* Альберт *

— Держи, — протягиваю Эльзе чашку, возвращаясь с кухни.

Принимает, обхватывая обеими ладонями.

А я в очередной раз поражаюсь, какая у нее маленькая рука в сравнении с моей. Миниатюрная. Пальчики тонкие, длинные. Про такие говорят: музыкальные.

И ногти мне нравятся. Не длиннющие острые когти с агрессивно-яркой расцветкой и налепленными стразами, а аккуратные овальные пластины, нежно-розовые. Очень женственные.

Впрочем, снегурка и сама вся женственная. Невысокая, но округлая везде, где нужно.

Еще в первый день заметил, пока на руках держал и к себе прижимал. А уж за то время, что мы провели вместе в ее спальне, убедился в этом многократно.

Ладненькая, как куколка. И будто под меня сделанная.

И ведь даже не пробовал её еще, а уже отчетливо понимаю, что вместе нам будет ох. енно. До звезд.

Будет. Без вариантов.

Вот дам малеха ей оклематься и прийти в себя и начну завоевывать. Быстро — медленно, не суть.

Она будет моей.

Потому что уже моя.

С первого взгляда, как наши глаза встретились на ночной дороге посреди леса. Вот так вот.

Она. Моя.

Я. Ее. Себе. Присвоил.

В единоличное пользование.

И хрен кому отдам.

— Что это? — интересуется Эля, заглядывая в чашку и принюхиваясь. — Горячий шоколад?

— Верно. Самое то, чтобы согреться. А ты замерзла, — не спрашиваю. Констатирую. Для меня все ее эмоции как на ладони. Лицо такое живое, что всё, что думает, видно невооруженным глазом. — Пей, Эля. Он не горячий. Я остудил.

— Спасибо, — улыбается, стреляя ореховым взглядом из-под черных ресниц, доверчиво пригубляет. Делает за первым глотком второй, смакует, катая на языке, потом третий. — М-м-ммм, как вкусно.

Урчит, а у меня вдоль хребтины мурашки табуном несутся и резко вниз ухают. Жар прокатывается по телу и устремляется к тому органу, который временно находится на сухом пайке.

Да, дружок, терпи.

Сглатываю голодную слюну, жадно наблюдая, как розовый юркий язычок на секунду выныривает из манящей глубины пухлого рта и облизывает верхнюю губу.

Мля… порно на пустом месте.

А меня втыкает.

Охренеть. А ведь за все тридцать семь лет еще никогда не сносило крышу от любви. Я испытывал симпатию, увлекался. Порой накрывало жаждой присвоения и обладания. Но каждый раз я четко контролировал себя, свои потребности и потребности партнёрши.

Никто и ничто не отвлекало всерьез от главной цели — бизнеса.

Нет, про любовь я периодически думал. Особенно в те моменты, когда в очередной раз слышал пресловутые три слова. Ну, или четыре, если к ним прибавлялось моё имя.

«Я люблю тебя, Альберт».

Почти каждая любовница их произносила.

Кто-то из девочек признавался, желая по полной отработать гонорар и набрать очков для новой встречи, кто-то лелеял мечты заполучить меня в мужья, а попутно и мой безразмерный кошелек на все свои «хочу». Были и те, кто честно верил в то, что говорил.

И все они искренне надеялись, что услышат ответную откровенность.

А я искренне недоумевал, с какого фига голый секс и похоть они одевают в красивые одежки? Делать признания я не собирался. Ни себе, ни кому-либо еще.

Да и зачем, если каждый раз все определялось деньгами? И изначально оговаривалось?

А теперь каждый день как по минному полю. Потому что я, черт возьми, готов к признаниям, но снегурка явно нет.

Боится еще маленькая. Слава богу, не меня. Прошлое, ссука, ее держит. Вот и ходит моя девочка по дому, оглядывается.

И ведь несколько раз повторял, что чужих нет. Не может она иначе. Ну, ничего, сегодня опездолы получат своё. А время залечит ее раны. Я тоже постараюсь.

— Как тебе ёлка, Эль, годится? — интересуюсь, замечая, что снегурка опустошила чашку и теперь просто вертит ее в руках.

— Да, красивая. И запах такой волшебный, — жмурится, склоняя голову к плечу. — Сразу в сказку верить хочется. В деда Мороза. В чудо.

