* Эльза *

Устав переминаться у окна, подхожу к кровати и сажусь. В мягком свете ночника осматриваюсь.

В комнате красиво, уютно. Сама бы лучше не придумала.

Перевожу взгляд на разворошенную постель. Касаюсь пальцами одеяла. Подушки. Всё мягкое. Удобное.

Нос улавливает тонкий аромат морозной свежести. Улыбаюсь. Дома такую же отдушку использую. С «холодком», без резких ноток. Идеальная.

Боже, как же здорово, что я вновь могу улавливать запахи. Не так хорошо, как раньше… но ведь и лечение пока продолжается.

Теперь бы слух до конца восстановился… Временные провалы с плещущимся в голове морем беспокоят. Надеюсь, завтра Иван Степанович что-нибудь порекомендует.

Вариант «слышу — не слышу» меня пугает. А ну как кто-то за время моего «не слышу» сзади подойдет и…

Стоп!

Не время перед сном себя накручивать и раскисать. Иначе непременно накликаю кошмары. Хотя их и кликать не надо. Ходят, как по расписанию. Каждую ночь.

Активирую экран мобильного. Третий час. Может, спать?

А смысл? Только дальше буду ерзать да постельное сбивать.

Сна ни в одном глазу.

Что тогда?

А если кофе выпить? Это других он бодрит. А меня успокаивает.

Да, однозначно… хочу.

Киваю мыслям, но подниматься не спешу.

Идея-то хорошая… и в собственной квартире я бы даже не стала раздумывать. Встала и пошла готовить, раз захотела. Но тут чужая территория. Бродить привидением как-то… не комильфо.

Вдруг шумом кому-нибудь помешаю?

Хотя, кому? В доме только Альберт. Но он в своей спальне, на втором этаже, куда час назад поднялся. Тихонько, но я услышала. Сейчас, уверена, уже спит.

А больше никого. Внизу так точно. Значит, вряд ли кого-нибудь напрягу своей персоной, если прошмыгну по коридору мышкой.

Провожу пятерней по растрепавшимся волосам. Не помешало бы косу заплести. Но лень. Все мысли занимает предстоящая вылазка. Поэтому убираю мешающие пряди с лица, заправляю их за уши и, тяжело вздохнув, поднимаюсь.

Пару мгновений медитирую на закрытую, но незапертую дверь, тянусь к ручке и плавно ее поворачиваю.

«Я не делаю ничего предосудительного», — подбадриваю себя мысленно и переступаю порог спальни.

Делаю шаг, другой. Прислушиваюсь и с радостью убеждаюсь, что полы не скрипят, ступени лестницы тоже. Ох, спасибо рукастым мастерам и качественным материалам. И Серафиме, конечно, за подаренные теплые носочки. Именно в них я и иду, чтобы не топать обувью.

Вниз спускаюсь аккуратно и тихо.

На кухне радостно выдыхаю. Благодаря подсветке под шкафами, не темно, потому не приходится собирать углы. Хотя на такой большой площади подобное было бы сложновато… но я могу. Да.

Оглядываюсь кругом. Сейчас, когда никто за мной не наблюдает, позволяю себе вдоволь полюбоваться. Эта кухня — мечта любой домохозяйки. Комфортно, продуманно до мелочей, учтено всё, что возможно и невозможно.

Шик.

А уж сколько разных баночек с мелочами, приправами, специями и прочими соусами хранится в шкафах. Только кофе в зернах шесть разных пакетов стоит. А уж растворимого — еще больше.

М-м-мм. Завидую Серафиме белой завистью. Это же невероятно круто — иметь подобный арсенал под рукой.

Говорю, как женщина, обожающая готовить и лелеющая надежду, что однажды тоже будет жить в большом доме с очень комфортной и тщательно спланированной кухней.

Грустная улыбка касается губ. Мечтать не вредно… вот только к концу третьего десятка пора бы с мечтами быть осторожнее. И думать о том, что более реально.

Большой дом мне никак не светит. А вот ипотека в ближайшие пять лет точно. И это в лучшем случае, если с работой все будет в порядке, и я продолжу гасить кредит, опережая график. Иначе десятилетие — моё всё.

Кофе делаю быстро. Не забывая периодически оглядываться и прислушиваться. Но когда ароматный напиток оказывается в загребущих руках…

Подношу чашку к носу, прикрываю глаза, втягиваю горьковато-терпкий аромат.

М-м-мм, божественно.

Почти мурчу от наслаждения, делая первый глоток, и хвалю себя за смелость. Не зря рискнула и спустилась. Оно того стоило.

Вот только бы еще что-нибудь сладкое и вредное… хоть на один зубок.

Скольжу взглядом по шкафчикам, припоминая, откуда Серафима доставала коробку с конфетами. Определяюсь, открываю.

Ага, угадала. Загвоздка остается в одном. Дотянуться.

В этом доме даже помощница Гольдмана по хозяйству обгоняет меня в росте почти на полголовы. Поэтому у нее проблем с высотой полок не возникает. А у меня — да.

И стоит бы отказаться от идеи. Но куда там. Душа, получившая заряд радости от напитка, требует продолжения кайфа.

Отставляю чашу на столешницу. Подхожу к мебели вплотную, поднимаюсь на носочки, тянусь… средний и указательный пальцы дотягиваются и задевают краешек коробки, но та вместо того чтобы придвинуться ко мне, отъезжает вглубь.

— Вредина какая, — шиплю в сердцах. Отталкиваюсь одной ногой, чтобы встать на подушечку большого пальца другой, и пробую дотянуться еще раз. — Ну иди же сюда…

Цепляю ноготком.

