы. Волшебные существа, разве для славы сотворил вас Господь? Нет, вы сотворены для любви.

Графиня смерила его долгим взглядом – и вдруг рассмеялась:

– Ну конечно! А еще мы сотворены, чтобы нами пренебрегали и бросали нас! Порой также от нас требуется жертвовать ВАШЕМУ прекрасному полу состояние и чистейшие порывы души – все для того, чтобы быть выставленными за ворота. А еще, случается, нам выпадает большая честь – собственными руками добывать вам пропитание и платье, пока вы в своих клубах разглагольствуете о ничтожной роли женского труда в мировой экономике. Видите – мне известно достаточно. Кстати, видели вы великое полотно Анжелы?

И опять Флориан усмехнулся:

– Великое полотно? Нет, я его не видел. Мне известно, что милая девочка держит в мастерской холст огромных размеров и вынуждена взбираться на лесенку, чтобы заполнить слоем краски его верхнюю часть. Но сам холст занавешен – Анжела покажет мне его не раньше, чем картина будет готова. В некоторых делах она сущее дитя, и я над ней посмеиваюсь. Мне, кстати, совсем не любопытно, я дождусь, пока она сама захочет показать мне свое творение. По-моему, она замахнулась на дело, которое для нее великовато. Нет, правда: задача Анжеле не по силам.

– А над чем сейчас работаете вы сами? – вдруг спросила Сильви.

– Я задумал серию изящных пустячков, вместе они составят нечто вроде мозаики, – горделиво сообщил Варильо. – Это будет отрада для истинных ценителей миниатюр, гурманов от изобразительного искусства.

– У вас та же натурщица, что и в прошлом году? – не отставала Сильви.

Их взгляды скрестились, и Варильо заерзал в кресле.

– Да, – коротко ответил он.

Сильви рассмеялась.

– Человек незапятнанной репутации! – проговорила она. – Честнейший из представителей своего пола! Мужчины, кстати, применяют слово «честная» к женщинам, которые готовы потворствовать их порочным желаниям.

Варильо густо покраснел, однако заговорил с нарочитой небрежностью:

– Вам угодно было избрать саркастический тон, прекрасная госпожа. Признаюсь, я вас не понимаю…

– Вот как? В беседах со мной вы обычно куда проницательнее, но тем, кто знает вас не настолько хорошо, вы можете показаться простодушнейшим из людей. Не юлите! Ответьте прямо: эта ваша Пон-Пон – одна из «честных» женщин?

– Она очень добрая, – сказал Варильо с теплотой, близкой к почтительности. – На свои заработки бедняжка кормит всю свою семью.

– Как мило с ее стороны! – усмехнулась Сильви. – Не каждая женщина способна на такое, не правда ли? Хотя моя модистка делает то же самое – только не теряя добродетели. Кстати, если ваша правая рука утратит способность водить кистью по холсту, Анжела будет «кормить» ВАС!

– Анжела, Анжела! – проворчал Варильо. – Разве вы не можете говорить о чем-нибудь другом?

– Не могу, не могу ни минуты! Анжела – интереснейший предмет, во всяком случае для меня. Завтра вечером она будет в Риме со своим дядей-кардиналом. Они остановятся в палаццо Соврани, которое, по-моему, представляет собой нечто среднее между Ватиканским дворцом и камерой пыток. Что до безупречного, добродетельного кардинала, в Ватикане его уже почти готовы причислить к лику святых; заметьте, я сказала «почти».

– За какие же заслуги?

– А вы разве не слыхали? Кардинал Бонпре совершил чудо в Руане – исцелил мальчика, который с младенчества был калекой, теперь же крепок и здоров, так что лучшего и не пожелаешь. И все благодаря одной-единственной молитве – по крайней мере, так говорят. Новость достигла Ватикана буквально на днях, а мне ее сообщил наш обходительнейший монсеньор Джерарди. Из Руана приехал тамошний архиепископ – нарочно, чтобы из первых рук передать благую весть Его святейшеству.

– Я в это не верю, – безразличным тоном бросил Варильо. – Время чудес миновало. Я слышал и от Анжелы, и от других, что кардинал Бонпре никогда не позволял втянуть себя в мистификацию.

