Анжела опомниться не успела, как графиня Сильви, метнув на нее взгляд смущенный и в то же время полный озорства, исчезла за одним из огромных гобеленов и юркнула в потайную дверку – этим ходом пользовались натурщики. Дверка вела в сад, а оттуда – в лес. Экипаж поджидал графиню у боковой стены и тронулся, едва она уселась. Сбитая с толку Анжела Соврани осталась наедине с маркизом, который вошел сразу за лакеем и с первого же взгляда понял, что объекта его преследований в мастерской нет. Впрочем, досада была блестяще замаскирована элегантным безразличием. Маркиз шагнул к Анжеле и приветствовал ее по всем правилам придворного этикета (надобно заметить, что церемонность минувшей эпохи прекрасно гармонировала с его красивым лицом и стройной фигурой).

– Простите меня за это вторжение, – молвил маркиз своим глубоким, вкрадчивым голосом, благодаря которому даже самые простые речи приобретали особый шарм. – Буду откровенен: я рассчитывал застать у вас графиню Эрменсштайн.

Анжела улыбнулась. Твердо знавшая, что Фонтенель – распутник, она все-таки чувствовала смутное блаженство, внимая ему и глядя на него, – да и невозможно было не подпасть под его чары.

– Сильви только что уехала, – сказала Анжела, продолжая улыбаться.

Пылкий маркиз ринулся было вперед, но уже на втором шаге застыл, опомнившись, и сел на стул.

– Все ясно! Она не хотела пересекаться со мной, потому и ушла. Что ж! За все блага мира я не возьмусь ловить эту вольную пташку.

В недоумении Анжела глядела на маркиза и чувствовала, что балансирует на грани, что вот-вот сорвется. Какая теперь от нее польза для Сильви? Ее задача была сообщить маркизу, что Сильви покинула Париж, но ведь такого не скажешь, когда Сильви ВСЕ ЕЩЕ в Париже! И потом, должна ли она намекнуть, что знает о непристойном предложении маркиза? Ни в коем случае! Что же тогда ей делать? Анжела колебалась. Она бросала взгляды на правильное, как выточенное из мрамора, чисто выбритое лицо этого мужчины, по привычке отмечая, что лоб широк, а карие глаза поблескивают томно и в то же время не без иронии, и никак не могла совладать с растерянностью. Фонтенель имел повадки, характерные для надменных и беспечных аристократов эпохи Террора [94]: насквозь порочные, они, однако, не дрогнули перед гильотиной и тем заслужили искупление половины своих грехов. Фонтенель завораживал и в то же время отпугивал Анжелу. Так было с самого начала, еще в ту пору, когда она довольствовалась сведениями, которые можно собрать о человеке, встречаясь с ним на светских приемах и домашних обедах. Теперь, когда Анжела узнала, что Фонтенелем бредит ее подруга, влечение и отвращение в ней усилились в равных пропорциях. Она поймала себя на страстном желании: пусть бы Фонтенель стряхнул блаженную праздность и отдал дань своим природным дарованиям (если, конечно, свидетельствами таковых могут быть гордая посадка головы и тонкие черты лица). Сам Фонтенель, развалившийся на стуле, взирал на Анжелу, вопросительно вскинул брови.

– Вы молчите, мадемуазель? – наконец не выдержал он. – Неужели вам нечего мне сообщить?

От прямого вопроса к Анжеле вернулось самообладание.

– О нет, маркиз, напротив, – спокойно отвечала она. – Но эти сведения будут сообщены вам завтра.

– Завтра? Ах да! Завтра вы устраиваете прием. Я тоже собирался быть в вашей мастерской ради встречи с графиней Эрменсштайн – но, разумеется, она не придет! Так мне подсказывает чутье – свяжите его хоть с психологией, хоть с магией! Сегодня экипаж графини промчался под окнами моего особняка на Елисейских Полях; увидев его, я поймал фиакр. Надо вам заметить, что в фиакрах я езжу крайне редко. Но здесь речь шла о погоне, и кровь моя вспыхнула. Я успел заметить, как чаровница вошла в ваш дом, и дал ей достаточно времени, чтобы излить душу. Я рассчитывал, с Божьей помощью, покинуть вас вместе с графиней, стать ее провожатым.

