Тем временем Анжела Соврани принимала у себя в мастерской даму, известную всей Европе; дама эта, доставляя хозяйке удовольствие уже одним своим присутствием, вела еще и куда как интригующие речи. То была молодая графиня Сильви Эрменсштайн, наследница австро-венгерских Эрменсштайнов. Сущая сильфида телом, свежестью щечек – соперница леди Гамильтон с портретов кисти Джорджа Ромни, она казалась воплощенным очарованием. Графиня вела жизнь типичной представительницы богемы; не ограниченная в средствах и не обремененная опекой, она много путешествовала и много видела; она тратила огромные суммы не только на удовлетворение своих прихотей – нет, она делала много добра всюду, где только могла. В свете она имела репутацию бессердечной ледышки, хотя на самом деле сердце у графини было, и пребольшое, так что природная жалостливость подчас вынуждала ее швыряться деньгами. Бедняки на графиню молились, богачи ей завидовали, ведь каждого что-то связывало, ее же – абсолютно ничего. Она уже сто раз могла выйти замуж, но предпочитала, потакая странному капризу, поощрять воздыхателя, а когда он окажется в головокружительной близости от того, чтобы сделать официальное предложение, – резко прекратить игру. Воздыхатель бывал обескуражен, смущен – но нисколько не сердит.

– Представь, cara mia [90], они считают, что я не способна любить, – говорила графиня Анжеле, которая молча любовалась ею. Впрочем, наметанный глаз фиксировал все: и редкую грацию, и цвет лица, и живость мимики. Будучи художницей, Анжела знала, как трудно передать на холсте изменчивую прелесть женщины, в которой ум сочетается с обаянием.

– По их мнению, я бессердечная! Я – Сильви – и вдруг не имею сердца! Увы! Я вся – одно большое сердце! Но чтобы я полюбила одного из этих фатов, которые уверены, что достаточно отпустить усики и скроить улыбку – и женщина уже попалась в силки? Не дождутся! Однако я увлечена; да, да! Что? Тебе смешно? – Графиня и сама рассмеялась, встряхивая изящной головкой, которую венчала композиция из вуали-паутинки и нескольких перьев, называвшаяся почему-то шляпкой. – Я увлечена маркизом Фонтенелем! Тем самым, который носит прозвище Маркиз Прекрасный! Фонтенель неподражаем, Фонтенель неотразим, Фонтенель жесток! Пожалуй, я даже люблю его, ведь иначе он бы не занимал мои мысли, не правда ли?

Графиня простерла, будто с мольбой, свои маленькие руки в перчатках и чуть повела плечами, так что Анжела снова рассмеялась.

– Да, маркиз Фонтенель очень импозантен, – сказала она. – И поразительно похож на Миродена. Право, их можно принять за родных братьев.

– Ах, Мироден, милейший Мироден, лучший актер Европы! – воскликнула графиня. – Знаешь, ты права. Когда я смотрю пьесу, в которой он играет, мне кажется, что я влюблена не в Фонтенеля, а в него. Потом я спохватываюсь – он же просто лицедей! Я содрогаюсь – и вот любовь мертва. Родилась ведь она из одного только внешнего сходства актера с маркизом! Нет, еще, пожалуй, тут замешано и потрясение!

– Сильви, Сильви! – заливалась смехом Анжела. – Да способна ли ты быть серьезной? Что ты имела в виду?

– То, что сказала. Мироден – кумир сентиментальных старых дев и гимназисток, которые никогда не сталкивались с ним вне сцены. В Париже, Риме, Вене, Будапеште он покоряет наивные сердца тех, кто видел его исключительно в гриме. О да, он внушал восхищение, этот одаренный Мироден, пока не стал сам себе и антрепренером, и премьером. А знаешь ли ты, что это такое – антрепренер, чем он занимается? Он, милая Анжела, держит целый гарем, не хуже турецкого султана; и горе женщине, которая вольется в этот гарем, то бишь в труппу, не ведая, что будет одной из многих. Ведущая актриса – это всегда фаворитка, «любимая наложница». Бедняга Мироден! Как много ему нужно хрупких веточек, чтобы поддерживать в себе пламя! Ты шокирована, Анжела? Но ведь маркиз Фонтенель точно такой же – он тоже «антрепренер».

