* Эльза *

— Ешь, Эля. Тебе нужны силы.

Альберт указывает вилкой на мою тарелку с горкой салата и стейком лосося, зажаренным до золотистой корочки.

Все выглядит более чем аппетитно, аромат кружит голову. Но сложно наслаждаться вкусной едой, когда на тебя саму смотрят как на блюдо, которое хотят попробовать.

Или не хотят? А я невольно проецирую собственные мысли на Гольдмана?

Фух. Мозги кипят, сердце долбит по ребрам, ладони потеют.

Не знаю, что более верно. Но в любом случае чувствую себя глупой малолеткой перед все замечающим серьезным мужчиной. Не мужчиной даже — мечтой. Красивым, галантным, уверенным в себе, надежным и корректным, с которым тепло…

От переизбытка эмоций дрожат руки. Основательно. И никакие мысленные увещевания расслабиться и быть спокойней — не помогают.

— Я ем… ем, — киваю, утыкаясь носом в тарелку, и внутренне ликую, что кусок розового филе удается не подцепить, а наколоть на вилку. Теперь-то он точно не свалится, даже если рука в очередной раз дрогнет.

Слава богу, что мы не обедаем и передо мной не тарелка с супом. Иначе ни одной целой ложки до рта не донесла бы. Непременно пролила.

Боже, как же жарко. Комкаю в свободной ладони салфетку, превращая ее в труху.

— Или тебе не нравится рыба?

Рыба прекрасна. Мне не нравится собственная нервозность. Но говорить с ним об этом настолько открыто я не могу.

Или могу?

Как же легко было в детстве… в саду. Нравился мальчик, подходила, брала за руку и уведомляла: «Сегодня ты — мой жених!», и никаких тебе терзаний, раздумий. Всё просто. Все понятно и открыто.

А взрослые мы… всего боимся. Я так точно.

Ну чего спрашивается дрожу?

Я же даже не хочу этого. Но эмоции берут контроль над разумом и никак не хотят утихомириваться.

— Я люблю лосось, Альберт, — выдыхаю, аккуратно, слишком аккуратно, и медленно опуская вилку на край тарелки, чтобы не звякать. Секунду медитирую взглядом стакан с водой, решаюсь. — Просто я нервничаю.

— Из-за меня.

Естественно, он легко всё считывает. Даже его фраза не звучит вопросом.

— Прости.

— За что? — интересуется без промедления.

Сама не знаю… Может, за то, что своей придурью не позволяю ему насладиться ужином. Он же очень хотел есть, а я все порчу.

— Дай мне свои руки.

Альберт освобождает ладони и протягивает мне, ожидая, когда я вложу в них свои.

— Не могу, — мотаю головой, — они влажные.

Вот так, призналась.

— Давай.

Ну, правда же, не могу.

И смех, и грех. Кто посмотрит… взрослая же баба… а веду себя по-идиотски.

— Альберт…

Выходит просительно, но уж лучше так, чем…

— Я жду.

Непреклонно. И взгляд глубокий, не позволяющий отказаться.

Компромисс. Скашиваю глаза на салфетницу, ну не об штаны же вытирать. Хотя сейчас я уже и на это готово.

— Эльза.

Эльза, не Эля. Разница бьет по нервам, хотя интонация его голоса не меняется.

Да и черт с тобой. Выдыхаю и вкладываю в его открытые ладони свои.

Сопротивляться? Ему? Нет. Не выходит.

— Умница, — бархатные нотки, как теплый плед, который накидывают на озябшие плечи. И пусть мне до сих пор жарко, невыносимо жарко, на душе становится легче. — А теперь слушай меня.

Гольдман слегка подается вперед, чтобы поставить локти на стол. При этом рук так и не разъединяет. Держит аккуратно, но крепко. Захочу вырваться, не смогу.

— Я знаю, что тебе нравлюсь, — говорит негромко.

Обличительное начало.

Сбегаю от пронзительного взгляда и фокусируюсь на его губах. Красивых мужских губах… от вида которых мир переворачивается с ног на голову.

— А ты нравишься мне. Сильно нравишься, Эля, — произносит новую фразу ровно, без всякого смущения. И вдруг интересуется. — Ты же чувствуешь между нами химию?

Химию…

Какое четкое определение. Лучше и не скажешь.

Прикусываю щеку изнутри и усилием воли заставляю себе сидеть ровно, расслабиться и не ерзать.

Да куда там. Альберт, будто специально, не помогает. Проводит шершавой подушечкой пальца по тыльной стороне ладони, запуская мурашки, и все здравое в голове вмиг отключает.

Живот отзывается сладким спазмом, дыхание срывается.

‒ Чувствую.

Поздно играть в несознанку.