– Недурной расчет. – Анжела едва сдерживала усмешку – столь откровенно дерзок был Фонтенель. – Только Богу он не понравился. Вам следует держать в уме, что не всегда удаются даже самые безупречные планы.

– Это так, – улыбнулся Фонтенель. – Право, я и не припомню, когда женщина доставляла мне столько хлопот, сколько я уже имел с бесподобной графиней. Я даже подумываю, не направить ли мне моего скакуна прочь из этих охотничьих угодий…

– Господин маркиз, – холодно молвила Анжела, – я дружна с Сильви Эрменсштайн и не могу допустить, чтобы о ней говорили в таком насмешливом тоне, какой избрали вы. Поймите это, прошу вас.

Фонтенель явно удивился и поспешил изобразить раскаяние:

– Простите! Однако мне не до смеха; напротив – мое положение весьма серьезно. Вам, как женщине, невдомек, сколько волнений, сколько проблем доставляют нам, мужчинам, представительницы вашего очаровательного пола. Разумеется, только если они очаровательны, что бывает не всегда. Так вот Сильви, ваша подруга, без сомнения, очаровательна. Она бросает вызов, она дразнит. Я уверен, что Сильви успела сообщить вам, какой я негодяй, какое чудовище…

– Ничего подобного. Ни единого слова против вас не сорвалось с ее уст! – перебила Анжела.

– Вот как? Это очень странно! Впрочем, Сильви вообще престранная особа. Судите сами: я жажду отдать ей все, чем владею в этом мире, – она не берет; я жажду любить ее – она противится.

– Может быть, это потому, – собравшись с духом, напрямик заговорила Анжела, – что ваша любовь не освящена честью?

– Честью? – повторил маркиз, поднимая безупречные дуги бровей. – Вы намекаете на брачные узы? Тогда сознаюсь: я не повинен в подобной наглости. Зачем восхитительной Сильви статус маркизы Фонтенель? Печальнейшая участь ждала бы ее, ибо, если бы действительно существовала маркиза Фонтенель, я изменял бы ей из принципа!

– Вы обманывали бы собственную жену? – изумилась Анжела.

– Естественно! Так принято в высшем свете. Любовь к своей жене – явление мелкобуржуазное. Что может быть абсурднее! Хорошим тоном считается пренебрегать женой и обожать любовницу. Схема проверена временем и гарантирует мужчине идеальный баланс в жизни: с одной стороны, бесконечное нытье, с другой – бесконечное наслаждение.

Фонтенель усмехнулся, во взгляде его сквозил сарказм.

– Вы говорите серьезно? – спросила Анжела.

– Никогда в жизни я не был более серьезен, – ответствовал маркиз. – Всем сердцем я жажду осчастливить нашу бело-розовую Сильви; я уверен, что мне бы это удалось. Если бы я позволил себе такую глупость, как женитьба, если бы опустился до столь прозаического поступка (кстати, мой садовник сделал это не далее как вчера), я выбрал бы особу, до тонкостей постигшую науку ведения домашнего хозяйства, и, уж конечно, не стал бы вон из кожи лезть ради ее счастья. Мадам маркизе пришлось бы удовлетвориться организацией обедов, муштрой прислуги и подбором все новых модисток и портних. А вот Сильви, с ее полуэльфийской-полуангельской сутью, достались бы поэзия и лунный свет, цветы, клятвы, музыка – словом, все упоительные пустячки, все наслаждения, несовместимые с браком. Будь вы гимназисткой, донна Соврани, я бы с вами так не говорил, это было бы неправильно. Такие речи сильно отдают лордом Байроном, Метерлинком, Генрихом Гейне и прочими коварными типами, внушают, по выражению добродетельных гувернанток, «les idees folles» [95]. Но вы, донна Соврани, художница, причем выдающаяся, вы меня поймете. Кстати, вы ведь замуж не собираетесь?

– Если будет угодно Богу, я через год стану женой Флориана Варильо, – отвечала Анжела. – Неужели вам это неизвестно?