– Я всего-навсего сообщила вам то, что в Ватикане является предметом обсуждений. Учитывайте, что ваш будущий дядюшка имеет шансы однажды стать понтификом! Анжела пишет вам?

– Да, каждый день. Но о чуде не упомянула ни разу.

– Может быть, она сама еще не знает. – Сильви зевнула и томно потянулась, воздев свои белые руки. – О, Dio mio![158] Как же уныл этот Рим!

– Долго вы уже здесь, графиня?

– Почти неделю. Если ничто не развлечет меня, вернусь домой, в Будапешт.

– Как же мне вас развлечь? – вопросил Варильо, занимая место подле графини и порываясь взять ее за руку. Ему это не удалось – рука была отнята.

– Вот уж точно не этим! – презрительно бросила Сильви. – Поразительное самодовольство! Женщина сетует на скуку, а мужчина, который в данный момент к ней ближе всех, решает, будто ее порадуют его неуклюжие ласки. Ай-ай-ай! Когда только вы уразумеете, что не все женщины похожи на Пон-Пон?

Обескураженный и раздосадованный, Варильо отодвинулся. Его amour propre [159] было задето, он начинал злиться. Мелодичный смешок графини Сильви прозвучал как перезвон колокольчиков.

– А если Анжела узнает, каким образом вы намеревались меня развлечь? Думаете, ей это придется по вкусу? Вы для нее рыцарь без страха и упрека, а тут вдруг такая пошлость!

– Анжела не похожа на других женщин, – возразил Варильо с нервической поспешностью. – И относиться к ней надо соответственно. Она ужасная фантазерка, вечно у нее всякие идеи, да и о жизни она имеет превратное представление. Заботливость и мечтательность – вот ее главные свойства, притом она иногда полностью уходит в себя. Страстности в ней нет ни на грош. Из таких, как Анжела, получаются образцовые супруги.

Графиня Сильви сделала быстрый выдох. Кровь в ней закипала, сердце билось учащенно. Однако она совладала с собой и уточнила:

– Вы хотите сказать, что холодность Анжелы будет ей защитой от соблазнов?

– Совершенно верно! – с улыбкой отвечал Варильо – к нему вернулось хорошее расположение духа. – Невозможно представить, чтобы Анжела пошла на супружескую измену. Ей неведома необузданная страсть, подобно молнии воспламеняющая сердце, которому суждено сгореть в собственном огне. У Анжелы нежные чувства уравновешены разумом, так уж она создана. Измена противна самой ее сути, то есть просто немыслима. И дело не в силе характера, не в способности противостоять искушению – дело в том, что не существует такого искушения, которое Анжела сочла бы для себя привлекательным.

– Вы действительно так думаете? – В ярких глазах Сильви заплясали искорки иронии. – Вы готовы назвать Анжелу бесполым существом только потому, что она горда и полна чувства собственного достоинства? По-вашему, она и не женщина вовсе, и сердца у нее нет, и страсть ей незнакома? Да вы просто ее не любите!

– В целом мире для меня нет никого дороже малютки Анжелы! – пылко воскликнул Флориан. – Да и может ли кто-нибудь с ней сравниться? Ее прелесть появляется под настроение и так же улетучивается, однако наш брат художник находит упоение в этом редчайшем свойстве внешности. Создания, подобные Анжеле, будоражат фантазию – не то что признанные обладательницы классических форм и черт лица с их застывшим мраморным совершенством. Однако, дорогая графиня, я недурно разбираюсь в характерах и понимаю, что неуловимое очарование Анжелы происходит от небывалой безмятежности ее души – души создания почти бесполого (заметьте: вы первая обронили это словечко). Анжела чище снега – и уж точно холоднее, чем снег.

– А вам, счастливому избраннику, значит, предстоит растопить эту снежную холодность, – не без надменности изрекла Сильви. – Вы глубоко заблуждаетесь, считая Анжелу бесстрастной. Она вся – страсть и пыл, только скрывает свою суть, приберегает ее для вас. Извините, но, по-моему, вам следует больше ценить любовь и верность Анжелы. Не забывайте о соперниках!

Флориан Варильо с улыбкой вскинул брови:

– Соперники? Veramente? [160] Разве они существуют?

– Вы слишком высокого мнения о себе, потому и не допускаете такую вероятность, – отвечала графиня. – Однако исключать ее нельзя.

