* Эльза *

— Эля, ты точно себя хорошо чувствуешь?

Улыбаюсь.

— Альберт, ты уже трижды за последний час задавал мне этот вопрос.

— Разве? Не помню.

Разыгрывает удивление. Но очень правдоподобно. Захочешь — не прикопаешься.

Впрочем, я не стремлюсь. Меня всё устраивает.

Нет. Скажу больше. Мне нравится его забота. Нравятся его вопросы. Его внимание рождает внутри тепло. И я хочу, чтобы это продолжалось… и продолжалось.

Бесконечно?

Загадывать страшно. Пожалуй, и не буду.

Мне хорошо уже так, как есть.

— Ага, — киваю, чувствуя внутри себя легкость.

Будто сегодняшней ночью Альберт помог не только преодолеть очередной кошмар, а поделился силами, чтобы двигаться дальше.

… мы будем справляться вместе… я никому не позволю тебя обидеть.

В голове на повторе крутятся обещания, которые он шептал, прижимая меня к себе. Защищая. Оберегая. Охраняя.

Обещания, в которые я верю. Они не пустой звук.

… вместе… не позволю тебя обидеть…

Необыкновенные слова. Наполненные силой и смыслом. Заряжающие энергией. Такие важные и такие нужные.

Восхитительные.

— Подтверждаю, — поддакивает Влад, возвращая меня из грез в настоящее. — Первый раз был что-то типа… — щелкает пальцами. — «Эля, как ты себя чувствуешь? Выспалась?», — это ты спросил в начале завтрака, Берт. А дальше, когда Серафима принесла ей таблетки, ты уточнил: «Их три дня осталось принимать, верно? А слух сегодня как? Лучше? Голова не болит?», — Томилин очень похоже копирует интонации Гольдмана. Затем становится самим собой. — Так что да, дружище, сейчас был точно третий раз.

— Ой, всё, — отмахивается хозяин дома, закатывая глаза. — Я просто уточнял, чтобы знать, что говорить Шацу. Он же собирался приехать и провести плановый осмотр.

— Да-да-да, мы так и подумали. И я. И Эля, — серьезно кивает начбез, после чего ехидно добавляет. — Только странно, почему у нашего очень ответственного доктора каждый раз глаз дергается, когда он твой номер телефона видит?

— Не преувеличивай.

— Да я еще преуменьшаю.

Перевожу взгляд с одного мужчины на другого. Интересно, они всегда такие энергичные? Или тоже хорошее настроение поймали, как и я?

— Наверное, потому что я люблю, чтобы работу, которую доверяю, исполняли на все сто процентов… прикладывая максимум усилий, — оставляет за собой последнее слово Альберт, — а не лепили на отъе… тяп-ляп, — исправляется в последний момент, заметив мой взгляд.

После чего поворачивается к Томилину и прищуривается.

— Всё-всё, понял. Я сдаюсь, — вскидывает тот руки вверх.

Прикрываю рот ладошкой и, не сдерживаясь, смеюсь.

Великовозрастные мальчишки, ей-богу. Пусть и выглядят до ужаса серьезными дядьками в строгих костюмах.

Правда, оба сейчас в повседневной одежде. В джинсах и тонких пуловерах. Но от этого ни один из них не теряет своей брутальности. Такие же внушительные и сильные, какими их помню в… тот день.

А уж взгляды порой какие жуткие кидают… какими грозными голосами с невидимыми собеседниками общаются — да проще под землю провалиться и там начать обживаться, чем им под горячую руку лезть.

— Альберт, я хорошо себя чувствую. Точно лучше, чем вчера, — отвечаю на вопрос, с которого началась беседа.

Мы вновь втроем сидим в кабинете. Но в этот раз перед каждым стоит чашка ароматного кофе. И, о чудо, я даже немного, самую малость, улавливаю его горьковатый запах.

Обхватываю обеими ладонями тонкие стенки фарфора, подношу к губам и делаю небольшой глоток. Жаль, весь спектр вкусов ощутить пока не получается, но и не «вату жую», что уже хорошо.

— Ладно, — соглашается мужчина, наклоняясь вперед и пододвигая ближе ко мне корзинку с булочками и вазочку с конфетами.

А я-то думала, кто сладкоежка? Оказывается, Берт просил Серафиму принести это для меня. Так мило.

Благодарю его улыбкой, тянусь за шоколадным батончиком и всё же уточняю:

— О чем вы хотели поговорить?

— Всё о том же, — кивает Гольдман в сторону окна, где и сегодня я замечаю жуткую машину.

Замечаю, но почему-то прежнего неконтролируемого страха уже не испытываю.

Неприятие. Отвращение. Гнев. Да.

Жуткий вымораживающий ужас, отключающий мозг, — нет.

… мы будем справляться вместе… я никому не позволю тебя обидеть.

Сглатываю кофейную горечь и посылаю мысленное спасибо Альберту.

Его слова, как подорожник, который, прикладываясь к ране… ее залечивает. Помогает не забыть, но пережить.

Сегодня я могу себя контролировать.

Уже могу.

— Эля, ты будешь писать на них заявление?

Вопрос удивляет. Но не скажу, что я об этом не размышляла, когда валялась в кровати трупиком, когда, ощущая свою полную беспомощность и слабость, по стеночке еле доползала до туалета.

Размышляла. И много.

Очень.

Чего только не было в моей голове. Я строила гневные отповеди и мысленно высказывала отморозкам все, что о них думаю, что наболело, накипело и рвется наружу. Я дралась, выцарапывала им глаза и пиналась. Я плевала в их мерзкие лица и называла ничтожествами. Я сажала их в тюрьму и отказывала родным, умоляющим меня дать им второй шанс.

Я была безжалостна и тверда, как гранит.

— Нет, Альберт. Не буду.

Мужчины переглядываются.

— Тогда что? — становясь серьезным, интересуется Томилин. — Неужели отпустишь?

Короткий взгляд на Гольдмана и вновь все внимание мне.

Интересно, как отреагируют? Будут в шоке или… поддержат?

— Бабуля всегда говорила: долг платежом красен, — произношу медленно и, не таясь, улыбаюсь.

Соображают быстро.

— Уверена?

Альберт совершенно не выглядит удивленным.

Удовлетворенным, да. Довольным, да.

Ловит мой взгляд и удерживает.

— Переживаете за мою совесть? — вместо ответа задаю свой вопрос.

Все-таки мнение неординарных людей мне интересно.

— А вдруг? — решает подколоть Томилин, но уже через секунду отмахивается. — Ой, нет, вы с Бертом точно — два сапога пара, оба левые. И чего я удивлялся?

Не совсем понимаю, к чему он это говорит, зато Гольдман явно в курсе.

Вижу, как в его глазах вспыхивают предвкушающие искры, а на губах растекается довольная улыбка.

Затем он уточняет:

— Эля, ты не против, если долги мы начнем раздавать уже сегодня?