– До меня доходили слухи, но я не верил, – беззаботно произнес Фонтенель. – Нет, вы не станете женой этого Флориана! Даже не говорите мне об этом. Ибо в супружестве с ним вам уготованы горькие сожаления. Вы созданы отнюдь не для брачных уз. Будь вы простушкой без капли лоска, я сам сказал бы вам: срочно венчайтесь, для вас это единственный путь. Но вы – то, что вы есть; вы обаятельны и талантливы. Что вы рассчитываете обрести в браке? Защиту? Поверьте, любой мужчина, которому хоть раз выпала честь оказаться в вашем обществе, станет вашим защитником, повинуясь одному только инстинкту. Или вам необходимо уважение? Вы его не обретете, ибо сам институт брака прогнил насквозь – совсем как Военное министерство Франции.

Маркиз усмехнулся и с видом неисправимого шалопая запустил пальцы в свою шевелюру.

– Я не согласна, – произнесла Анжела, чувствовалось, что она сердится. – Я никогда не разделю ваших представлений о жизни. И вообще, женщины иначе смотрят на брак…

– О да – и поэтому мне жаль их, милых бедняжек, – отвечал маркиз. – Они сами закрывают себе путь к наслаждениям. А теперь вообразите на минуту, ЧТО теряет ваша подруга Сильви! Она теряет преданного, пылкого и страстного любовника, который потакал бы всем ее прихотям, холил бы и лелеял ее. Да она жила бы словно в сказке! Я ведь уже придумал, как убрать ее будуар: сплошь слоновая кость и белый атлас, кругом цветы, мягкий теплый свет льется в окна… Вообразите: поздний летний закат, солнечные лучи слегка румянят нежное бело-розовое личико Сильви, которая одета в облако кружев, как и подобает сильфиде! Вы ведь художница, мадемуазель Соврани, вам дано запечатлевать на холсте настоящее волшебство! Я же без смущения говорю: этот образ занимает все мои мысли, греет меня сознанием, что есть место красоте и утонченности даже в нашем мире, который давно надоел мне, ибо уродлив. Теперь вы согласны, что сделать из такого воздушного создания экономку, заставить Сильви вести расходные книги было бы недостойно – все равно что отсечь крылья ангелу небесному и отправить его на кухню, чтобы стряпал для меня ужин!

– Своими сомнительными аргументами вы только распаляете свой нрав да тешите самолюбие, – отвечала Анжела. – Где здесь принципы? Как вы до сих пор не уразумели, – гневным взором Анжела буквально пригвоздила маркиза к месту, – что Сильви целомудренна и чиста? Почему вы стремитесь переиначить ее натуру?

Фонтенель встал и разок-другой прошелся по комнате, прежде чем ответить.

– Похоже, вы никогда не поймете меня, – наконец констатировал он, становясь напротив Анжелы. – Впрочем, я и сам себя порой не понимаю. Конечно, Сильви целомудренна и чиста, мне это известно. Я не был бы так одержим ею, если бы не эти качества. Но ведь она их не утратит, если я стану ее любовником. Я говорю так, потому что не сомневаюсь: она будет мне верна.

– Она-то, разумеется, будет верна – чего не скажешь о вас! – отчеканила Анжела, охваченная негодованием. – Вы ждете верности от Сильви, а за собой оставляете право развлекаться с другими женщинами. Односторонний получается контракт, не находите?

Маркиз и бровью не повел.

– Таковы все любовные связи, – заявил он. – И не мною так заведено! Женщина все, что имеет, дарит одному мужчине; мужчина раздает себя по чуть-чуть, зато многим. Не моя вина, что и я сотворен как другие. Вы вот рассердились, донна Соврани; ваш взгляд смущает меня. Вы горой стоите за свою подругу, чем вызываете мое восхищение. Но подумайте, к чему эта строгость? Я не хуже вашего Варильо.

Анжела вздрогнула и густо покраснела:

– Не хуже Варильо? На что вы намекаете?

– На некую Пон-Пон. О, это весьма полезная особа! Ума не приложу, как бы Варильо без нее обходился. И тем не менее Пон-Пон – она Пон-Пон и есть.

Маркиз умолк, он держал паузу, пристально глядя в лицо Анжеле.

– Я прошу вас объясниться, – произнесла она ледяным тоном. – Я не понимаю, что вы имеете в виду.

