Доктор Варр приехал в Роуэн до полудня.

К его приезду временную печать хозяйки уже сняли.

Нотариальный мастер явился сразу после завтрака. Я ожидала долгой и неприятной процедуры, но все закончилось минут за десять. Он приложил к моему запястью небольшую медную пластину, замкнул на ней серебряную линию и вытянул остаточную связь из внутренних контуров дома.

Последний отблеск погас.

На коже ничего не осталось.

Я долго смотрела на запястье. Впервые после свадьбы оно было совершенно чистым.

Дарен стоял рядом.

— Что чувствуете?

— Ничего.

— Это хорошо?

— Очень.

Он кивнул.

Постоянную печать мы решили не ставить. Я лишилась прямого доступа к части хозяйственных контуров и семейному архиву, но сейчас это казалось приемлемой платой.

Старое зеркало тоже молчало. После отключения линии и снятия печати контрольная пластина не показывала ни малейшей активности.

А вот чужое воспоминание никуда не делось.

Стоило закрыть глаза — и я снова видела зеленую спальню, белые розы под окном, ладонь Дарена на щеке женщины, которой никогда не была.

Больше всего меня пугало именно это.

Контур больше ничего не передавал, но уже переданное не исчезло вместе с серебром на запястье.

Варр осматривал меня почти час. Спрашивал, как я сплю, какой сегодня день, что произошло за последние сутки, просил описать мою мастерскую и назвать людей, с которыми я работала до свадьбы.

Потом велел пересказать чужое воспоминание.

Мне не хотелось.

Но я пересказала.

Варр слушал молча. Дарен ждал в соседней комнате — я сама попросила его выйти. Не потому, что не доверяла ему. Просто не могла говорить врачу о поцелуе Эвелины с Дареном, пока сам Дарен находился в нескольких шагах.

Когда я закончила, Варр снял очки.

— Вы правильно сделали, что сразу обратились к другому человеку.

— К Дарену.

— Да.

— Мина сказала то же самое.

— Хороший совет.

— Насколько все плохо?

— По одному эпизоду я не отвечу.

— Попробуйте без медицинских оговорок.

Варр вздохнул.

— Пока вы ориентированы, собственную память не теряете, личность не путаете. Чужой фрагмент отделяете от своих воспоминаний, когда проверяете его фактами.

— Пока.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Вас пугает это слово?

— Очень.

— И правильно.

Я подняла брови.

— Обычно врачи успокаивают пациентов.

— Не вижу смысла успокаивать умного человека ложью.

— Что мне делать?

— Не приближаться к зеркалу.

— Уже.

— Не ставить новую печать.

— Тоже уже.

— Спать.

— Это сложнее.

— Значит, придется постараться.

— Еще что-нибудь?

— Каждый день записывать несколько событий, которые произошли именно с вами. Не вести подробный журнал. Просто отмечать то, что нельзя перепутать с чужой памятью.

— Как Мина.

— Да.

Варр помолчал.

— И если появится новый фрагмент, не пытайтесь самостоятельно выяснять, насколько далеко он вас затронул.

— Вы с Дареном заранее договаривались о формулировках?

— Нет.

— Удивительное совпадение.

— Возможно, вы одинаково раздражаете людей, отвечающих за вашу безопасность.

Я посмотрела на него.

— Вы со всеми пациентами так разговариваете?

— Только с теми, кто спорит.

— Тогда понятно, почему вы ладите с Дареном.

Варр улыбнулся.

— Мы не особенно ладим.

— Теперь понятно еще больше.

Он убрал бумаги в сумку.

— Я хочу осмотреть вас через три дня.

— Здесь?

— Лучше в Лерне.

— Почему?

— Вам полезно хотя бы ненадолго покинуть дом.

Я сразу поняла.

— Хотите проверить расстояние.

— И ваше состояние вне среды, с которой связана система.

— Печать уже снята.

— Поэтому результат не будет чистым.

— Мы не поймем, что остановило воздействие: расстояние или отсутствие якоря.

— Именно.

Мне нравилось, что он не выдавал удобную догадку за доказательство.

— Я и так собиралась уехать.

Варр поднял глаза.

— Когда?

— Сегодня или завтра.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Из-за зеркала?

— Не только.

Доктор не стал расспрашивать.

— Несколько дней в городе вам не повредят.

— Дарену об этом можно не сообщать.

— Я врач, а не семейный посредник.

— Прекрасно.

