* Эльза *

У меня скоро лицо ожогами покроется, настолько сильно пылает кожа.

А что я для этого делаю?

Ничего.

Всего лишь стою у окна в своей спальне и смотрю на небо. Два часа ночи. Я не сплю. Я гляжу на звезды. Гляжу… но не вижу.

Более волнующие картинки будоражат сознание. Перед мысленным взором то и дело вспыхивают кадры из недавнего прошлого. Из того, что происходило несколькими часами ранее в гостиной и в кухне… и я краснею, краснею, краснею.

Как там в «Семнадцати мгновениях весны»?

Еще никогда Штирлиц не был так близко к провалу…

Ага. Вот и я, находясь наедине с Гольдманом, ощущала себя похоже. Просчитывала не то что каждый шаг, каждый взгляд, каждый жест, каждый вздох, чтобы не показать своей от него зависимости.

Своей в нем потребности.

Своей к нему тяги.

Всего за неделю незнакомец превратился в мужчину, который стал мне чертовски важен и дорог. Его забота ценна, его мнение первостепенно, его присутствие желанно, его одобрение весомо, его улыбка драгоценна.

Сама не заметила, как настроила на него все свои радары. Начала ориентироваться в своих эмоциях, опираясь на его эмоции.

Синхронизировалась.

А какое иначе дать определение, если стоит ему улыбнуться, улыбаюсь и я? Если он говорит, что в доме безопасно, и я всячески гоню от себя страхи? Если просит расслабиться — и я расслабляюсь?

И в этой своей потребности быть такой, как он хочет, я не ломаю себя. Я заново перерождаюсь.

Я вижу смысл. Смысл жить дальше, а не загибаться в агонии и самокопании.

Не представляю, что было бы, останься в этот период одна. Ведь я практически сдалась. Столь долго преодолевавший невзгоды и тяготы жизни оловянный солдатик почти сломался. Почти.

Альберт протянул руку помощи. Окружил теплом и заботой.

Вдохнул в меня силы. Стал моим аккумулятором.

Тем, кто меня толкает просыпаться, жить, радоваться, чуть-чуть мечтать.

— Альберт… — произношу на грани слышимости, — Аль-берт…

Имя обжигает губы. И я их облизываю. А затем подаюсь ближе к стеклу, выдыхаю на него теплый воздух… и в запотевшем пятнышке рисую сердечко.

Маленькое. Неказистое, как я сама.

Господи, мне двадцать семь. Я давно не наивная девчонка. Взрослая самостоятельная тетка. Но разве это причина не мечтать? Причина не верить в сказку? В сказку, где я могу нравиться такому сильному, смелому и бесконечно заботливому человеку, как Гольдман.

Можно ли влюбиться за неделю?

А за пять дней?

А за три?

А разве есть норма? Утвержденные кем-то свыше стандарты?

Нет.

Каждый судит в меру своей испорченности… или в меру своего здравомыслия. Как говорится, кому что ближе.

Я руководствуюсь мерой своей сумасшедшинки.

Хмыкаю и мотаю головой.

Иногда мне кажется, что я не выжила в том лесу… не нашла дороги обратно… заплутала и погибла… или так и замерзла у того дерева, рядом с которым уснула… а бабушка приходила не чтобы меня разбудить, а чтобы позвать с собой… на небо…

Но потом Альберт касается меня, протягивает свою теплую руку, дарит светлую улыбку, обнимает, притягивая к себе под бок, когда я в очередной раз нарушаю тишину спящего дома воплями ужаса, разрывающего душу в клочья…

И я дышу. Осознаю, что живу. Живу по-настоящему. Я чувствую, как никогда прежде. С ним всё по-другому.

Так разве могла я в него не влюбиться? В того, кто сделал для меня столь много. Кто заменил собой всё важное, что было в жизни до него. Кто дал почувствовать собственную значимость и особенность.

— Аль-берт…

Смотрю, как постепенно истаивает теплый след моего дыхания на холодном стекле, а сердечко становится еле заметным, и усмехаюсь, прикрывая глаза.

Вспоминается вечер в гостиной и то, как Гольдман делал мне укол в ягодицу.

Это было жутко… жутко неловко. Это было жарко… жарко до вспотевших подмышек. Это было стыдно. Ведь он сказал мне оголиться и лечь.