– Как это может быть?

– Очень просто. Его театр – это весь мир. Его сцена – наше общество. Гарем нужно постоянно пополнять, и Фонтенель прекрасно с этим справляется. У него, по выражению умников, есть очаровательная особенность, называемая извращенной моралью. Он никогда не женится. Знаешь, как он говорит? «Зачем отдавать себя одной, когда можно осчастливить многих?» И почему бы мне, Сильви Эрменсштайн, не присоединиться к сонму этих «многих»? Почему бы не уступить, не упасть в объятия Маркиза Прекрасного? Нет, не для того, чтобы стать его женой; он – птица вольная, таким нельзя подрезать крылья. И как это я еще противлюсь такому натиску…

Графиня осеклась, ведь Анжела вскочила и подбежала к ней:

– Сильви! Неужели маркиз Фонтенель оказался таким негодяем?

– Тише! Милый мой огонек вдохновения, вон как ярко ты полыхнул! – воскликнула Сильви, перехватывая и целуя руку Анжелы. – Не называй Фонтенеля негодяем – он слишком обаятелен, да и вообще – просто мужчина, такой, каких большинство. Он дерзок и страстен – мне по душе эти черты характера, но я боюсь. Я боюсь, потому что… – Сильви запнулась, но все-таки договорила: – Потому что его любовь ко мне сиюминутна, а моя к нему может ведь продлиться и дольше чем одну минуту! Это ужасно! Вне всякого сомнения, он любви не заслуживает, но что с того? Мы, женщины, не взвешиваем и не торгуемся – мы просто любим. Если я и дальше буду видеться с маркизом, я, чего доброго, затеряюсь в Латинском квартале Любви, ибо он существует наравне с фешенебельным Фобуром [91] Страсти. Признаюсь, что предпочла бы Фобур, ведь там все так изысканно и достойно, там чистота и величие, но…

– Сильви, – изрекла Анжела, – тебе надо уехать из Парижа, тебе нельзя больше встречаться с этим человеком…

– Именно это я и хочу сделать, – заверила Сильви, и ее прекрасные синие глаза сверкнули озорством. – Я сбегу из Парижа… Отправлюсь в Рим – по крайней мере, буду рядом с тобой. Ты – словно тихая гавань, где можно переждать шторм, от тебя веет безмятежностью и спокойствием. Кроме того, твой возлюбленный верит в идеалы и чистую любовь.

Анжела улыбнулась и, польщенная, чуточку порозовела лицом, что не укрылось от внимания Сильви Эрменсштайн.

– Да, Флориан – идеалист, – сказала Анжела. – В нем вовсе нет этой дерзкой напористости.

– А у Фонтенеля, по-твоему, она есть? Пожалуй, так. Только мне иногда кажется, что все мужчины почти одинаковы; конечно, Флориан составляет исключение! – Сильви запнулась, смутилась и добавила с сочувственной ноткой: – Милая моя девочка, ты заслуживаешь быть счастливой и, надеюсь, будешь. Ну а я намерена бежать от мосье маркиза с такой скоростью, словно украла его часы!

– Это лучшее решение, – произнесла Анжела, облегченно вздохнув. – Я рада, что ты его приняла.

Графиня Сильви встала и прошлась по мастерской, вся дыша нетерпением.

– Будь шанс, что его любовь не угаснет, едва вспыхнув, я бы осталась, – заговорила Сильви. – Я любила бы его преданно и страстно, и под моим влиянием он стал бы одним из самых выдающихся людей нашей эпохи. Способности у маркиза блестящие – но, увы, они дремлют. Фонтенель себя избаловал; целью жизни, забыв про амбиции, сделал потакание своим прихотям. Его любви – не только ко мне, а вообще к любой женщине – хватит на неделю, в лучшем случае – на месяц. Иными словами, темперамент у Фонтенеля такой же, как у прославленного Миродена. А меня любовь длиною в неделю и даже в месяц не устраивает. Я хочу быть любимой навек! Навек! – с жаром повторила Сильви и пояснила: – Так, как ты любима Флорианом.