Когда Варр уехал, Дарен ждал меня в библиотеке. На столе стоял нетронутый кофе; по остывшей чашке я поняла, что он сидит здесь давно.

Он поднялся.

— Что сказал?

— Что я не теряю рассудок.

— Я этого не думал.

— Очень убедительно.

— Лиана.

— Пока я в порядке.

Его плечи чуть расслабились.

— Новые фрагменты?

— Нет.

— Что делать?

— Не ставить печать, не смотреть в зеркало, спать и записывать собственные воспоминания.

— Выполнимо.

— Еще Варр хочет осмотреть меня через три дня в Лерне.

— Я отвезу.

— Нет.

Дарен посмотрел внимательнее.

— Почему?

Я закрыла дверь.

— Потому что уезжаю в город.

Он ничего не сказал. Не спросил ни «зачем», ни «на сколько». Просто ждал.

— Мне нужно несколько дней в собственной мастерской.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Я почувствовала раздражение и тут же поняла, что оно несправедливо. Если бы он возразил, я бы разозлилась. Он согласился — и это тоже почему-то задело.

— Вы даже не спросите почему?

— Спрошу, если захотите объяснить.

Я подошла к столу.

— Хочу понять, что будет со мной вдали от зеркала.

— Это разумно.

— И мне нужно подумать.

— Обо мне?

— В том числе.

Дарен кивнул. Выглядел он спокойно, только золотистое кольцо вокруг зрачков стало чуть заметнее.

— Когда уезжаете?

— Сегодня после обеда.

— Я закажу карету до станции.

— Спасибо.

Он взял чашку, словно только сейчас вспомнил о кофе.

— Дарен.

— Да?

— Прежде чем я уеду, вы расскажете мне все.

Его рука остановилась.

— О чем?

— О последней ночи Эвелины.

Он поставил чашку.

— Лиана...

— Не ту часть, которую удобно рассказывать. Не то, что уже знает Варр. Не обрывки, которые вы считаете безопасными.

Дарен смотрел на меня.

— Все.

— Если я уеду, не зная правды, следующие три дня буду разбираться не в собственных чувствах, а в ваших недомолвках.

Он отвел взгляд.

— Вы правы.

— Я знаю.

— Даже не дадите мне насладиться редким моментом?

— Нет.

Дарен подошел к окну. За стеклом лежал свежий снег. С утра снова похолодало, и по нижнему краю окна расползался тонкий узор инея.

— Не здесь, — сказал он.

— Почему?

— Хочу рассказать один раз.

Он повернулся.

— И не хочу, чтобы кто-нибудь вошел.

Мы прошли в его кабинет.

До свадьбы я бывала там лишь однажды — когда мы обсуждали последнюю редакцию договора.

Почти ничего не изменилось: большой стол, два кресла, шкаф с хозяйственными книгами, карта северных земель на стене. Ни портретов, ни вещей Эвелины, которые я могла бы узнать.

Дарен закрыл дверь, но не запер ее. Сел напротив и несколько секунд смотрел на свои руки.

Потом начал:

— После того случая с Миной я потребовал, чтобы Эвелина прекратила эксперименты с обратной записью.

— Она отказалась.

— Сначала сказала, что согласна.

Я нахмурилась.

— И вы ей поверили?

— Хотел поверить.

Почти те же слова он произнес в карете.

— Она действительно остановилась примерно на две недели. По крайней мере, я не видел активных контуров. Часть оборудования отключил от домашней сети.

— Без ее согласия.

— Да.

Он не оправдывался.

— Мы тогда почти не разговаривали.

— Из-за Мины?

— Не только.

Дарен сцепил пальцы.

— К тому времени болезнь Эвелины усилилась. Она могла забыть утренний разговор, а вечером помнить мельчайшие подробности десятилетней давности.

— Варр рассказывал.

— Она ненавидела, когда я напоминал ей о забытом.

— Почему?

— Для нее это звучало так, будто я доказываю: она исчезает.

Он помолчал.

— Я начал кое-что записывать.

— Что именно?

— Поездки, разговоры, людей, с которыми мы встречались. Думал, если она забудет, у нас останется хотя бы бумага.

— Ей это не понравилось.

— Она сказала, что я веду журнал ее распада.

Я не знала, что ответить.

В его рассказе слишком легко было увидеть их обоих: его попытку помочь и ее унижение от этой помощи.

— Потом она вернулась к работе, — продолжил Дарен. — Мне не сказала.