От Фонтенеля не укрылась внезапная мертвенная бледность, которая пришла на смену яркому румянцу, отметил насмешник-маркиз и то обстоятельство, что Анжела поджала губы. Ему стало даже немножко совестно – зачем он поднял тему? Зато нашло выход его раздражение. Маркиз злился, во-первых, потому, что Сильви от него ускользнула, но еще неприятнее была ему донна Соврани, которая если не словами, то уж точно интонациями намекала, что в ее глазах он, Фонтенель, – редкостный негодяй (сам он считал, что ведет себя как большинство мужчин его круга).

– Пон-Пон – натурщица синьора Варильо, – произнес он. – Я думал, вы об этом знаете. Она ведь изображена почти на всех его картинах.

К Анжеле вернулась способность делать вдохи и выдохи.

– И только-то! – промолвила она и засмеялась.

Фонтенель чуть округлил глаза. Поразительное спокойствие! До чего, оказывается, наивна эта «гениальная женщина», можно ли быть такой простодушной? Однако на сей раз Фонтенель не высказал своих мыслей.

– Да, и только-то, – подтвердил он. – Другое дело, что художники, как правило, отдают дань прелестям натурщиц не только посредством кисти и красок.

– Это так, – согласилась Анжела без тени волнения. – Но Флориан совсем не похож на других мужчин.

От усмешки Фонтенель удержался – он ограничился глубоким, почтительным поклоном.

– Вам лучше знать, донна Соврани. Я уверен, что ваш жених заслуживает полного доверия. Сам я, разумеется, шалопай, однако, смею заметить, я не так плох, как вы думаете. Вашей подруге Сильви от меня вреда не будет.

Анжела посветлела лицом, с души словно камень свалился.

– Вы оставите Сильви в покое… – начала она.

– Конечно. Самой Сильви это не понравится, но я поступлю именно так. Завтра она покидает Париж – я узнал это через ее горничную. И зачем только вы, прекрасные дамы, нанимаете горничных? За двадцать, максимум за сорок франков любая из этих особ с радостью выдаст мужчине все тайны госпожи! Видите, как просто? И обходится в сущие гроши. Горничная Сильви – моя осведомительница. Ее преданность обусловлена не только гонорарами, но и тем обстоятельством, что я взял в камердинеры ее милого дружка. Этот молодой человек зависит от меня – я даю ему хлеб и кров. Вот почему я в курсе планов графини Сильви. Горничная сообщила, что на завтра назначен ее отъезд – и я примчался сюда, к вам. Сильви улизнула, ей угодно меня избегать. Что ж! Я отвечу тем же. Посмотрим, чем все кончится. Однако чутье подсказывает, что победителем выйду я.

– Никогда! – вскричала Анжела. – Вам не обольстить Сильви, не одурманить! Весьма вероятно, что верх возьмет она!

– Это будет неожиданно, – обронил маркиз. – Наш мир полон чудес, но такого в нем еще не случалось. Поклонитесь от меня прекрасной графине и скажите, что и я тоже покидаю Париж.

– Куда вы отправитесь? – вырвалось у Анжелы.

– Ох уж это женское любопытство! – усмехнулся маркиз. – Молния вспарывает тучу, а под натиском любопытства трещит по швам самая непоколебимая добродетель! Дражайшая донна Соврани, мой маршрут – это мой секрет, и вам его не выманить, сколь бы милы вы ни были. Однако я не тороплюсь, ночной поезд не умчит меня, равно как и утренний, в который, возможно, сядет ваша романтичная подруга, графиня Сильви. Дело в том, что в нынешнее воскресенье аббат Верньо читает проповедь. Я обещался прийти – и приду: это не повредит перед путешествием, ведь я надолго прощаюсь с Францией. Так что передайте графине мои уверения в совершеннейшем почтении, будьте так любезны.

Маркиз низко склонился над рукой Анжелы и обронил еще несколько малозначительных слов, после чего с достоинством вынес из мастерской свою элегантную персону. По лестнице он спускался, беззаботно мурлыча модный мотивчик.

После его ухода Анжела несколько минут провела в раздумье, затем подошла к бюро и написала графине письмо следующего содержания:

«Дорогая Сильви, дай расчет своей горничной. Она в сговоре с Фонтенелем и сообщает ему о твоих делах и планах. Фонтенель провел у меня полчаса и сказал, что останется во Франции по нынешнее воскресенье, а потом надолго уедет. Он обещал НЕ ТРЕВОЖИТЬ ТВОЙ ПОКОЙ. Я уверена, что ты этому рада. Мы с дядей отбываем в Рим на следующей неделе.