Взор Анжелы затуманился сладостной печалью.

– Таких, как Флориан, очень мало на земле, – молвила она.

И снова Сильви смутилась. Целую минуту, пока она овладевала собой, в комнате царила тишина.

– Не поможешь ли ты мне преподать маркизу один урок? – наконец спросила Сильви.

– Охотно, если это в моих силах. Что нужно делать?

– Ничего особенного. Ах, это будет целый небольшой спектакль! Завтра суббота, а по субботам ты принимаешь. В твоей мастерской соберется весь Париж, во всяком случае, представители артистических кругов. Притом уже известно, что прибыл твой дядюшка-кардинал – значит, гостей будет больше, чем обычно. Я обещала Фонтенелю встречу в твоем доме. Я должна дать ему ответ…

– Ответ на что?

– На предложение.

– Предложение руки и сердца?

– Боже, нет! – Сильви улыбалась, но глаза выражали душевную боль. – Видишь ли, у Фонтенеля имеется особнячок в лесу Сен-Жермен – этакое гнездышко; так вот он хочет, чтобы я вошла туда хозяйкой… ясно, ЧТО он под этим разумеет! Негодяй, скажешь ты? Да, негодяй – вроде Миродена, который владеет роскошными апартаментами в Париже и селит в них по очереди своих театральных «наложниц». Ах, Анжела, не смотри так сурово! Я не собираюсь переезжать в сен-жерменский дом, я не собираюсь встречаться с Фонтенелем в твоей мастерской. Он-то явится – как всегда, неотразимый, он будет ждать меня. А я не приеду. От тебя требуется всего-навсего любезно принять маркиза Фонтенеля и в ходе светской беседы этак небрежно уронить: мол, графиня Эрменсштайн покинула Париж.

– Какая же в этом для тебя польза? – удивилась Анжела. – Разве ты не можешь написать ему письмо?

– Разумеется, могу, но… – Сильви отвернулась.

Анжела, повинуясь порыву, шагнула к ней и обняла ее за талию.

– У тебя слезы на глазах, Сильви, – молвила она. – Ты страдаешь из-за жестокосердия этого человека. Да, он жестокосерд! Ибо это гадко, оскорбительно и самонадеянно – зная, что ты его любишь, предлагать бесчестье. Это, наконец, просто варварство!

Сильви достала кружевной платочек, словно сотканный эльфами из тонкой паутинки, и осушила слезы.

– Я не назвала бы Фонтенеля жестокосердым, – возразила она. – Он просто мужчина. В Париже полно ему подобных. А что до моих слез, не обращай на них внимания – они ничего не значат. Сотни женщин приняли бы предложение маркиза, вот он и вообразил, что и я – такая же; что упаду в его объятия, словно спелый персик, едва он тронет ветку! По его мнению, я только притворяюсь целомудренной, и этот барьер он намерен взять с наскоку. Он называет меня прелестной проповедницей, но добавляет, что до сих пор ни одна проповедь не возымела на него действия! – Сильви усмехнулась. – Поистине, он неисправим! Но ты, ради меня, дашь ему понять, что на сей раз он ошибся. Ты ведь это сделаешь, Анжела? Ни словечка лжи моя просьба не подразумевает. Ты скажешь маркизу правду, ибо завтра утром я действительно покину Париж.

Сильви говорила теперь совершенно спокойно, ее сияющие глаза потемнели, тонкое лицо стало серьезным, почти меланхоличным.

– Дорогая Сильви! – Анжела чмокнула нежную щечку своей подруги. – Неужели ты неравнодушна к этому низкому человеку?

– Не знаю, – раздумчиво отвечала графиня. – Наверно, да. Но я презираю себя за это чувство! Впрочем, перемена климата и обстановки творит чудеса; быть может, толика чудес выпадет и на мою долю. Если я исчезну, Фонтенель мигом забудет меня и больше уже не затруднит свою особу мыслями обо мне.

– Ты не допускаешь сомнений на этот счет?