Варильо зевнул и, углядев на своем жилете пылинку, брезгливо смахнул ее одним щелчком.

– А я вот исключаю. Помилуйте, да кто же потеряет голову из-за Анжелы – тем более сейчас! Она ведь сущая ледышка; кроме меня, ни у одного мужчины нет даже намека на шанс.

– Разумеется, нет, – теряя терпение, отвечала Сильви. – Анжела ведь ваша нареченная невеста. Но, если бы дело обстояло иначе…

– Результат был бы тот же, – убежденно договорил Варильо и рассмеялся. – Мужчины не интересуют Анжелу. Романтизм, мечты и грезы – вот что ей нужно, вот откуда черпает она сюжеты своих картин…

– И вы полагаете, что при всем при этом она холодна? Весьма поэтически описанная вами «необузданная страсть, подобно молнии воспламеняющая сердце, которому суждено сгореть в собственном огне», по-вашему, никогда не потревожит покой Анжелы?

– Едва ли, – отвечал Варильо, беря мечтательный тон. – Мы с Анжелой вступили в любовь, как дети, которые, бродя по лесу, вышли на цветочную поляну. Нас не застигла гроза, призрак опасности не мелькнул в наших взорах, кровь не ускорила свой ток, побуждая нас броситься друг другу в объятия. Словом, чуда не произошло; наша любовь держалась в пределах русла, не ведая восторгов разлива!

Обаяние Флориана Варильо крылось главным образом в его удивительном голосе, и эту свою маленькую речь он интонировал куда как умело. Томная грусть и сладостная нежность произвели впечатление на Сильви, натуру втайне романтичную, со склонностью к поэзии. Поневоле графиня испустила едва слышный вздох. Но о чем было вздыхать? Решительно не о чем! Просто Флориан Варильо, освоивший весь спектр голосовых модуляций, ловко и привычно подбирал самые благозвучные слова, обходя подводные рифы правдивости. Точно по такому же принципу он сочинял изящные подписи к своим картинам: рифмовка давалась ему легко. К сожалению, вирши, при первом прочтении будто бы исполненные смысла, на поверку оказывались пустопорожними, совершенно как и фразы, которые Варильо, словно бусины, одну за другой нанизывал на нить беседы. Впрочем, графиню Сильви, в странном ее состоянии, могла взволновать любая мелочь. Сильви была – и не была влюблена. Красивое лицо и стройная фигура маркиза Фонтенеля, заодно с его многочисленными достоинствами и даже перлами души, притягивали ее, удерживали крепче, чем даже осведомленность о том, что маркиз ею пленен, что он не отступится. При всем при том Сильви хоть и нехотя, но признавалась перед самой собой, что маркиз – безнравственный человек и его амурные похождения проступят во всей неприглядности через любую глазурь. Да, жизнь маркиза была длинной чередой интрижек – совершенно как жизнь знаменитого актера Миродена. По слухам, лучший муж – это распутник, ставший на стезю добродетели, но Сильви не хотелось на себе проверять это утверждение, тем более что маркиз предлагал себя ей не в мужья, а в любовники. Находясь в Париже, где маркиз всюду за ней следовал, опутывая паутиной знаков пылкого внимания, хорошенькая и сентиментальная графиня порой чувствовала, что ее стойкость утекает, как песок сквозь пальцы. Жажда быть любимой поглотила ее душу, графине казалось, что еще немного – и она уступит изощренным и галантным домогательствам, позабудет о вероятных последствиях. Ее безопасность висела на волоске. Но теперь она в Риме, миниатюрный кораблик после многих штормов надежно стоит на якоре. Всеобъемлющий покой и меланхолическое величие медленно умирающей «Матери наций» передались и графине Сильви, укутали ее, как плащ, защитили от собственных тайных желаний. Утонченная натура, она занялась обустройством «Дома Ангелов», и эти хлопоты, выбор мебели и предметов интерьера пошли на пользу ее душе, развеяли туман иллюзий, который уже начал сгущаться. Теперь графиня могла думать о Фонтенеле спокойно и даже с состраданием, она могла молиться за него и желать ему всяческих благ. Она уже сомневалась, что вообще любила его – а это главное. Ибо прежде, чем принести себя в жертву, женщина должна быть уверена, что любит. Тогда гвозди, которыми она прибита к кресту, не причиняют ей боли; тогда она не сознает, что обливается кровью, и не страдает от уколов терновых игл. Она видит только дивный свет грядущего Воскрешения, что просачивается сквозь темную завесу смерти. Но если женщина лишь воображает, что любит, если принимает за любовь скоротечные импульсы – тогда жертва будет напрасной, и за смертью не последует ничего. Приблизительно так начала рассуждать Сильви с тех пор, как приехала в Рим, и от новых мыслей ее обаяние засверкало новыми гранями. Веселости в ней убавилось, внимания к ближним прибыло; оставив прежнюю смешливость, она сделалась бесконечно милее и краше. Флориан Варильо, почти пропев свою бессодержательную речь, окинул Сильви оценивающим взглядом и решил про себя: «Через пару недель я мог бы завоевать эту женщину!» Он ошибался, как это часто бывает с самонадеянными мужчинами. Однако идея ему понравилась – она добавила смелого блеска глазам и томной сладости улыбке. Флориан в числе прочих был приглашен графиней на ужин и по праву давнего знакомого задержался – остальные почтенные гости давно разъехались по своим почтенным домам. Но вот и ему настала пора откланяться.