Запечатав письмо и сделав на конверте пометку «личное», Анжела позвонила в колокольчик. Явился лакей, ему было велено отдать письмо в собственные руки графини Эрменсштайн. Сбросив с души этот груз, Анжела взяла толстую папку с этюдами, перелистывая которые добралась до одного, под названием «Филлида и розы». Анжеле предстала обнаженная женская фигурка в розовых кущах, этюд был подписан именем «Флориан Варильо». Долго и внимательно изучала Анжела это произведение, отмечая, сколь упоителен контраст молочной плоти и лепестков – алых и белоснежных, сколь точно выверена каждая линия, каждое прикосновение кисти и карандаша к бумаге и сколь грациозна модель, подобная нимфе. Наклон ее головы должен был свидетельствовать о скромности, но подразумевал нечто иное. Уж не Пон-Пон ли позировала для этого этюда? Сердясь на себя, Анжела напрасно пыталась прогнать ужасное подозрение. До сей поры ее любовь была светла, как греза, но вот явилась тень, хотя и легчайшая. Точно так же внезапное облако, возникнув на ясном небосклоне, делает идиллический пейзаж унылым и неприветливым. Усомниться в чувствах Флориана – это ведь все равно что поставить под вопрос свое собственное существование на земле, думала Анжела. Она отправила «Филлиду» обратно в папку и стала ходить по мастерской взад-вперед, шаги были размеренны, мысли – тяжелы. Любовь и Слава – Слава и Любовь! У нее есть то и другое, но Обри Ли сказал, что судьба крайне редко преподносит женщине два эти дара. А вдруг Анжела обречена потерять один из них? Если так, который она предпочла бы оставить себе? Сердце кричало «Бери Любовь!», ему вторили телесные импульсы. «Нет, бери Славу!» – твердили разум и честолюбие, сокрытое в глубине ее души, между тем как нечто много выше и величественнее, чем сердце, разум и душа, нашептывало Анжеле: «Трудись! Господь велит тебе выложиться без остатка, не требуя награды ни в виде Любви, ни в виде Славы». – «Но, – возражала Анжела, – для женщины ведь Любовь необходима – без нее не будет полноты бытия». – «Какая именно Любовь? – допытывался въедливый внутренний наставник. – Преходящая или бессмертная? Искусство не знает различий между мужским и женским полом. Шедевр принадлежит вечности, неважно, мужчиной он создан или женщиной». Тяжкий вздох сорвался с уст Анжелы – он был следствием вот какой мысли: «Ах, даже если это и так, на прижизненное признание женщине нечего и рассчитывать. Вердикт выносят мужчины, а мужская похвала адресована, конечно, мужским достижениям». Тут же снова включился внутренний голос: «Мужская похвала? А как же Божий суд? Неужели тебе не хватит терпения дождаться Божьего суда, неужели не хватит веры, чтобы трудиться здесь и сейчас?» Анжела вновь вздохнула и подняла глаза. Ее взгляд скользнул по галерее, которая шла по периметру мастерской, занимая две стены, и наряду с другими музыкальными инструментами вмещала орган. Так вот между резными балясинами Анжеле предстало одухотворенное юное личико. Разумеется, это был Мануэль. Анжела улыбнулась: тех двух-трех дней, в течение которых она его наблюдала, оказалось довольно, чтобы в ней окрепли интерес и привязанность к этому мальчику.

– Вот ты где! – воскликнула она. – Мой дядя спит?

– Нет, он пишет письма в Рим. Поиграешь для меня на органе?

– Конечно! – Анжела почти взлетела по винтовой лестнице. – Только ведь ты целый день на ногах – неужели не устал?

– Я уже отдохнул, но действительно чувствовал усталость – ужасную усталость, ибо видел и выслушивал ложь и фальшь…

– Ложь и фальшь? – повторила Анжела, садясь за орган. – Где же они были?

– Главным образом в церквях, – молвил Мануэль. – Как печально, что люди, явившись в то или иное внушительное здание в поисках Христа, никогда Его не находят.