— В западном крыле?

— Да.

— Как получила питание, если вы отключили контуры?

— Я думал, через отдельный накопитель.

— А теперь?

— Теперь понимаю, что она провела обходную линию к хозяйским комнатам.

Ту самую, которую я нашла на планах.

— Когда вы узнали, что она продолжает?

— За четыре дня до смерти.

Я подняла глаза.

— Как?

— Случайно.

Он усмехнулся без веселья.

— Хотя теперь я уже не уверен, что в этом доме вообще бывает что-то случайное.

— Что произошло?

— Ночью сработала защита на одном из внутренних накопителей. Я пошел проверить и увидел расход энергии в западном крыле.

— Вы вошли?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Постучал.

Это почему-то меня задело. Даже в разрушенном браке он продолжал считать лабораторию ее пространством.

— Она не открыла?

— Сначала нет. Потом вышла сама и закрыла дверь.

— Что сказала?

— Что занимается обычной фиксацией.

— Вы поверили?

— Нет.

— Что сделали?

— Потребовал показать комнату.

— Она отказалась.

— Да.

— Вы вошли силой?

Дарен покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Ее рабочее помещение было защищено брачным договором. И я все еще пытался не превратиться в человека, который лечит жену от страха потерять себя, отнимая у нее последнее, что она считает своим.

Я медленно выдохнула.

Слишком близко к тому, о чем я думала в карете.

— Что было дальше?

— Мы спорили почти час. В конце она сказала, что нашла способ остановить потерю памяти.

— Обратная запись.

— Тогда она не объяснила.

— Вы спросили?

— Конечно.

— И?

— Сказала, что расскажет, когда убедится в безопасности метода.

Я вспомнила слова Варра: «Сначала хочу доказать работоспособность».

— Она уже знала, что произошло с Миной.

— Да.

— И все равно называла новый метод безопасным.

Дарен посмотрел на стол.

— Она считала, что исправила недостатки.

— А вы?

— Не верил.

Он провел большим пальцем по ожогу на правой ладони.

— На следующий день я пошел к Варру. Попросил приехать и поговорить с ней.

— Поэтому он оказался в доме той ночью?

— Отчасти. Он должен был приехать на следующий вечер. Эвелина сама отправила ему другое сообщение и попросила приехать раньше.

— Не сказав вам.

— Нет.

— Значит, она тоже хотела, чтобы врач был рядом.

— Да.

Это делало последнюю ночь еще сложнее. Она не действовала как человек, полностью утративший способность оценивать риск. Она пригласила врача — но не рассказала ему, что собирается делать.

— В день ее смерти мы почти не виделись, — сказал Дарен.

— Почему?

— Я был на южной границе земель. Вернулся поздно.

— Варр уже приехал.

— Да.

— Эвелина была в лаборатории?

— Сначала в своей комнате. Потом ушла в западное крыло.

Он замолчал. Я не торопила.

— Около девяти я поднялся к ней.

— Почему?

— Сера сказала, что западная линия снова потребляет слишком много энергии.

— Она заметила?

— В тот вечер да. В доме мигали лампы.

— И вы пошли.

— Да.

Дарен посмотрел на меня.

— Дверь лаборатории была открыта.

— Это было необычно?

— Очень.

— Что вы увидели?

Он долго молчал.

— Оба зеркала работали.

Пальцы сами сжались на подлокотнике.

— Второе уже было соединено со спальней?

— Тогда я этого не понимал.

— Продолжайте.

— Основное зеркало в лаборатории светилось. Второе тоже. По полу шел контур, которого раньше не было.

— Скрытый?

— Теперь понимаю, что да.

— Эвелина была внутри?

— Стояла между зеркалом и рабочим столом.

Дарен сглотнул.

— На ее запястье горела печать хозяйки.

Я невольно посмотрела на собственную чистую кожу.

— Как у меня ночью?

— Намного ярче.

— Что она делала?

— Сначала я не понял.

Он потер ладонь.

— Она смотрела в зеркало. Потом закрыла глаза. Серебряная линия на полу тянулась от рамы к ней.

— Обратный перенос.

— Да.

— На нее саму.

— Думаю.

Это имело смысл. Пока Эвелина была хозяйкой дома, система распознавала ее как носителя. Тот же механизм, который теперь выбрал меня.

— Что она сказала?

— Что возвращает себе то, что уже потеряла.

Я на секунду закрыла глаза.