Да и смысл?

— Хорошо. Я рад, что этот момент мы прояснили, — улыбается. — Теперь, что касается твоего волнения.

Опять, словно фокусник, ловит мой взгляд и не отпускает. А я читаю в его глазах то самое выражение: мол, доверься мне, мы во всем разберемся.

И слова точь-в-точь.

— Эля, выскажи все, как есть. Просто начни говорить.

Просто начать говорить?

Сглатываю и осматриваю комнату, не зная, за что зацепиться.

Мы сидим в гостиной за небольшим круглым столом. Накрытым на двоих. Гольдман будто предчувствовал этот разговор, попросил Серафиму организовать нам ужин здесь, а им на растерзание с Томилиным оставил кухню.

И вот Альберт предлагает говорить, как есть… а я не могу. Не могу признаться ему в том, что в моей голове, некогда представлявшей из себя чистую, идеально убранную комнату, случился жуткий кавардак. И мне приходится барахтаться в нем, пытаясь преодолеть беспомощность и постоянную необузданную тягу к нему.

Как я должна об этом говорить?

‒ Я… не могу, — сознаюсь беспомощно.

Альберт смотрит тепло, но так, что четко понимаю: не отступит.

‒ Зато я могу. Знаешь, что с тобой происходит?

Лучше бы он этого не знал. Но разве танк, прущий напролом, остановишь?

‒ Ты меня хочешь. Но при этом боишься… — не успеваю ответить, как он сам продолжает. — Не меня. Нет, Эля. Боишься чего-то другого. Объясни мне, чего? Это из-за тех уродов? Неприятные ассоциации. Или что тебя на самом деле пугает?

Усмехаюсь. Прячу глаза за ресницами и мотаю головой. Предпринимаю новую попытку освободить руки… и на этот раз Альберт отпускает. Точно чувствует, что сейчас так правильно. Так нужно… мне.

Зарываюсь обеими пятернями в волосы, провожу по ним. Тяну за концы.

Играть в открытую… Так разве ж я играю?

Сомнения все еще гложут, но я мысленно пинаю их в сторону.

Может, так оно и правильно? Чтобы не надумывать себе лишнего. А лучше уж вслух, все что корежит, а там…

— Я переехала из родного города в Питер в двадцать три. Как получила диплом, так сразу и рванула, получив приглашение на собеседование, — рассказываю неторопливо. — И все эти годы я строила карьеру. Четко шла по жизни: дом-работа-дом. Скучно? — спрашиваю и тут же отвечаю. — Нет. Мне было нормально. Отношения… знаешь, я их пробовала, да, — киваю, усмехаясь. Пряча за улыбкой всё ненужное, горькое. — Давно, но было дело. И вынесла одно: чувства рождаются быстро, уходят неохотно. Болезненно. Поэтому лучше дом-карьера. Все четко. Все понятно.

— Сухо, скучно, — подсказывает Гольдман.

Но странное дело, меня его слова не задевают.

Есть ли смысл обижаться на правду? Нет. Не вижу.

— Да, именно… и безопасно, — дополняю его, а после перехожу к главному. — А потом случилась эта авария на дороге. Эти укуренные рожи, сумасшедшие взгляды, желание меня сломать. Все это пугает, ты прав, но лишь до той поры, пока тебя нет рядом...

— А когда я есть?

Беру в руки вилку и принимаюсь ее крутить, только бы хоть на что-то направить взгляд. Смотреть на Альберта не могу.

— А когда есть ты… — повторяю хрипло, — меня ломает от сексуального возбуждения. Разум будто в тумане, и напряжение затмевает все остальное, как полупрозрачная штора. Рядом с тобой я не могу ни на чем сосредоточиться, и вынырнуть из этого состояния тоже не могу.

Замолкаю.

Кажется, и так перестаралась с признаниями.

А Гольдман… смотрит, точно сам все прекрасно понимает. А уж его вывод…

— Нарвалась на чувства, от которых так долго бежала?

Стопроцентное попадание в цель. Лучше и не скажешь.

— Именно так.

Кивает. И шарашит вопросом. Одним. За ним вторым.

— И чем же я плох… для твоих чувств? Не устраиваю?

— Шутишь? — взмахиваю руками. Да так резко, что вилка лишь чудом не улетает через всю комнату.

— Нет.

Действительно не шутит. Во взгляде внимание. И даже где-то глубоко-глубоко мелькает напряжение.

— Альберт, я — не твой круг, — разжевываю очевидное. — И родилась давно, чтобы понимать избитую фразу: деньги к деньгам. У тебя вертолеты, этот дом, Деревня, еще много всего. А у меня ипотека и машина, которую ты же мне и чинил.

