* Эльза *

— Расскажи мне всё, — произносит Альберт, когда Елена, принесшая и расставившая на невысоком столике около окна в лаунж зоне чашки с кофе, сахарницу и корзинку с печеньем, покидает кабинет.

— Тут же все верно написано.

Поддеваю ногтем распечатку медицинской карты с моими личными данными, включая диагнозы, которые вообще-то считаются личной информацией и никак не подлежат разглашению. Но разве ж такая мелочь могла волновать Бабичей, нашедших мою слабую точку и тут же по ней ударивших?

Конечно, нет.

Какая защита информации и неприкосновенность частной жизни? Окститесь, родные. На кону миллионы и миллионы рубликов. А еще не пустые предъявы со стороны Гольдмана, которого есть возможность заманить на то, что его новая куколка, увы, не может дать.

Вот и сработали на опережение, хитровыделанные гиены.

И сработали хорошо. Четко.

Пробили в десяточку.

Одно интересно: сколько денег и кому именно они вывалили, чтобы добраться до заключения врача?

А еще интересно, кто ездил в мой город за этой информацией?

Ведь в Питере я с женскими болячками никуда ни разу не обращалась, а наблюдалась исключительно в одном месте — в женской консультации у себя на родине. И то с того времени больше трех лет миновало.

— А ты всё равно расскажи. Сама.

Улавливаю жесткие нотки в голосе Берта, но почему-то четко знаю, что его злость направлена не на меня, а на всю ситуацию в целом.

Гневается мой мужчина, пусть и старается оставаться в рамках.

— Хорошо, — киваю и дергаю губы в улыбке.

Обхватываю белый фарфор обеими ладонями, подношу к лицу, делаю глубокий вдох, впитывая в себя терпкий аромат жареных зерен, и только после этого неторопливо пригубляю.

Отставляю чашку назад на блюдце, стараясь не звякать, выдавая внутренний раздрай, который все равно имеет место быть, пусть и не такой режущий по нервам, как был вначале… рассказываю.

Рассказываю о себе, но в третьем лице, стараясь не налегать на эмоции, а описывать ситуацию так, будто вижу ее со стороны.

Во-первых, самой легче, и местами выходит даже самоиронично, во-вторых, таким образом я не проецирую свое видение на Альберта.

Было и было. Чего уж.

Пусть собственное умозаключение сделает.

— Жила-была девочка Эля. Умница, отличница. Обожающая учебу и родителей, веселые посиделки с подружками и книги. Ах да, еще мальчика Петю, сына тети Тани — маминой лучшей подруги и вдобавок ее крестной, — перехватываю ухмылку Берта и понимаю, что такая подача ему вполне заходит. Кажется, даже причины, почему я начинаю повествование именно так, а не иначе, он тоже понимает. — Летело время. Школа закончилась, начались студенческие будни... Эля взрослела… Росла и ее любовь к Пете. На других парней сколько не смотрела, все казались не теми, мечтала только о нем, — делаю паузу, чтобы глотком кофе смочить немного пересохшее горло, и снова продолжаю, — а Петя на Элю не смотрел. Точнее, общался как с младшей сестренкой, ведь семьи по сути дружили, да и Элька была младше на три года.

— Угу, — негромко комментирует мой мужчина.

Слегка подается вперед, заправляет мне за ухо локон, хотя не скажу, чтобы он мешал… скорее похоже на то, что Альберт желает меня коснуться.

А я и не против. Впитываю его незамысловатую, но такую приятную ласку, как губка. И даже на пару мгновений зависаю, проваливаясь в темный, жадно меня изучающий взгляд.

— И что было дальше?

Голос Берта звучит подбадривающе, и я делюсь:

— А дальше на новогодней вечеринке Эля, выпив для храбрости пару бокалов шампанского, призналась Пете в любви и попросила быть ее первым мужчиной.

— Ого, смело.

— И не говори.

— И сколько ж отважной Эле было лет?

Усмехаюсь на любопытство Альберта, но все же отвечаю. Раз уж взялась говорить, так чего теперь детали умалчивать.

— Двадцать три.

— Хм, удивительная девочка.

Прячу глаза за ресницами и тихонько смеюсь. Мой доминант нашел, что заценить.

— И как поступил Петр? — подгоняет он, заинтересовавшись продолжением. — Отказал?

— Напротив. Посчитал за честь и согласился.

— Даже так?

— Угу, — киваю, подтверждая свои слова. — Все у ребят вышло хорошо. Эля была на седьмом небе от счастья. Петя тоже изменился. Стал оказывать девушке знаки внимания. У ребят завязались отношения. Спустя месяц они уже переехали в квартиру, оставшуюся Эле от бабушки. Жили душа в душу, планировали свадьбу на конец лета…

— Но не сложилось… — подсказывает Берт, когда я на секунду прерываюсь, вспоминая минувшее.

— Не сложилось, — повторяю за ним, признавая правоту. — В мае Эля заболела. Простуда, вроде ничего критичного, но температура скакала жутко, и постоянно клонило в сон. Поэтому на свадьбу общих друзей, куда пригласили пару, Петя пошел один. А вернулся оттуда будто его подменили. Чужой, задумчивый… и холодный. Весь следующий месяц… и еще один… и еще… отношения напоминали американские горки. Петр то становился прежним, заботливым и внимательным парнем, то вдруг отступал. Пропадал, ссылаясь на командировки, или просто говорил, что устал и уходил в ночь, чтобы отдохнуть в чисто мужской компании.