Вот исходная логика: сохранить память, а потом вернуть ее владельцу. На бумаге почти лечение.

— Вы потребовали остановиться.

— Да.

— Это тот фрагмент, который показало мне зеркало?

— Возможно.

— Вы вошли злым.

— Я был в ужасе.

— И зол.

— Да.

Он не отрицал.

— Я спросил, что именно она передает.

— Ответила?

— Что все.

Внутри похолодело.

— Все воспоминания?

— Она сказала: «Все, что успела сохранить».

Я медленно выдохнула.

Не один фрагмент. Не берег. Не отдельная сцена. Почти полная запись личности.

— Вы понимали, чем это опасно?

— Нет. Но знал про Мину.

Этого было достаточно.

— Я сказал, чтобы она немедленно отключила питание.

— Она отказалась.

— Да.

— Почему?

— Сказала, что процесс уже начался и прерывание опаснее продолжения.

Та самая фраза, которую позже повторяла Варру.

— Она могла быть права?

Дарен посмотрел на меня.

— Не знаю.

Честный ответ.

— Что сделали вы?

Он отвел взгляд.

— Попытался отключить основной накопитель.

— Получилось?

— Нет. Линия обходила его.

— Через домашний контур.

— Теперь я это понимаю.

— А тогда?

— Тогда решил, что источник внутри второго зеркала.

Я уже знала, что будет дальше, но все равно спросила:

— Почему?

— От него шел самый сильный свет. Эвелина что-то изменила в раме. Я решил, что если разрушить эту часть системы, передача остановится.

— Вы не знали о скрытом контуре.

— Нет.

— И не знали, что он работает как накопитель.

— Нет.

Он говорил спокойно, слишком спокойно — так рассказывают о событии, которое прокручивали в голове сотни раз.

— Вы взяли металлическую стойку.

Дарен поднял глаза.

— Она показала?

— Я видела поврежденные крепления.

— Да.

Он сжал пальцы.

— Я ударил по зеркалу.

— Один раз?

— Сначала один.

— Оно не разбилось.

— Только треснула рама.

— Эвелина пыталась вас остановить?

— Да.

— Как?

Он помолчал.

— Встала между мной и зеркалом.

— Вы ее оттолкнули?

— Отвел в сторону.

— Силой?

— Да.

Я кивнула. Мне нужна была правда, а не версия, в которой каждый его поступок выглядел благородным.

— Она снова подошла?

— Схватила меня за руку.

Дарен посмотрел на ожог.

— Я вырвался.

— И ударили снова.

— Да.

— После второго удара?

— Стекло треснуло.

— Выброс произошел сразу?

— Нет.

Это было новым.

— Что тогда?

— Свет пошел по раме.

Дарен говорил медленнее.

— Я понял, что сделал что-то не то.

— Что именно увидели?

— Серебряная линия, которая шла к Эвелине, стала ярче.

В животе сжалось.

— Вы попытались остановить разрушение.

— Да.

— Как?

Он коротко усмехнулся.

— Руками.

— Поэтому ожог.

— Частично.

Я смотрела на него.

— Вы пытались удержать раму?

— Хотел соединить треснувший участок.

— Голыми руками.

— В тот момент это казалось разумным.

— Не было.

— Знаю.

На его лице мелькнул старый стыд.

— Серебро нагрелось мгновенно. Я обжег руку. Потом стекло разрушилось окончательно.

Он замолчал.

Я не спрашивала. Знала, что дальше будет самое тяжелое.

— Выброс пошел по линии, — сказал Дарен.

— В Эвелину.

— Да.

Одно слово сказало больше, чем все остальное.

— Она упала?

— Сначала закричала.

Он смотрел куда-то мимо меня.

— Потом упала.

Я вспомнила повреждения, о которых рассказывал Варр.

— А вы?

— Меня отбросило к стене.

— Пожар?

— Загорелась деревянная панель.

— Когда вы пришли в себя?

Дарен ответил не сразу.

— Она лежала возле стола.

Пальцы на его правой руке дрогнули.

— Я подумал, что она умерла.

Он вдохнул.

— Потом услышал, что она дышит.

Я молчала.

— Я поднял ее.

— И вынесли из комнаты.

— Да.

— Она была в сознании?

— Сначала нет.

— Потом?

— Когда Варр уже работал.

Дарен закрыл глаза.

— Она просила вернуть ее обратно.

— Потому что процесс нельзя прерывать.

— Да.