Сильви помолчала.

– Допускаю. Разве можно знать наверняка? До сих пор Фонтенелю уступали все женщины, которых он выбирал. Что ж, его ждет новый, небывалый опыт! – В мастерской зазвенел мелодичный смешок графини – словно льдинки рассыпались. – Едва ли после такого фиаско маркиз останется прежним.

– Кажется, я понимаю, – молвила Анжела. – Ты решила донести до этого светского льва следующий посыл: в женщине красота, ум и независимость вполне могут сочетаться с целомудрием, и такая женщина успешно противостоит многочисленным искушениям, ведя добродетельную жизнь. Я угадала?

– Да. Пусть маркиз уяснит, что не все женщины падки на лесть, не все идут на поводу у своей потребности быть любимыми. О, это сильнейшее из искушений, и как же трудно противиться ему, Анжела! Поистине, ничего не может быть труднее! Мне вспоминается Гретхен – та самая, из гётевского «Фауста»; презренная, она польстилась на ларец драгоценностей. На кучку блестящих побрякушек! [92] Я не переступила бы запретную черту даже ради самого крупного бриллианта, какой только есть на свете! Другое дело – любовь. Как это восхитительно – чувствовать, что для кого-то ты – единственная в мире. Я такого никогда не чувствовала – и никогда не почувствую.

С жалостью глядела Анжела на свою подругу. Как странно, думалось ей, что Сильви – прелестная, обворожительная Сильви, настоящая чаровница – тоскует по любви, в то время как она, Анжела Соврани, избрана судьбой, одарена счастьем – это ведь счастье, что безупречный Флориан Варильо любит ее и предан ей!

– Однако я, кажется, ударилась в трагизм! – воскликнула Сильви – к ней вернулась всегдашняя жизнерадостность. – Точнее, даже в мелодраматизм. Если продолжу в том же духе, мне будет впору статус примы, как его понимает великолепный Мироден. Что за честь! Прощай, Анжела. Я не скажу, куда отправляюсь завтра: не хочу, чтобы ты пятнала себя ложью, ведь Фонтенель вполне может спросить об этом. А так ты всего-навсего сообщишь ему, что я покинула Париж.

– Надеюсь, мы с тобой скоро увидимся? – уточнила Анжела. Держа Сильви за руки, она с тревогой заглядывала ей в лицо.

– Да, очень скоро; в любом случае – еще до весны. О, милая, невозмутимая, счастливая Анжела! Да может ли хоть что-нибудь вывести тебя из равновесия?

– Тебе было бы любопытно увидеть меня в разгар жизненной бури? – улыбнулась Анжела.

– Вообще-то нет. Просто слишком уж ты безмятежна и слишком благополучна. Ты находишь счастье в искусстве, ты довольна жизнью, ты как бы вознеслась над людскими страстями и горестями. Работа и любовь поглотили тебя – сколь блаженное существование ты ведешь! Я лишь надеюсь, что в один прекрасный день боги тебя не разбудят.

– Я вовсе не сплю, – возразила Анжела. – И в облаках не витаю.

– Витаешь! Ты грезишь о прекрасном, а мир полон безобразного; тебе снятся любовь, постоянство и чистота, а на земле правят злоба, ненависть, продажность и коварство. Ты укрылась в собственном мирке, заключила себя в шар из стекла, которое отражает изумительные оттенки твоей собственной души. Береги этот дивный шар, ведь, если он разобьется, осколки ты уже не склеишь. Adieu! [93]

– Adieu! – отозвалась Анжела и обвила руками стан подруги, отвечая на ее пылкие объятия. – Завтра я сообщу маркизу Фонтенелю о твоем отъезде.

– Значит, ты согласна! Милая Анжела! Обещай, что, как только получишь от меня весточку, сразу же засядешь за длинное-предлинное послание, в котором будет описано, как выглядел маркиз, что сказал, погрустнел ли, остался ли равнодушным, а то, может, разгневался, или устыдился, или…

Прежде чем Сильви успела договорить, дверь мастерской распахнулась и лакей объявил:

– Господин маркиз Фонтенель!