* Эльза *

Проверяю последние цифры в отчете, убеждаюсь, что все вбито правильно, и никаких причин оттягивать завершение работы нет, нажимаю значок сохранения на флешку, а следом на «печать» в трех экземплярах. Один мне. Один Альберту. Еще один Матусевичу, финансовому аналитику из службы безопасности, подчиняющейся Томилину.

Убираю носитель информации в карман. Вытаскиваю листы из принтера, скалываю. Засовываю предварительные отчеты в папку, щелкаю резинками, чтобы ничего не вылетело. Вдеваю ноги в туфли, которые скинула, пока сидела за столом, и покидаю кабинет.

— Если что, я у руководства, — предупреждаю Светлану, заглянув в ее шестиметровый закуток, прилегающий к моей новой вотчине.

— Хорошо, Эльза Анатольевна.

Молодую женщину примерно тридцати пяти — тридцати семи лет мне в помощь выделил Влад. Откуда уж нашел, не знаю, не интересовалась, отдавая всё внимание работе, но то, что она оказалась очень толковой, мало болтающей, не любопытной и быстро схватывающей суть, несомненный плюс.

Оценила ее качества практически сразу, так как на раскачку Гольдман много времени не дал.

В Питер мы вернулись третьего, а четвертого, когда вся страна гуляет и отдыхает на новогодних, приступили к работе. Полноценной. Выуживая все необходимые документы из открытого доступа и из рук немного чумного главбуха, вызванного на ковер таким же чумным гендиректором «Поиска», второй фирмы, на которую направил свой суровый взгляд трудоголик Альберт Янович.

Ох, а трудоголик он оказался еще тот. Не в укор будет сказано, сама такая же.

Просто мужчина, которого я все чаще называю «моим», и не только про себя, но парочку раз и ему в глаза, полумер не принимает и, если чему-то отдается, то только целиком и полностью. Это касается и работы, и занятий сексом, и заботе обо мне.

Тотальный подход.

Кто-то может считать его удушающим, кто-то чрезмерно наглым и деспотичным, но… не я. Меня не просто всё устраивает, я наслаждаюсь. Я напитываюсь эмоциями и впечатлениями. Как увядающий цветок в пустыне, радуется дождю, я радуюсь вниманию своего мужчины, впервые понимая, что значит выражение «Как за каменной стеной».

Моей стеной. Любимой. И необходимой.

Но это всё лирика, пусть и безмерно греющая сердце и душу. А за плечами три с небольшим недели проверок «Поиска».

И вот, наконец, мы закончили. Отчеты готовы. Я иду сдаваться.

Усмехаюсь и качаю головой.

Да нет, правильнее будет сказать: сдавать.

Сдавать всё тех же… хитрожопых. Потому как Юрий Бабич вновь отличился.

Точнее, нашел рычаг воздействия на директора уже второй организации. Иначе объяснить, как фирма Матецкой, направив коммерческие предложения с заоблачными суммами на свои услуги, стала генподрядчиком «Поиска» в трех самых финансово затратных договорах, я затрудняюсь.

Впрочем, мое дело маленькое — предоставить цифры, выкладки и документальное подтверждение «залётов» руководства «Поиска». И да, всё это у меня есть. А вопросом «С хуа?» и «На хуа?» с большим удовольствием займется Альберт вместе с Владом.

Не сомневаюсь в их умениях глубоко копать и вершить правосудие, так же как не завидую подкупному руководству проверяемой фирмы. Надеюсь, про вазелин они не забыли, затарились им вдоволь и заранее.

— Кстати, Светлан, а по «Бустеру» предоставили информацию, которую в среду запрашивали? — уточняю у помощницы, прежде чем закрыть дверь.

Чтобы не терять время, запросы в третью фирму, принадлежащую «Интегре», мы скинули еще в понедельник. И теперь меня дюже интересует, будет ли и там нас ожидать неприятный сюрприз с грязными длинными лапами Юрика. Или же фирма сможет несказанно порадовать чистой работой.

Понятно, что вот так с полушага ясно не станет, но, раскрутив схемы «Блока» и перетряхнув «Поиск», очень уж ручки чешутся двинуться дальше. И я прекрасно понимаю своего мужчину, работающего по выходным и желающего в сжатые сроки выявить и купировать всю гниль.