– Felicissima notte, cara e bella Contessa! [161] – произнес Варильо с чувством и приник к белой руке Сильви, щекоча ее усиками, которые, как он воображал, чрезвычайно ему шли. – Завтра вечером приезжает Анжела, а значит, я буду частым гостем в палаццо Соврани. Увижу ли я вас там?

– Разумеется, увидите, – чуть раздосадованно отвечала Сильви. – Я ведь лучшая подруга Анжелы, не так ли?

– Воистину так! Но позволите ли вы мне считаться вашим другом во имя la mia dolcezza [162]?

– La mia dolcezza, – повторила Сильви. – Вот, значит, как вы ее называете?

– Да, только, боюсь, это не слишком оригинально, – улыбнулся Варильо. – Так некий Лудовико Ариосто возлюбленную звал…

Синие глаза Сильви потемнели, заблистали внезапной слезой.

– Восхитительное, лестное обращение! – прочувствованно сказала графиня.

– Каждый мужчина, если ему выпадет счастливая привилегия, которой я в данный момент упиваюсь, должен именно так обращаться к вам! – отчеканил галантный Варильо, вновь касаясь усиками изящной белой руки. – Отныне я ваш друг, не правда ли?

Сильви отняла руку.

– Не обольщайтесь, синьор, – произнесла она с неожиданной холодностью. – Если говорить без лукавства, я вам не симпатизирую. Вы очень обаятельны и очень умны, но в вашей искренности я сомневаюсь.

– Ah, che sono infelice! [163]– выдохнул Варильо. – Впрочем, вы правы, прекрасная, вы правы! С большинством людей я и впрямь избегаю искренности, но вы – одна из тех немногих, кто понимает меня, и перед вами я распахну свою душу!

Варильо устремил на Сильви прямой и пытливый взгляд и спросил тоном оскорбленной добродетели:

– Неужели вы и теперь во мне сомневаетесь?

Графиня усмехнулась; ее щеки порозовели.

– Право, не знаю! – воскликнула она, взмахом руки как бы отгоняя нечто неприятное. – Судить о вас мне следует по состоянию Анжелы. Ее счастье – или же печаль – вот какие критерии я буду принимать во внимание.

Варильо нахмурился, но складка недовольства меж его бровями живо разгладилась, и подвижное лицо засияло искренней улыбкой.