– Но ведь церкви построены, чтобы славить Христа, – возразила Анжела. Ее белые пальцы коснулись клавиш, извлекли один-два басовитых, торжественных аккорда в качестве вступления. – Почему ты решил, что Его там нет?

– Да разве может Он быть в подобных местах? – отвечал Мануэль. – Разве церкви пропитаны Его духом? Вспомни: ведь Христос вел земную жизнь в бедности. Он заповедал ученикам отказаться от богатства и не искать мирских похвал! А что делают священники? Они как раз мирских похвал ищут, повторяя вслух заповеди Христа, и уж точно получают за это деньги! Нет, в церквях Его нет – там пустота; наверное, пустота и в сердцах и душах тех несчастных, которые приходят в церковь за утешением!

Анжела ничего не ответила: ее пальцы блуждали по запутанным лабиринтам бетховенского соло для органа, и звуки – упругие, гулкие, гармоничные – падали в тишину мастерской, наполняя ее блаженным теплом; казалось, ритмично шуршат ангельские крылья, и самый воздух трепещет в умилении. Глубоко задумавшись, Анжела едва ли сознавала, какую вещь исполняет и хорошо ли это делает. Она помнила и знала только одно: что охвачена каким-то особенным вдохновением. Энергия, рожденная на дне души, вздымалась волнами, которые можно было, пожалуй, приписать внутреннему протесту. Впрочем, природа этой мощной силы оставалась неясна, и пыл, который Анжела чувствовала в каждой частице своего тела, вплоть до кончиков пальцев, был не ее собственный. Примерно то же испытывали, наверное, мученики, когда к ним подбиралось всепожирающее пламя. Ожидая беды, не сомневаясь, что она грядет, Анжела ощущала готовность преодолеть любые испытания, грозящие ее душевному покою. Она продолжала играть, аккорды накатывали, как прибой, и Анжела внимала им будто со стороны, будто это не она извлекла их из покорного инструмента. Ее состояние напоминало транс: мысли и видения теснились в ней и перед ней. И в этом полузабытьи, когда каждое из чувств обострено до предела, ей представлялся Мануэль, и его ясное, невинное личико с каждой минутой делалось светлее и лучезарнее. Свет, рожденный вовсе не солнцем, казалось, обитал в его зачесанных назад кудрях, создавая ореол; свет жил в чистом взоре, и улыбка, милее которой Анжеле еще не случалось видеть, трепетала на устах его.

– Твои мысли прекрасны и возвышенны, – тихонько заговорил Мануэль. – Их породила музыка. Хочешь, я расскажу, о чем ты думаешь?

Анжела кивнула, между тем как ее пальцы мягким касанием извлекли из инструмента финальные бетховенские ноты и по собственной воле взялись за ноты шубертовские, с их возвышенной печалью.

– Ты думаешь о том, как удивительно устроен мир, – начал Мануэль. – Ты думаешь обо всех прекрасных, непостижимых чудесах, которые Господь припас тем, кто возлюбил Его! Ты думаешь о Вере, Надежде и Мужестве; о божественной природе души и человеческом долге; о том, сколь отрадно воскликнуть «Отче!», обращаясь к Творцу целой Вселенной. Ты думаешь – нет, знаешь наверняка, – что каждый извлеченный тобой аккорд обязательно достигнет вечных сфер. Так и есть: аккорды, вызванные к жизни твоими прикосновениями к клавишам, летят прямо к цели; посланцы любящей и благодарной души, они несут во Вселенную самые сокровенные упования. По пути не затеряется не то что нота – даже ее отголосок, если, конечно, музыка идет от сердца. Ты думаешь о том, как хороша тихая, ничем не запятнанная жизнь, полная молитв и трудов; как приятно сохранять свою душу чистой и белой, как Божий свет; как сладостно, когда дух, обретаясь на земле, ежесекундно готов отправиться на Небеса. Ты думаешь о том, что никакие мирские блага, в том числе земная любовь и земное счастье, как бы хороши ни были сами по себе, не даруют столь совершенного покоя и отрады, какие душа находит в любви, служении и послушании Господу. А также в смирении, с каким принимаешь все, что Он тебе ниспосылает, в том числе страдания!