— Знаешь, — хмыкаю, опускаясь на подлокотник дивана, — а я уже верю.

— Во что?

Распахивает свои невозможные глаза и подается вперед.

— В существование снегурочки. Когда тебя впервые увидел, сразу в мыслях так назвал.

— Правда?

— Правда.

— А я тебя волшебником, — признается тихо.

— Добрым или злым? — подшучиваю.

Тащусь от того, как розовеют ее щеки. Вот и сейчас сидит в кресле, ножки поджала, свитер на пальчики натянула, обняла себя.

Не замерзла, нет. Просто вот такая она, как котенок. Свернулась в клубочек и урчит тихонько, действуя на меня как успокоительное и возбудительное одновременно.

— Добрым, конечно.

— Почему?

— Ты злых монстров, которые меня обижали, прогонял… с первого дня… точнее, ночи. И сейчас прогоняешь. Спасибо, тебе.

«Спасибо, тебе» — это совершенно не «Я люблю тебя, Альберт».

Совершенно.

Но сердце в груди ускоряется и по венам тепло вместе с эндорфинами запускает.

Киваю и протягиваю ей руку ладонью вверх.

— Пойдем, займемся украшением твоей елки.

— Моей? — транслирует удивление напополам с радостью.

Но сама не мешкает, опускает ноги на пол и, освободив от свитера пальчики, ко мне тянет. Помощь принимает без вопросов, не отгораживаясь и не упираясь в самостоятельность.

— Конечно, твоей. Ты ж у нас снегурка.

Не спорит. Улыбается. И коробки с шарами и прочей новогодней лабудой, которых Семен пять штук приволок, с таким возбуждением и восторгом распаковывает, будто там несметные сокровища лежат. Не меньше.

И ведь не притворяется. Ей реально это по кайфу. А мне хорошо, потому что хорошо ей.

Вот так и поверишь в чудеса под новый год.

— Ты будешь мне помогать? — оборачивается Эля, запрокидывая голову вверх.

— А ты хочешь?

Приподнимаю бровь.

Снова краснеет, но кивает уверенно.

— Хочу. Одна вряд ли справлюсь.

— Тогда помогу.

— И я готов поучаствовать. Только говорите, что и как, — вклинивается в разговор Влад, входя в гостиную.

Оборачиваюсь к нему, взглядом уточняя, как дела. Получаю еле заметный кивок и смотрю на часы, засекая время.

Отлично. Отсчет пошел. Скоро расписанные под хохлому утырки получат свободу. Главное, чтобы не захлебнулись на радостях.

Следующий час работаем в шесть рук. Слаженно, порой даже веселясь.

А я нахожу в характере Эли новые черты. Она не любит «тяп-ляп» и «так сойдет». Перфекционистка, оказывается. И неплохой руководитель. По крайней мере нас с Томилиным живо организовывает, давая задачи, с которыми сама бы имела сложности.

И эти черты мне в ней нравятся. Не чокнутая феминистка, рвущаяся в бой, а реально оценивающая свои возможности девушка.

— Устала? Может, отдохнешь? — интересуюсь у снегурки, когда Влад с третьей попытки умудряется надеть звезду на макушку ровно.

— А можно я здесь? — уточняет робко, кивая в сторону дивана. — Не хочу быть одна в комнате. Там уютно, но не празднично. А здесь можно верхний свет потушить и оставить только иллюминацию… если ты не против.

— Не против, конечно, — соглашаюсь, завороженный ее мягким голосом и блеском в глазах. — Могу тебе еще и камин разжечь. Надо?

— Надо. Очень-очень надо, — улыбается одобрительно, будто я ее тайное желание озвучил.

Хорошо, в ладоши не хлопает. Иначе точно себя волшебником воображу.

Звездец, от девчонки кроет. Кажется, за год столько не улыбался, сколько сегодня с ней за вечер.

— Тогда накидывай себе подушки, чтобы было удобно, накрывайся пледом, а я все остальное сделаю.

— А коробки? Их надо убрать, — рвется наводить чистоту.

— Мне Влад поможет. Отдыхай.

Слушается. Не спорит. Делает, как сказал. А по пути еще и мандарин из вазы стаскивает.

Усмехаюсь.

Чудо моё, не иначе. Никакая другая не заставила бы не то что елкой заниматься, а просто забивать на бизнес целую неделю.