— Когда случился нарыв?

Сама тянусь к Берт и обхватываю его ладонь обеими своими. Умеет он слушать и чувствовать. И даже фразы подбирает такие, что сама лучше не скажу.

— Нарыв случился в начале августа, — улыбка на губах становится циничной, но бороться с ней не получается.

Хотя в глаза мужчине смотрю прямо.

В рассказе про девочку Элю нет ничего такого, в чем можно было бы обвинить ее саму. Только если матушку-природу, даровавшую такой слабый организм.

— В начале августа Эля почему-то вдруг решила, что обычная задержка — это повод порадоваться — она беременна. Вечером поделилась счастливыми мыслями с задумчивым Петей, а тот в свою очередь с мамой, крестной Эли и по совместительству заведующей женской консультацией. Татьяна Семеновна новость выслушала, поохала от радости, и велела к обеду приехать к ней, чтобы сдать анализы и все хорошенько проверить. Эля так и собиралась сделать. Только забыла паспорт. Как в плохом кино вернулась внепланово домой…

— И застала любовницу? — теперь уже и Альберт улыбается не весело, а так, будто готов в любую секунду оскалиться, если увидит врагов.

— Нет, — качаю головой. — Всего лишь услышала разговор, но и его хватило, чтобы понять: у Пети на стороне есть другая девушка, к тому же беременная.

— Бля-я-яяя…

«Не то слово», — комментирую молча.

А вслух:

— Эля ничего не стала говорить. Ни ругаться, ни выяснять отношения, ни жаловаться родителям. Просто вышла из дома и поехала в консультацию, для начала решив узнать, что с малышом, а уж потом думать про все остальное. Только, как оказалось, никакого малыша у нее нет, а есть куча женских проблем, которые нужно срочно лечить. Тетя Таня выписала лекарства, назначила УЗИ и капельницы и положила девушку в стационар при роддоме. Подозревала опухоль или что-то похожее, черт поймет этих врачей… но вскоре всё отложилось, так как через несколько дней пришли женские дни.

— Это мать Петра поставила диагноз бесплодия?

— Ну да, — киваю, соглашаясь. — Она и ее коллега. Уже позже, когда Эля проходила комплексное обследование повторно.

— А в других клиниках наша Эля проверялась?

Качаю головой.

— Нет. Зачем?

Неужто я почти родного человека променяю на чужаков и буду верить им больше? Нет, конечно.

— Ясно, — кивает Альберт и резко меняет направление. — А что с Петром?

Фыркаю.

Сейчас уже могу. Это тогда ломало неимоверно и на стену лезть хотелось. Теперь не задевает. Было и было. Главное, прошло. И быльем поросло.

— С ним Эля рассталась, когда он признался, что повстречал свою настоящую любовь. Просил не винить ни его, ни его девушку, которая была на третьем месяце беременности. Да и тетя Таня за них просила. Ребенок и все дела… мол, Эля, детка, ты должна понимать, что подобного мальчику никогда дать не сможешь, так зачем губить? Самое верное — отступить в сторону и не ломать парню жизнь, да и отношения между семьями портить — низко.

Берт сжимает кулак. Прячет его от меня, но я замечаю по напряжению руки. И при этом его голос звучит ровно.

— Отступила?

— Угу. Собрала вещи и спустя неделю, как только нашла вакансию, рванула в Питер. Прошла собеседование, устроилась. А еще четыре месяца спустя попросила маму продать бабушкину квартиру, чтобы внести первый взнос за собственное жилье.

Кривлю губы в ухмылке, вспоминая, как Петру это сильно не понравилось. Он мне даже звонил, на совесть давил. А то как же?!

После моего отъезда он так и жил в «нашей» квартире, причем, не один, а с новой, уже законной женой… и, главное, не парился совершенно.

А зачем напрягаться, если все — почти одна семья?

Встряхиваю волосами, прогоняя прошлое в прошлое, и усмехаюсь, когда Берт с непробиваемостью танка интересуется:

— А здесь, в Питере, у девочки Эли были отношения?

Прищуриваюсь и растягиваю губы шире, никак не могу удержаться. Слегка подаюсь вперед и доверительно шепчу:

— Только те, что есть сейчас.

Признание стоит того, чтобы увидеть лицо Гольдмана. Удивление, неверие, осознание, ошеломление.

— Да ну нах! — выдает неподражаемый в своей искренности хозяин Древни, а заодно и части Питера. — Три с половиной года простоя? Твою ж, а?

— Ой подумаешь, тоже мне нонсенс, — фыркаю в ответ.

И заливисто смеюсь, когда крепкие руки подхватывают меня и перетаскивают на колени, чтобы бережно обнять, а губы, чмокнув в макушку, с усмешкой сообщают:

— Чудо ты моё снегурчатое, я тебя обожаю!

Прижимаюсь теснее, чувствую обволакивающее тело и душу тепло.

Ни одного вопроса, почему я такая безалаберная и не лечусь. Ни одного требования — идти и срочно сдавать анализы. Ни капли понижения градусов между нами.

По-прежнему — глаза в глаза, рука в руке и одно дыхание на двоих.

Полагаю ли я наивно, что Берту это неинтересно и он просто решил отступить?

Нет. Не заблуждаюсь ни на секунду. Тотальный подход ко всему — это его всё. Поэтому просто принимаю паузу в этой теме, как необходимое, и переключаюсь на то, что он считает в данную минуту более важным.