Я выполнила.

Сказал не напрягать попу.

Закусила губу до жгучей боли, но сделала. Ослушаться? Нет… не его.

А он… он еще и коснулся, чтобы убедиться в моей готовности, и только после применил спиртовую салфетку.

Почувствовала ли я иголку, вошедшую под кожу? Нет.

Я ощутила лишь чуть шероховатые подушечки его пальцев, заботливо поглаживающие тело. Уловила улыбку в голосе, хрипло порадовавшем, что «уже всё!». И взвилась стрелой, когда ягодицу опалило жаром его дыхания, а через секунду теплые губы звонко чмокнули в то самое место.

В то самое. Место. Его. Губы.

Думала сгорю со стыда. Так щеки полыхали.

Но это было только начало. Эмоциональные качели сегодняшнего вечера лишь набирали обороты. Постепенно. Порой замедляясь и спадая до нуля, а потом вновь устремляясь вверх.

Так, пока пили кофе, Альберт рассказал, что к Серафиме сюрпризом нагрянули дети, решившие отмечать новый год не у себя в Пскове, а в Казани у друзей. Вот и заскочили к матери по пути. На сутки, чтобы подарки подарить да внуков показать.

— А Влад?

Честно, поинтересовалась по случаю. Просто все вдруг скопом пропали. Не то чтобы я возражала, но все же чуть-чуть стало любопытно. Обычно в доме всегда многолюдно. А тут только мы… и тишина.

— У него дела.

— Я думала, ты — его дела.

— Так и есть. Он именно ими и занимается. Контролирует… кое-чье возвращение в лоно семьи… или не возвращение. Как пойдет.

— Понятно, — протянула, решив не углубляться.

Смутно догадалась, что это связано с теми чудовищами, которые очень желали сломать мне жизнь, а теперь выгребают за свои поступки.

Думала, что на этом тему закроем. Оказалось, нет.

— Хочешь узнать подробнее? — прищурившись, вкрадчиво продолжил разговор Альберт.

— Нет, — в ответе даже не сомневалась. — Не хочу ничего про них знать.

— А про Влада? — вопрос поставил в тупик, а уж продолжение… — Эльза, Томилин тебе нравится?

Даже сейчас, находясь в своей комнате, удивляюсь, с чего вдруг Гольдману вздумалось подобным интересоваться.

Я и Влад?

Глупости.

Он изначально меня пугал, а позже… позже не то чтобы перестал… просто я приняла за истину утверждение Альберта, что его начбез неопасен. Приняла и перестала ломать голову. Заодно и воспринимать его как мужчину.

И тут такой вопрос.

И напряженный взгляд при кажущейся расслабленности фигуры.

Ответила, как чувствовала, что друг из Томилина был бы хороший… и в этом качестве, наверное, мог бы нравиться… но так как с некоторых пор обладатели растительности на лице и члена между ног меня напрягают, и серьезно… спешить с какими-то выводами я не могу.

Прислоняюсь горячим лбом к холодному стеклу, прикрываю глаза и припоминаю лицо Альберта в тот момент.

Он улыбался. Смотрел на меня и улыбался. А у меня в экстренном порядке развивалась тахикардия. И ладошки потели. И еще много всего всякого происходило. Потому и сорвалась на кухню, решила что-нибудь приготовить.

«Что-нибудь» вылилось в гренки из ржаного хлеба, залитые яйцом. Посыпанные солью, сыром и чесноком.

Вот такая прелесть. Вкусная и ароматная. Даже Гольдман на «запах» пришел. А потом попросил дать попробовать.

И я угощала его… кормя из собственных рук… испытывая ни с чем несравнимое удовольствие быть к нему близко… касаться… смеяться над шутками по поводу чеснока… просто дышать одним воздухом… и время от времени зависать, проваливаясь в темный взгляд насыщенно карих глаз.

Не знаю, чем бы всё закончилось… или не закончилось, но Альберту позвонили. И, судя по вмиг изменившемуся лицу, это оказалось чем-то важным. Извинившись, он ушел к себе в кабинет, а я, подумав, сбежала к себе.

Побоялась дождаться и… наделать глупостей.

Наверное, поступила правильно, только почему-то до сих пор не могу уснуть. Маюсь в четырех стенах, не находя места, и все думаю, думаю, думаю…