– Хорошо! Buona notter, bela capricciosa! [164] – выдал он и низко поклонился. – Тысяча благодарностей за счастливейший вечер! Вы прелестны, даже когда немилостивы ко мне. Addio! [165]

Сильви сказала «Addio» в ответ, а когда Варильо удалился, когда стихло даже эхо его шагов по мраморным ступеням, снова вышла на балкон и застыла – изящное, утонченное создание, белая фигурка под защитой каменных ангелов. Личико, подобное цветку, глядело вверх, в величественные небеса, где полная луна шествовала словно амазонка, ведя целое воинство звезд. О миниатюрная, нежная, упоительная женщина, чье сердце готово к любви, огромной, как мир! Ты одна, совсем одна этой ночью, под этим восхитительным небом с его посулами! Вечность оно обещает, вечным одиночеством страшит тебя, слабую, всей душой жаждущую идеальной любви. Ох уж эта «идеальная любовь», о коей грезят лучшие из женщин! Где искать ее? Как достичь? Слишком часто любовь приходит к тем, кто уже не вправе принять ее; чаша с нектаром бывает поднесена к устам, которым запрещено испить из нее, ибо общественные условности мигом обратят мед в желчь. Одна из многих проблем, имеющих касательство до будущей жизни и предложенных нашему вниманию – это проблема легитимного удовлетворения страсти. Однако кто поручится, что узник брака без любви не встретит в конце концов родственную душу, с которой почему-то разминулся, пока был еще свободен? На диво точны бессмертные строки Байрона:

Этот-то «порыв» является худшим из всех факторов; он гнетет разум и сердце, он особенно пагубен, и ответственность здесь тяжелее, чем в остальных случаях. Сильви Эрменсштайн поступила мудро, когда не поддалась «порыву», то есть не стала любовницей маркиза: в противном случае неизбежное разочарование наступило бы скорее. Сильви всего лишь его отсрочила – и тем не менее Рим казался ей, как она выразилась, «унылым», сердечная пустота требовала заполнения – но чем? Этого Сильви не ведала, хотя и догадывалась, что глубинный голод не мог быть утолен скоротечным пылом Фонтенеля. И вот мы видим графиню Сильви в тяжких раздумьях. Что делать ей со своей жизнью? Она очень богата, в Венгрии у нее прекрасное поместье и замок, многочисленные слуги готовы исполнить любую прихоть госпожи, однако ее, графиню Эрменсштайн, – богачку, красавицу, светскую львицу – по-настоящему любят только два человека – старик-дворецкий и мадам Бозье, первая ее гувернантка, ныне живущая при ней «для приличия», в довольстве и даже роскоши. Впрочем, выпади Сильви иная доля, будь она ввергнута судьбой в нищету, это обстоятельство никак не повлияло бы на преданность и восхищение, которые мадам Бозье питала к своей патронессе. Именно эта пожилая дама нерешительно и бесшумно вошла в залитую светом гостиную, нацепила очки, разглядела на балконе белую фигурку, подобную фее, спустившейся прямо с луны, постояла еще немного и наконец решилась позвать:

– Сильви!

Прелестная графиня обернулась с улыбкой:

– Это вы, Кэтрин? Идите сюда, на балкон. Ночь совсем теплая, но, если опасаетесь простыть, покройте свою милую седую головку шелковой шалью – она висит вон там, на спинке кресла, – и разделите со мной романтическое настроение.

Преданная Бозье послушалась и робко шагнула в компанию каменных ангелов.

– Ах, милая Кэтрин! Благословенная безмятежность улетучивается, стоит только темноглазому римлянину явиться под окно с мандолиной и затянуть, как в старину: «Ночей не сплю, а ей и дела нету»!

Эту фразу Сильви совершенно непроизвольно не произнесла, а пропела своим чистым меццо-сопрано, так что каждая хрустальная нота отозвалась в ночной тишине. И пока звенели эти ноты, из тени выступил мужчина среднего роста, стройный, худощавый и запрокинул голову. Его взгляд, проницательный и насмешливый, пересекся с мечтательным взглядом женских глаз, что сияли с очаровательного личика. Незнакомец чуть помедлил – и приподнял шляпу. Лицо у него оказалось тонкое и очень бледное (впрочем, улыбка, в которой сквозило озорство, смягчала резкие линии рта и подбородка), под лунными лучами подстриженные кудри были совсем золотыми – словом, незнакомец не походил на большинство римлян. Он не из этих краев – и он хорош собой, вмиг решила Сильви, вспыхнула и, досадуя на себя, ретировалась под спасительную сень ангельских крыл. Добродетельная мадам Бозье тут же заквохтала:

– Девочка моя, мы ведь в Риме! Здесь другие представления о приличиях! Ах, какой ужасный конфуз!..

