* Эльза *

— И куда это ты собралась от меня сбегать? — интересуется Альберт, едва переступая порог дома.

Позабыв снять в прихожей обувь и верхнюю одежду, мужчина направляется прямиком ко мне в гостиную и нависает коршуном. Сверкает своими невозможно темными глазищами и требует ответа.

Замираю, прерывая вдох на половине, и скашиваю глаза в сторону кухни.

Серафима! Я ж только ей говорила, что пора и честь знать. Загостилась не в меру… и всё такое прочее…

Ну ничего себе здесь радио работает!

— Привет! — выдаю самую безобидную фразу из имеющегося арсенала.

— Эля, я тебя чем-то обидел?

Ох, черт! Ничего себе у Альберта причинно-следственные связи мудреные. А еще говорят, что у женщин в голове винегрет.

Как бы не так. У мужчин тоже время от времени кавардак случается.

— Э-э-э… нет, конечно, — спешу с ответом.

Не очень уютно, когда тебя прожигают лазерами, собираясь сожрать… не то под соусом «я зол, что узнаю новость не от тебя!», не то под соусом «я опять хочу твой рот» …

Второе даже вернее. Слишком неотрывно и жадно он смотрит. Так, что в жилах кровь вскипает и губы горят, словно он их не взглядом касается, а пальцами поглаживает.

Пф-ф!

Какая зима? Какой мороз? Меня будто в бурлящий котел окунают.

— Тогда сама назови причину, — требует.

Ух, жесткий.

Страшно? Нет. Зато волнительно — безмерно.

Прочищаю горло, наскребаю смелость…

— Ну я же здорова.

— Уверена?

И столько ехидства в голосе, что попробуй я сказать «да», он моментально вернет Шаца и найдет у меня десятка два болячек, требующих постельного режима.

— Альберт…

— Ничего не желаю слышать, пока ты со мной не пообедаешь.

Вскидываю брови, открываю рот, закрываю, опять открываю.

Что?

Это шутка такая? Он уходит от темы потому что… что? Действительно настолько голоден или со мной соглашается?

— Аль… — начинаю и тут краем глаза цепляю движение. Поворачиваю голову и замечаю тихо ржущего Томилина.

— Что происходит? — теряюсь окончательно, прыгая взглядом по мужским лицам.

Гольдман молчит, зато его друг и правая рука нет.

— Берт думал, ты, не дождавшись его, из дома умотаешь, — сдает друга с потрохами. — Велел запереть ворота, выставить охрану по периметру и деревню закрыть на шлагбаум. А уж знала бы ты, как быстро мы все дела порешали, чтобы назад вернуться… м-м-мм… всегда бы так…

— Это шутка?

Интересуюсь в тот момент, когда Влад ловит предупреждение от шефа с единственным словом: «Уволю!»

Поворачиваюсь к окну, где давным-давно наступила темень. Естественно ничего не вижу, но не суть. Я в голове слова начбеза перемалываю и…

Альберт не желает меня отпускать? Несмотря на то, что я — никто?

— Нет, конечно, — все еще ухмыляется Томилин. — Где наш грозный руководитель и где шутки? Ты о чем, Эльза?

Подмигивает и, насвистывая какой-то веселенький мотивчик, вразвалочку покидает гостиную.

— Альберт? — вновь сосредотачиваюсь на молчаливом хозяине дома, как никогда осознавая, что мы находимся только вдвоем.

Вдвоем и…

— Ты обещала мне остаться здесь на новый год. Со мной.

Звучит, как обвинение. Как уличение в обмане. Как тяжелейшая обида и непонимание ситуации.

Или я слишком много думаю?

— Но… — начинаю и замолкаю.

В голове рипитом крутятся слова «улетели», «прилетели», «производства в Питере и Москве», «хозяин Деревни»…

— Эля, что изменилось? Я тебя ночью напугал напором? Словами? Или кто-то более важный для тебя пригласил встречать новый год с ним вместе? Мужчина? Точно не родители. Ведь твоя мама сегодня звонила и сказала, что тоже заболела коронавирусом.

— Ты вообще всё знаешь? — вжимаюсь в спинку дивана, обалдевая.

— Ты рассказала это Серафиме, Эля. Никто не подслушивал специально.

А-а-а… точно!

Ну, Серафима, ну, стенографистка хитрозадая! Разведчица, ёшкин кот!

И ведь не в чем ее винить. Мамуля действительно звонила, пока мы завтракали-обедали. И естественно, что, увидев мое расстроенное лицо, женщина поинтересовалась причинами, а я рассказала о болезни родных.

— Х-хорошо, понятно… — принимаю аргументы.

— И?

Давит авторитетом. Взглядом. Энергетикой. Мощью. Присутствием в непосредственной близости, когда только руку протяни… и вот он… теплый, уже знакомый, хороший… но не мой.

— Знаешь, Альберт, я тебе, конечно, отвечу… но знай, что…

— Что? — подталкивает продолжать, когда я замолкаю.

Набираю ртом воздух, медленно выдыхаю.

— Нет, ничего, — мотаю головой.

Еще не хватало опрокинуть на Гольдмана весь шквал эмоций, которые меня разрывают на части. От желания его придушить за самодеятельность с закрытыми воротами, до потребности броситься вперед, обнять и сделать уже то, что хочется с того момента, как он вошел в дом.

Поцеловать.

— Нет, ты меня не напугал, — произношу, сжав для смелости кулачки, — И никто кроме тебя не приглашал меня отмечать новый год. Ни женщина. Ни мужчина. Просто я вдруг подумала, что… загостилась. Я знаю, что у тебя много важных дел, и вон, проблемы большие, а тут я… и тебе приходится летать из-за меня туда-сюда… и доктор еще… и траты на лекарства… и расследование, и машину починил...

— И елку поставил, — подсказывает серьезно.

— Да, верно, — киваю, соглашаясь. Сглатываю и продолжаю тише. — Боже, Альберт, я тебе очень-очень-очень благодарна. Клянусь. От души. За всё. И вряд ли когда-нибудь смогу расплатиться…

— Ночью ты расплачивалась? — спрашивает грозно, темнея лицом.

А я краснею. Моментально. Да так, что щеки печет, а уши огнем полыхают.

Твою ж… как же жарко в доме! Хоть проси кондиционер включить.

— Нет, Альберт. Нет! Нет и нет! — мотаю головой, поражаясь его предположению. — Я лишь не хочу быть тебе обузой. И вдруг ты настолько культурный, что просто не можешь выставить меня за дверь и…

— Ясно, — резко обрывает мой лепет, предупреждающе сверкая глазами. — Выдрать бы тебя за дурость, Эля!

Рыкает и набрасывается на губы. Сминая и подчиняя, комкая и поглощая. Завоевывая и затирая собой всё прочее, неважное.

В первую секунду дергаюсь. Ахаю и подаюсь назад, шалея от напора.

Но куда там…

За спиной диван. Впереди — Гольдман. Нет, везде Гольдман. И его властные руки, обхватывающие щеки, несильно, но ощутимо. Не позволяющие увернуться, разорвать контакт, сопротивляться.

Только на кой мне это делать?

Не хочу. И не буду.

Сама тянусь ближе, приоткрываю губы и с готовностью откликаюсь.

— Давай поужинаем, а потом обо всем поговорим, — хрипло предлагает Альберт вечность спустя.

Угукаю и, проморгавшись, с удивлением отмечаю рокировку. На диване сидит он, а я сверху, на коленях, обнимая его за шею и не протестуя, что он жадно тискает загребущими ладонями мою попу.