— Да, Эльза Анатольевна. В третьем часу курьер привез от них пакет, но я пока не смотрела, что в нем. Проверяю разноску выписок, присланную утром электронкой, и компоную учредительные документы. Хочу закончить с этой частью до выходных.

Здраво.

— Хорошо, — киваю, в очередной раз мысленно благодаря Томилина за сообразительную помощницу. — Отнесешь мне конверт на стол, если не пересечемся до конца рабочего дня. Я сама его гляну, когда вернусь.

— Конечно.

Обмениваемся краткими улыбками, после чего я оставляю Светлану и дальше терзать компьютер, а сама, прижав папку к груди, беру направление в сторону кабинета высшего руководства.

Попадающиеся навстречу сотрудники уже привычно одаривают меня внимательными взглядами: ну еще бы, взялась неизвестно откуда, подчиняется непосредственно генеральному, с которым приезжает и уезжает, водит дружбу с начбезом и… не ведется на заискивающие приглашения попить чайку и поболтать «о погоде» с очень желающими общения местными кумушками.

Я же привычно добродушно им киваю, мысленно стряхивая навязчивое внимание, и иду прямо. В голове мелькают мысли о быстротечности времени. Вроде как мы с Альбертом только вчера приехали в город и поселились в его двухуровневой квартире на Крестовском, а фактически со дня нашего знакомства мелькнул уже месяц и даже несколько более.

— Добрый день, Елена, — приветствую секретаря в приемной, девушку чуть за тридцать, раскладывающую документы в боксы на стеллаже, стоящем возле окна. — У себя?

Кивком головы обозначаю, о ком идет речь, и получаю в ответ… заминку.

Впервые за всё время, что работаю в компании Гольдмана. Впервые за три с лишним недели ежедневных сюда приходов… и неизменных «Да, конечно, проходите».

Но не сегодня.

— Э-э-э… добрый день, Эльза Анатольевна. Одну минуту, я сейчас уточню, — следует странный ответ, учитывая, что достаточно было бы сказать только «да» или только «нет». — Подождите, пожалуйста…

Фраза обрывается, на губах обозначается немного неуверенная улыбка, глаза уходят вниз и влево.

— Хорошо.

Отхожу в сторону кресел, переставая сканировать в чем-то неуверенную секретаршу, и окидываю взглядом просторную приемную.

Мне здесь нравится. Дорого, лаконично, но со вкусом. В отделке преобладают все оттенки серого, на фоне которого очень выигрышно смотрится стойка секретаря в глянцево-белом цвете и вся остальная мебель, включая диван и кресла для посетителей, в строгом черном.

— Он вас примет, — голос Елены раздается одновременно с тем, как щелчком распахивается дверь в святая святых.

Оборачиваюсь, пересекаюсь с насыщенно-карими глазами. Секунда. Сердце делает привычный скачок, разгоняя кровь по венам. Губы сами по себе растягиваются в улыбке. Внутри разливается тепло…

Не виделись всего-то несколько часов, а меня ведет…

— Эля, проходи, — мягко произносит Альберт, выходя в приемную, чтобы меня встретить.

И не успеваю я сделать к нему шаг, как голос моего мужчины изменяется, превращаясь в стужу. Колкий лед и угрозу.

— Алена, я тебя услышал. А теперь покинь мой кабинет, — поворачивает он голову назад.

Что?

Застываю в моменте.

— Нет, Берт, ты не меня не слышишь! — возмущенно восклицает Бабич.

Она возникает на пороге упакованная в очередной шедевр портняжного искусства. Белые кожаные штанишки подчеркивают нижние девяносто. Пудровая блузка, расстегнутая так, что видно кружево бюстгальтера, обрисовывает верхние. Широкий с выделкой пояс не оставляет сомнений в тонкости талии. Ах да, еще ходули, удлиняющие и так бесконечные ноги.

Образ идеален, чтобы сразить наповал любого мужика от тринадцати до ста, если он не слепой. Но, судя по возмущенному личику нимфы, тот, ради кого все это надевалось, не сразился.