Однако графиней вдруг овладел демон своеволия. Кокетливая по натуре, она почувствовала неодолимый позыв вытворить что-нибудь этакое и шагнула к балконному парапету.

– Успокойтесь, Кэтрин, – прошептала Сильви. – Только представьте: я жаждала романтического приключения – и получила его!

С этими словами Сильви отколола розу от платья и бросила ее прямо в ладони незнакомцу, он же тихо сказал по-английски «До встречи» и скрылся среди теней.

– Интересно, кто он? – молвила Сильви, опираясь локотками на парапет и лукаво глядя на свою старую гувернантку. – Ничего общего с местными мужчинами! Вы заметили, Кэтрин, какие у него яркие глаза? В них смех и дерзость – ведь смеялся-то он надо мной! О, эти глаза сверкали как звезды в морозную ночь! Кэтрин, случалось вам кататься на санях в Америке? Не бойтесь, я вас туда не повезу, ведь у вас, бедняжки, чего доброго, ревматизм разыграется! Так вот, в Америке зимой принято кататься: лошадей украшают бубенчиками и запрягают в большущие сани. Мчишься, а звездный блеск в небесах – будто ослепительный шлейф! Вот какие глаза у этого таинственного джентльмена. А лицо! Такому профилю впору украсить камею! Кто он, хотела бы я знать! Ничего – выясню! Рим чудовищно уныл, но теперь у меня есть цель, и мне гораздо веселее. Ах, эти глаза! Дивный контраст с глазами маркиза Фонтенеля – тот смотрит, как полусонный тигр…

– Дорогая моя Сильви! – заговорила мадам Бозье. – Вы опять за свое? Хотите разбить вдребезги еще несколько сердец? Вы ведь словно лампа, к свету которой – и на свою погибель – стремятся бедняжки мотыльки!

– Ничего подобного! – Сильви невесело и чуть презрительно качнула головой. – Я вовсе не «профессиональная» красавица. Принц Уэльский не сделал меня предметом своего восхищения – почему же европейцы со мной носятся? Право, я этого не стою. В отличие от английских леди, которые властвуют над сердцами и карманами миллионеров королевской крови, я не могу похвалиться ни мощью торса, ни величественностью крупных рук и еще более крупных ног. Я незаметна для мужчин, пока не начну говорить; зато, пообщавшись со мной, они теряют головы и падают к моим маленьким ножкам, вместо того чтобы пресмыкаться у ножищ прекрасных англичанок! – Сильви усмехнулась. – Отчего это происходит, Кэтрин?

– C’est du charme – toujours du charme! [167] – отвечала мадам Бозье, любуясь изяществом миниатюрной Сильви. – О, chere petite [168], это дар поистине роковой, не то что просто физическая красота.

– Истинный шарм! По-вашему, я им обладаю? И это он сводит мужчин с ума, толкает на нелепые поступки? Одни хотят заполучить меня, другие – мое состояние, третьи сами не знают, чего им нужно. Но факт есть факт: я сею среди них вражду. О, как они все мне надоели! Быть может, утомит меня и этот незнакомец с глазами будто зимние звезды, если я узнаю его поближе! – Сильви коротко вздохнула, выражая недовольство жизнью. – Истинная любовь – вот счастье, вот отрада! Довелось ли вам, Кэтрин, испытать ее?

Пожилая гувернантка вздрогнула и скорбно усмехнулась:

– Нет, романтичное дитя мое! То, что мне выпало, едва ли назовешь любовью. Я вышла замуж, когда была совсем юной, за человека много старше себя. Он страдал от ревматизма и подагры; увы, если уж говорить начистоту, подагра занимала в его мыслях больше места, чем я, молодая жена. Ах, я знала, что сумею вас позабавить! – воскликнула мадам Бозье, ибо в ночной тиши снова прозвенел мелодичный смешок. – Однако мне самой было не до веселья. Бедняга мосье Бозье! Он преподавал рисование в школе, где я работала помощницей классной наставницы. Не имея родных, мосье Бозье не хотел оставаться один на один с приступами подагры и решил, что я не хуже, а может, и лучше прочих подойду на роль няньки. У меня не было времени ни на раздумья, ни на то, чтобы полюбить жениха, – было только желание вырваться из школьных стен и стать хозяйкой в собственном доме. Поэтому я вышла замуж, я заботилась о муже, но он вскоре умер. Неудивительно: ведь он не придерживался диеты! Не получая запретных продуктов дома, он покупал и поглощал их тайком. Как видите, милая Сильви, романтикой там и не пахло. Притом мосье Бозье оставил меня ни с чем: даже домишко – и тот продали за долги. Вновь возник вопрос заработка, в «Таймс» мне попалось объявление о том, что семья из Будапешта ищет гувернантку-англичанку. Так я встретила вас, дитя мое.