— Я б тебе ее вообще заменил, потому что она небезопасная! — выдает он совершенно не то, чего ожидаю.

— В смысле?

Туплю, хмуря брови.

— Неважно, — отмахивается.

— Ну да, — киваю.

Может, действительно неважно?

А затем заканчиваю мысль, раз уж так настаивал.

— Я знаю, что у нас ничего не получится. Так зачем начинать? Зачем травить душу? Чтобы потом страдать еще больше?

Когда я прорасту в тебя корнями.

Не говорю вслух. Не за чем. И так уже наболтала с лихвой.

— А если я докажу тебе обратное? — вдруг интересуется он. — Если ты не заметила, я тоже мальчик взрослый, а значит, умею принимать решения и отвечать за последствия.

— Не сомневаюсь.

Такой взрослый мальчик, что в голове одни пошлости роятся, когда он рядом находится.

Альберт усмехается, но как-то ласково что ли…

— Рад, что не сомневаешься, — подкалывает, скользя пальцами по небритой щеке и заставляя виснуть на этом жесте, словно кошку. — Не хотел до Нового года говорить про дела… но раз уж так складываются обстоятельства… Эля, мне понадобится твоя помощь.

Смысл фразы улавливаю не сразу, а когда, сморгнув наваждение, еще раз прокручиваю её в голове…

— Конечно, я тебе помогу, — киваю без промедлений.

Ему? Да всегда.

Сколько попросит.

— Поможешь, даже не уточняя, в чем это будет заключаться?

Щурит хитрые глаза.

Не верит?

— Да, — повторяю еще раз и таю под негромкий смех, проходящий пуховкой вдоль позвоночника. — Ладно, говори, чем могу?

— Мне потребуются аудиторские проверки в паре фирм. Справишься?

Удивительный мужчина. Еще минуту назад говорил про чувства, миг, и переключился на рабочие моменты. Неудивительно, что он шикарен.

Уметь так виртуозно лавировать между темами — дорогого стоит.

— Почему я? — спрашиваю тем не менее.

— Потому что я тебе доверяю. И да, я видел твое аудиторское заключение по «Блоку», — делает акцент на слове «твое». — Всё четко, грамотно, логично, без притянутых за уши идей. Мне нужен подобный формат.

— Спасибо.

Похвала за работу, от которой фактически меня отстранили, всё замяв?

Неожиданно и очень-очень приятно.

— Не за что, Эля. Но это еще не все. Второй момент — всё то время, что ты будешь помогать мне разгребать, как я предчувствую, хорошо заштукатуренные махинации внутри фирм, будешь жить со мной.

— С… тобой? Где?

— В моем доме в Питере.

— З-зачем? — без заикания вымолвить короткое слово не удается. — У меня же своя квартира есть.

Смотрит в глаза долго, глубоко, серьезно.

— В целях безопасности, раз. Ну а два, чтобы я доказал тебе одну простую истину, Эля. «Мы», такие жутко разные… богач с вертолетами и красивая девочка с ипотекой, — передразнивает меня, не скрывая ехидства, — тоже имеем право быть.

Краснею. Бледнею. Потею.

— Альберт…

Качает головой, заставляя молчать.

— Пожалуйста. Доверяй мне.

Просьба. Невероятно проникновенная.

Доверяй… смогу ли…

— А если не получится? — спрашиваю, хотя уже сама понимаю, что не откажу.

Ему — нет.

— А если не получится, — повторяет Гольдман вслед за мной, а затем хитро подмигивает, — то у тебя хотя бы не будет претензий на свой счет. Что когда-то могла рискнуть быть со мной, но побоялась.

И с чего вдруг эта фраза звучит как вызов?

Может, с того, что им и является?

Альберт — охрененный мужик. Это я признала давно. Теперь я вижу перед собой хитрого стратега и отменного манипулятора. Того, кто уже видит и понимает, что получил то, что хотел, что победил.

— Ну ты и… доминант, — выдаю возмущенно.

А он улыбается. Улыбается широко и довольно.

‒ Совсем чуть-чуть, — говорит очень примирительно.

‒ И невыносим, — добавляю, чувствуя клокочущее возмущение.

‒ Думаешь?

Сверкает дьявольскими звездочками в почти черных глазах.

— Именно.

— Но тебе же нравится, какой я.

Припечатывает правдой.

Киваю.

Да, Альберт — доминант. Но не тот, кто принуждает и ломает волю. А тот, кто одним лишь взглядом заставляет идти ему навстречу. Делать что-то самой для него и ради него.

— Х-хорошо. Я согласна.

Встречаюсь с ласковыми глазами, в которых буквально сквозит фраза: «Моя хорошая девочка», и тянусь за вилкой. Руки больше не дрожат.

Можно ужинать.