Анжела слушала, глубоко потрясенная, с колотящимся сердцем. Сколько в этом мальчике доброты и кротости – и как убедительно он говорит! Повинуясь чьей-то неведомой воле, Анжела продолжала перебирать клавиши. Тихий голос Мануэля приводил ее в трепет.

– Тебе теперь известно – и это доказывают даже первые удачные опыты ваших ученых мужей, – что действительно можно отправить послание на Небеса.

– На Небеса! – откликнулась Анжела. – Небеса так далеко! Правда, мы шлем сообщения даже на другой конец света, причем они быстры, как молнии, но обязательно должен быть тот, кто их примет…

– Небеса включают миллионы миров, – перебил Мануэль. – «В доме Отца Моего обителей много» [96]! Послания летят изо всех миров – во все миры, стремятся из обители в обитель! Не сомневайся: их есть кому принять, и ни ошибки, ни задержки никогда не возникает. Ваши ученые мужи давно бы это уразумели, если бы прониклись верой в слова Учителя: «Что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях» [97]. Впрочем, скоро вы все убедитесь, что это истинно так и что каждое ваше слово и каждая молитва достигает Господнего слуха.

– Моя матушка на Небесах, – выпалила Анжела. – Вот бы послать ей весточку!

– Весточка уже послана и получена! – убежденно сказал Мануэль. – Возможно ли, чтобы та, которую ты так любишь, не уловила твоего душевного порыва? Иначе не было бы ни малейшей пользы от любви и совершенное творение Господне имело бы огромный изъян.

Анжела убрала руки с клавиш и повернулась лицом к юному проповеднику.

– Значит, по-твоему, мы не теряем тех, кого любим? И они ежеминутно видят и слышат нас?

– Разумеется. Иначе любовь звалась бы не великим даром, а великой карой. А ведь Сам Господь и есть Любовь. Истинно любящие никогда не разлучаются, смерть не властна над их душами. Если одна душа уходит на Небо, а другая остается на земле – что ж такого? Ведь, если бы эти двое жили в разных странах, они время от времени получали бы друг от друга весточки. То же самое они могут делать, когда их разлучает мнимая смерть.

– Каким образом? – выдохнула Анжела.

– А это уж пусть объясняют ваши ученые мужи, – Мануэль невесело улыбнулся. – Мне известно лишь то, чему учил Христос, а Он прямо говорил: даже воробушек не упадет на землю без произволения Отца нашего. «Не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» [98]. Вот и выходит, что нет ничего бесполезного и ничто не пропадает в мире, а раз так, значит, любовь, это величайшее благо, не может утратить того, что любит.

Необъяснимые слезы затуманили взор Анжелы. «Любовь, это величайшее благо, не может утратить того, что любит», – с какой кротостью Мануэль произнес эту фразу!

– Твои помыслы прекрасны и чисты, Мануэль. Ты сумеешь утешить всякого, сколь бы велика ни была его скорбь.

– Это мое главное упование, – отвечал мальчик. – Но ты пока не ведаешь скорби – она у тебя впереди.

Анжела вскинула взгляд.

– По-твоему, меня ждут страдания? – спросила она с дрожью в голосе.

– В этом можно не сомневаться! Еще не бывало на земле, чтобы человек, который хочет в одно и то же время сохранить в себе добро и добиться славы, не столкнулся с мучительным непониманием и жгучей душевной болью. Ибо разве не сказал Христос: «В мире будете иметь скорбь» [99]?

– Да, только зачем это нужно – вот чего я никак не уразумею, – медленно произнесла Анжела.

– Лишь затем, чтобы постичь и возлюбить Господа, – отвечал Мануэль; по интонации было ясно, как огорчает его недоумение Анжелы. – Затем, чтобы ты уверилась: смерть – не конец. Будет нечто лучше земной жизни, больше ее, выше ее! Человека ждет величие бессмертия, а за такое стоит побороться. «В мире будете иметь скорбь» – это так, но вспомни, как продолжается фраза: «Но мужайтесь: Я победил мир»!

Внезапно Анжела простерла к Мануэлю обе руки, порыв был неясен ей самой, жест, как всегда естественно-грациозный, выражал благоговение и смирение. Мануэль взял ее ладони в свои, тотчас отпустил и удалился без дальнейших слов – тихий, кроткий, деликатный.