А Эльзе даже ее красивыми музыкальными пальчиками щелкать не нужно. Достаточно заглянуть своими ореховыми глазками в мои и улыбнуться, чтобы я сам на все добровольно подписался.

Пока занимаюсь камином, замечаю, что снегурка задремала. Поправляю на ней слегка съехавший плед и киваю Владу в сторону выхода. Уходим, аккуратно притворяя за собой двери.

— Ну что, пора? — уточняет Томилин, когда заходим в кабинет.

— Да, — соглашаюсь, бросая взгляд на часы.

Сажусь в любимое кресло и выкладываю перед собой телефон. Прошу друга разлить по бокалам коньяк и набираю один из номеров в записной книжке.

— Алло, Альберт Янович, рад слышать! Добрый вечер! — приветствует меня бодрый голос на том конце провода спустя пару гудков.

— Не уверен, что добрый… для тебя, Андрей Николаевич, — произношу вкрадчиво, пропуская приветствие.

Ловлю заминку собеседника и с предвкушением охотничьей собаки, взявшей след, ожидаю следующего шага дичи.

— Э-э-э… простите, Альберт Янович… я не совсем понимаю, — бодрости в голосе Игошина заметно убавляется.

Правильно. Нехер радоваться, когда уже пора лыжи обувать и в путь собираться.

— Верю, Андрей Николаевич… верю, что не понимаешь. Поэтому и звоню предупредить… по старой дружбе, так сказать… иначе бы не стал.

— Что-то случилось?

Хм… молодец… соображает.

— Точно, — принимаю из рук Томилина бокал с коньяком, делаю глоток, катаю пару мгновений на языке, проглатываю и продолжаю. — Случилась твоя дочь… Вероника.

— Не понимаю…

— Ты повторяешься, — произношу уже жестче, взглядом отслеживая, как Влад отходит к окну, достает сигарету и прикуривает.

— Тогда буду просто слушать? — не скрывает вопросительных ноток Игошин.

— Правильное решение, — хвалю. Делаю очередной глоток янтарного напитка и перехожу к делу. — Я слышал, ты, Андрей Николаевич, со своей бывшей женой сошелся? Так?

— Д-да…

— Ну, тогда тебе точно будет чем заняться в ближайшие часы.

— Я не…

— Цыц! — обрываю надоевшую фразу. — Расклад такой. Твоя еб. нутая дочурка натравила своего младшего братца и его дружков-шавок на близкого мне человека… очень близкого… — добавляю вкрадчиво. — Этот человек пострадал… сильно. А я разозлился. Тоже сильно. Как понимаешь, без ответки не обойтись.

— Альберт Янович… — скулит, — он ж…

Ага, значит, в курсе, что чмошник белобрысый уже неделю, как пропал. Вот и отличненько. Пусть понервничают. Полезно.

Может, мозгов хватит урода перевоспитать… если спасти успеют.

— Жив, Андрюша, ваш Игорёк… пока жив… — приободряю Игошина. — Помят немного, но это ничего. Раз мама с папой в детстве не научили, что девочек обижать нельзя, его мои парни просветили.

— О боже…

— А вот бог тут не причем. Все вопросы к семье и окружению, — припечатываю. — Значит так. Сейчас скину точку, откуда сможете нерадивое чадо забрать. Но сразу предупреждаю: он со своими дружками в лесу гуляет, в районе Бологое. Идет, наверное, домой. Навигатора у них, правда, нет, но следы от протекторов, думаю, в темноте разберут. Ах да, и советую поторопиться. На улице все-таки зима, а они по-летнему одеты.

— В смысле по-летнему?

— Ботинки и трусы оставили. Мы ж не звери.

— Альберт Янович, но это же Тверская область. Четыреста километров. Четыре часа езды, если гнать.

— Ага… я вот тоже думаю, что слишком милосердный. Как думаешь, может, еще пару часов выждать, прежде чем тебе точные координаты скидывать?

— Нет, умоляю, не надо. Пожалуйста.

— Меня умолять не надо, Игошин. Не поможет. И дочку советую не прятать. Ее я тоже достану. Как только в город вернусь.

— Альберт Янович… н-не н-надо…

— Не надо, Андрюша, глупости делать. А теперь пришло время собирать камни.