— Давай помогу.

Как не взвизгиваю и не шарахаюсь в сторону — вопрос.

Горячее крупное тело прижимается к моей спине. Одна рука обвивает талию, будто защищает от столкновения живота с острым углом столешницы, другая легко дотягивается до злополучных конфет и достает их… просто и непринужденно.

— Держи, — горячее дыхание касается макушки, спускается на шею мурашками.

Твою ж…

— Альберт, — сиплю, чувствуя дрожь по всему телу.

Какие к дьяволу конфеты, когда к моей попе прижимаются упругие бедра мужчины, к спине его твердый живот и грудь, а к пояснице то самое, что находится посередине. Так плотно прижимается, что я заставляю себя не дурить и не фантазировать на счет размера.

По ощущениям… там много. Очень много и очень твердо.

Фух, мурашки по коже и дрожь — уже фигня, у меня ноги подкашиваются. Во рту пересыхает.

Какой, к бесу, кофе? Кажется, я не пила жидкости уже неделю.

— Эй, Эля, маленькая, всё в порядке?

Широкая ладонь соскальзывает с талии на живот, слегка поглаживает, а затем тянет на себя, заставляя обернуться.

Не сопротивляюсь. И даже поддаюсь молчаливой просьбе поднять голову, когда согнутые пальцы поддевают подбородок.

— Напугал? — бархатный негромкий голос ласкает сознание, в то время как руки Альберта смыкаются на спине, а большие пальцы обеих ладоней, вдавливаясь в поясницу, принимаются рисовать замысловатые узоры.

— Напугал, — соглашаюсь, проваливаясь в глубину завораживающе черных глаз, и будто под гипнозом киваю, когда слышу.

— Наверное, мне надо извиниться?

— Н-надо…

Понимаю, что произношу последнее слово вслух… но всего на долю секунды. А дальше — полная контузия головного мозга.

Я не успеваю ни выставить руки вперёд, ни пикнуть. Альберт страстным штормом обрушивается на мои губы.

Накрывает ладонью мою щеку, убирая пряди волос. Давит собой, целуя всё настойчивее. Мой рот плавится от ласки этого мужчины.

Огоньки в венах вспыхивают от такой близости. Он целует напористо, пылко, а я…

Позволяю ему это. И отвечаю, проваливаясь в ощущения с головой. Задыхаюсь и надеюсь, что он поделится со мной своим кислородом.

Судорожно скольжу пальцами по его груди, цепляюсь за футболку, и ощущаю, как бугрятся его мышцы, как его жар перетекает ко мне через те участки кожи, которыми мы соприкасаемся.

Отталкивать?

Нет, не хочу. Зачем? Я сама тяну его к себе ближе. Жадно и неистово.

И хватаю ртом воздух, когда Альберт на секунду всё же отстраняется, но лишь для того, чтобы прижаться жадным ртом к моей шее.

— Черт! Эля, ну что ты творишь, девочка?! — хриплый шепот, как и его руки, которые не отпускают, а удерживают меня рядом, заставляют захлебнуться эмоциями, чувствами, ощущениями.

Гольдман царапает нежную кожу шеи бородой, опаляет жаром дыхания и следом успокаивает, поглаживая языком.

Мамочки. Теряюсь, не понимая, где есть суровая реальность, а где всего лишь сладкий сон. Все грани размываются, стираются.

Мой мозг коротит настолько, что я сама подаюсь ближе и потираюсь о большое и твердое тело, а в следующую минуту, испугавшись, дергаюсь, желая умчаться на край света.

— Нет! Не пущу! — рокочет Альберт.

Подхватывает меня и, как пушинку вскинув вверх, усаживает на столешницу. Надавливает на колени, раздвигая их в стороны. И без промедления обустраивается между ног, притягивая к себе.

Я впечатываюсь, врезаюсь в его тело. Лишь мимолетно отмечаю, что пижамные штаны спасают от неприличия. Была бы в юбке, та давно бы собралась на поясе, демонстрируя мое нижнее белье.

Впрочем, никакая одежда не мешает ощутить его возбуждение.

На этом связные мысли вновь отступают. Терпкий мускусный одеколон обволакивает. Сильный, дурманящий, он грузом давит на грудь, не позволяя отстраниться.

Наклоняюсь к Альберту ближе, опираюсь ладонями на твердую грудь и жадно втягиваю его аромат. Вдох, и словно в какую-то токсикоманку превращаюсь. Меня ведет от его запаха.

— Моя горячая девочка, — хмыкает он одобрительно, подушечками больших пальцев поглаживая мои бёдра.

Судорожно сглатываю. Даже сквозь дикий гул в ушах слышу грохот мужского сердца. Пронзительный взгляд его затянутых поволокой глаз плавит меня, а кровь заставляет дико и безумно мчаться по венам.

— Твоя? — шепчу тихо, позабыв обо всем.

Кожа покрывается предательскими мурашками. Всё внутри стягивает от напряжения.

Альберт подается вперед, смотрит не моргая, нависает. Он так близко, что ворует мое дыхание, а я нагло ворую его.

— Да, Эля.

Распахиваю губы, делаю судорожный вдох, зная, что произойдёт в следующую секунду.

Хлопок двери оказывается ушатом холодной воды, опрокинутой на голову и мгновенно отрезвляющей.

— Оо-ого, привет, ребята! — хмыкает Томилин, вырисовываясь в дверях кухни, принося с собой морозный запах зимы и смущение. — А вы чего тут? Неужели меня ждете?