— Альберт, ты же сам говорил, что тебе важны дети! Важнее всего! Ты сам моему брату это говорил. И я согласна тебе их родить! — патетично восклицает Алена, делая шаг ближе к Гольдману.

Всего один. Короткий. А дальше стоп. Будто на невидимую стену наталкивается. Или же на его немигающий взгляд, многих пугающий до заикания. Не безосновательно.

Пока определяюсь, шатенка меняет направление. Оборачивается и переключается на меня. Прожигает презрительным взглядом и тыкает кроваво-красным ноготком.

— Пустышка! — разрезает тишину очередной визгливый вопль. И уже не мне. — Альберт, спроси ее сам! Спроси! Пусть подтвердит, что больничные выписки, которые я тебе принесла, не липа.

В ушах нарастает звон. Моргаю раз. Другой. Стараюсь делать это медленно, в отличие от сердца, которое начинает усиленно пробивать грудную клетку, разгоняясь до ста ударов в минуту.

— Чего молчишь?! — рявкает шатенка, кривя алые губы, наступая на меня. — Скажи Берту правду, Эльза. Ты же бесплодная пустышка. Так?

— Пошла вон отсюда, пока я тебя не придушил.

Не будь я уже заледеневшей изнутри, непременно бы покрылась коркой инея. Настолько хриплый голос Гольдмана кажется жутким и замогильным.

— Что? Но… — заметно теряется Бабич, а затем отступает и захлопывает рот, однозначно понимая шаткость и опасность своих дальнейших слов.

— Елена, предупреди всю охрану: с этой минуты без предварительного согласования со мной ни одного члена семьи Бабич в здание не пропускать, — продолжает Альберт с угрозой в голосе. — И вызови сопровождение, — кивок в сторону Алены, — если через минуту это недоразумение все еще будет здесь, разрешаю применить силу.

Побелевшая Елена мелко кивает, шокированная Алена открывает и закрывает рот, но не издает ни звука, а мужчина уже игнорирует их обеих. Подходит ко мне и, положив руку на поясницу, уверенно подталкивает в распахнутую дверь своего кабинета.

— Пойдем, Эль.

И снова в голосе ласка.

Как он так переключается?

Хотя неважно.

Иду, не чувствуя ног, стараясь контролировать дрожь, которая не просто пробегает по телу, а уже во всю колотит. Кажется, зуб на зуб не попадает, а сердце долбит где-то под горлом, мешая делать полноценный вдох.

Мне плохо. Жутко плохо и обидно… потому что я без вины виноватая. И стыдно. Иррационально стыдно за свой неидеальный организм.

Детей.

Альберт хочет детей.

Это естественно и закономерно.

Я бы тоже хотела. Очень. Вот только…

— Эля…

— Она права, — выталкиваю непослушным языком два слова, выносящие мне приговор.

— Эля, посмотри на меня…

Не могу.

Стою, прижимаю к груди папку, будто она может закрыть меня от собственной неполноценности, и удивляюсь скоротечности сказки, в которой жила.

Гольдман сам сокращает расстояние. Одной рукой обнимает и втискивает меня в себя, заставляя почувствовать стальную упругость мощного тела, а второй поддевает подбородок, задирая его вверх.

— Прекрати нервничать, — требует, ловя карими бархатными рельефами мой взгляд и не отпуская.

— Берт, она права, — сиплю, судорожно втягивая в себя воздух. — Прости меня, я…

Слезы, как нежданные гости, уже возникают на пороге, но пролиться не успевают.

Гольдман убирает пальцы с подбородка, перемещая их на затылок, обхватывает его. Притягивает меня еще ближе и всасывает нижнюю губу, слегка кусая. Начинает с легкой нежности, будто подготавливает к своему напору… а потом действительно атакует. Набрасывается в жестком поцелуе, не позволяя шелохнуться.

Закрываю глаза, плыву по течению и даже не пытаюсь сопротивляться. А он имеет мой рот, слишком откровенно и грубо. Целует так, будто мы занимаемся сексом и вот-вот нас накроет экстазом.