– И это вся история! – изумилась Сильви. – Бедняжка Бозье! Как мало впечатлений выпало вам в жизни!

– Пожалуй, – согласилась добродетельная гувернантка и тоже вздохнула, но в ее вздохе чувствовалось спокойствие философа-аскета. – Однако я не в обиде. Меня всегда пугала перспектива превратить жизнь в драму, где стержнем сюжета служит роковая любовь; так-то, дитя мое.

– Со мной все наоборот, – прочувствованно изрекла Сильви. – По-моему, так называемая «grande passion» достойна восхищения. Иногда мне кажется, что только она – великая страсть – движет историей. Возьмите, к примеру, Данте: он участвовал в политической борьбе, но прославился любовью к Беатриче. И так во всех случаях. Совсем немногие наделены силой, терпением и преданностью, которые необходимы, чтобы достичь высшего блага и высшей цели всей жизни. Вот и я сейчас…

Мадам Бозье улыбнулась и любовно стала поправлять жемчужную брошь на атласном лифе графини.

– Девочка моя родная! Вы созданы для нежности и обожания, а не для страданий…

– Вы ошибаетесь! – с неожиданной решимостью заявила Сильви. – Вы слишком ко мне привязаны и вдобавок растили меня с малолетства, поэтому до сих пор я иногда кажусь вам ребенком. Вы и доныне стремитесь тешить меня разными пустячками и даже мысли не допускаете, что во мне есть душевная твердость. Да! Во имя любви я выдержу что угодно!

– Дитя мое!

– Все что угодно, – повторила Сильви. Ее синие глаза то темнели, то вспыхивали – дивное свойство, присущее ей одной. – С каким удовольствием я скандализировала бы этот глупый дряхлый мир – жаль только, что нынче это почти невозможно, ибо он сам погряз в скандалах. Да, я бы это сделала, но с одним условием: мужчина, ради которого я пойду на жертву, должен любить меня так же беззаветно, как я его. В этом-то и трудность, Кэтрин. Мужчины не способны на любовь – они лишь вожделеют.

Сильви обратила лицо к небесам, и луна не замедлила, подсветив ее пышные волосы, нимбом окружить прелестную головку.

– Именно поэтому, – продолжала Сильви, взвешивая каждое слово, – я и отправилась в Рим. Я сбежала от маркиза Фонтенеля, ибо он меня не любит!

– Он негодяй! – убежденно воскликнула мадам Бозье.

– Увы! Негодяев в мире слишком много, – вздохнула Сильви, по-прежнему глядя на небесные алмазы. – Правда, бывает, что негодяй под влиянием истинного чувства искупает половину своих грехов. Но с маркизом такого не случится. Маркиз сам для себя – единственный кумир, а я… я не согласна занимать на пьедестале второе место и поэтому… – Сильви осеклась, но после паузы вновь заговорила: – Видите вон ту звезду, Кэтрин? Какая она яркая – словно сияет морозной ночью, и не над Италией, а над Америкой. Не находите ли вы, что таким же блеском горели глаза незнакомца, получившего от меня розу? Наверняка он спрячет ее под подушку и предастся мечтам! – Сильви усмехнулась. – Однако вернемся в комнаты.

Мадам Бозье вслед за своей патронессой вступила в ярко освещенную гостиную. К графине уже спешил паж-арапчонок с целой охапкой восхитительных алых и белых роз. К цветам прилагалась карточка следующего содержания: «Множество ничего не стоящих – взамен той, что бесценна».

Графиня прочла текст и передала карточку мадам Бозье. На ее устах уже играла улыбка, глаза сияли.

– Нет, Рим не так уж и уныл, – констатировала Сильви, расправляя розы в высокой этрусской вазе. – Я начинаю находить этот город весьма интересным!