Терпкий вкус моего мужчины забивает собой все рецепторы, твердые губы жгут мои, наша слюна смешивается, а его напряженный язык по-хозяйски укрощает мой, заставляя отвечать.

Альберт давит на затылок, не давая ни малейшего шанса увернуться. Хотя, зачем? Даже угроза атомного взрыва не заставит меня оторваться самой. Мне всё невероятно нравится, а по телу одна за другой прокатываются волны горячего возбуждения, ошпаривая низ живота кипятком.

Кажется, мы двигаемся.

Перемещаемся по кабинету волшебным образом. Потому что вот мы были возле двери, а потом я ощущаю себя сидящей на коленях Альберта. В его большом кожаном кресле, стоящем в другой части огромного помещения. Лицом к лицу.

— Берт, — возбужденно постанываю, когда мужчина отрывается от меня.

— Только не останавливай, Эль, — горячечный сип заставляет все волоски на теле встать дыбом.

Останавливать? Его? Сейчас?

Нет.

Ни за что.

Сама сгорю, если даже просто о таком подумаю.

— Сними, иначе порву.

Чернеющий взгляд прожигает насквозь, грозя спалить не только душу, но и одежду, которая раздражает моего мужчину.

Выполняю. Платье летит куда-то в сторону. Руки трясутся, когда стягиваю колготки, а за ними трусы. Но трясутся не от страха, от перевозбуждения и от картинки, потому что Альберт тоже не сидит, отщелкивает пряжку ремня, расстегивает молнию на брюках, стягивая их вместе с боксерами.

— А теперь сама.

Хрип звонко ударяет по оголенным нервам. Хоровод эмоций закручивает. Чувствую себя полностью ведомой. Ведомой Им. И кайфую от этого.

Какая Алена?

Какие нервы?

Какие слезы?

Всё к черту! Сейчас есть только Он.

Вновь забираюсь на мужские колени, ощущая пальцы, сжимающие ягодицы, и чувство нарастающей жажды. Смотрю в переполненные истомой глаза с дымкой обжигающего вожделения. И, кажется, конца и края нет тому, что наполняет вены, шумит кровью в ушах, сжимает легкие.

Прикусываю губу и слегка вздрагиваю, проваливаясь в безумие, когда, взяв упор ладонями на его грудь, насаживаюсь на него и в стонах шепчу только его имя.

Ритм сразу дикий, без реверансов. Грохот крови в ушах, ощущение его в себе, всё это доводит до помрачнения сознания. Подаюсь вперед, обнимаю, затрудняя движение, когда устаю. И тогда уже темп задает Альберт, стискивая крепче.

Жар его кожи уходит в мою кровь, растворяется в ней, путает мысли и сознание, наделяет ощущением слабости, когда вот так, жадно целуя и жестко двигаясь, он заставляет тонуть в своем запахе, вкусе, в нем самом. Теряться и никогда не находиться.

Всхлипываю, когда он, стиснув мои ягодицы, рывком бедер доводит единение до максимума. С каждым его движением на мгновение перехватывает дыхание. Под кожей струится ток, за ним онемение и ощущение падения в пропасть, упоение от этого чувства, срывающего с моих губ его имя вслед за стоном.

Карий бархат пьян сам и пьянит меня, и в этой дымке карей бездны я легко читаю, что у него тот же диагноз, что у меня — зависимость и невозможность разлюбить, когда так близки, когда так рядом.

Как могу стараюсь сдержаться и дождаться его пика. Не позволяет, втягивая в глубокий поцелуй… и отправляет за грань. Удовольствие накрывает, разбивает и затягивает в омут. А Альберт продлевает его еще, целуя в шею, прижимая к себе, ловя дрожь, проносящуюся по телу, а затем в пару жестких толчком доводит до финала себя и с тихим рыком, освобождаясь глубоко внутри меня, запускает очередную волну мурашек.

— Успокоилась? — хмыкает много позже, поддевая подбородок, чтобы смотрела прямо в глаза.

— Угу.

Мне настолько хорошо и лениво, что на стеснение не остается сил.

— Вот и отлично. Решишь еще понервничать, продолжим терапию.

Переплетает пальцы наших рук и подносит к губам.