— Вы отказались.

— Да.

— Что еще она сказала?

Тишина.

Я видела, как он решает, отвечать ли. Потом вспомнил обещание.

— Что я все уничтожил.

Я ждала.

— Что?

— Она сказала: «Ты все уничтожил».

Голос его остался ровным.

— Потом еще раз попросила вернуть ее в комнату.

— Вы не сделали этого.

— Нет.

— Почему?

Дарен посмотрел на меня.

— Потому что она умирала.

— Вы это знали?

— Варр сказал, что повреждение тяжелое.

— Но не сказал, что она точно умрет.

— Нет.

— Значит, вы снова приняли решение за нее.

Я сказала это не как обвинение, а как факт.

Дарен кивнул.

— Да.

— А если бы вернули?

— Не знаю, что случилось бы.

— Процесс мог завершиться.

— Возможно.

— Или убить ее быстрее.

— Возможно.

Он не пытался выбрать удобный вариант.

— Через сколько она умерла?

— Ближе к рассвету.

Я опустила взгляд.

— Вы были рядом?

— Да.

— До конца?

— Да.

— Она еще говорила?

— Иногда.

— О чем?

Дарен долго молчал. Я уже решила, что он не ответит, но он сказал:

— В какой-то момент спросила, помню ли я наш первый дом.

У меня сжалось горло.

— Что вы ответили?

— Да.

— И?

— Она спросила, какого цвета были стены спальни.

Я почти перестала дышать.

— Зеленые.

Дарен посмотрел на меня.

— Да.

Та самая комната. Чужое воспоминание во мне.

— Она помнила?

— В тот момент да.

— А потом?

— Через несколько минут спросила то же самое.

Я закрыла глаза.

Теперь болезнь Эвелины перестала быть медицинским описанием. Женщина умирала и уже не знала, задавала ли мужу один и тот же вопрос.

— Что вы ответили во второй раз?

— То же самое.

— Что стены были зелеными.

— Да.

Дарен смотрел на свои руки.

— Я рассказывал ей о белых розах под окном. Об ужине, на который она не поехала. О поездке к морю. Не знаю, слышала ли она.

Внутри что-то болезненно сдвинулось.

Те самые воспоминания: берег, зеленая спальня, часть того, что Эвелина пыталась сохранить в стекле. И часть того, что теперь находилось во мне.

— Она умерла у вас на руках?

Дарен покачал головой.

— Варр был рядом. Я держал ее за руку.

Он больше ничего не добавил. Я тоже молчала.

За дверью кто-то прошел по коридору. Дом продолжал жить: на кухне готовили обед, слуги носили белье, внизу открывалась входная дверь.

А два года назад в этом же доме женщина медленно умирала после магического выброса, пока муж рассказывал ей воспоминания, которые она боялась потерять.

Мне стало ясно, почему Дарен не хотел возвращаться в ту комнату. И почему это не оправдывало его молчание передо мной.

Обе вещи могли быть правдой одновременно.

— Вы считаете, что убили ее? — спросила я.

Дарен не поднял головы.

— Иногда.

— Я спрашиваю не о чувстве.

Он посмотрел на меня.

— А о чем?

— О факте.

— Я разбил зеркало. После этого произошел выброс. Она получила смертельные повреждения.

— Это цепочка.

— Да.

— Но вы ударили по зеркалу, чтобы остановить перенос.

— Да.

— Не чтобы причинить ей вред.

— Нет.

— Вы не знали, что разрушение вызовет сброс энергии по обратной линии.

— Нет.

— Но действовали, не понимая системы.

— Да.

Я медленно кивнула.

— Тогда вы не убийца.

Дарен смотрел на меня.

— Это должно было прозвучать как оправдание?

— Нет.

— Хорошо.

— Вы совершили опасную ошибку в момент паники.

Он отвел взгляд.

— Она умерла из-за этой ошибки.

— Возможно.

Дарен резко посмотрел на меня.

— Что значит «возможно»?

— Мы до сих пор не знаем, выдержала бы она завершение полного переноса.

— Лиана...

— Я не снимаю с вас ответственности.

Я говорила спокойно.

— Но и не собираюсь принимать версию Эвелины только потому, что она звучит проще: «Он меня убил».

Дарен ничего не сказал.

— Она сама создала контур.

— Да.

— Скрыла его.

— Да.

— Продолжила работу после того, что случилось с Миной.

— Да.

— Запустила полный процесс, не объяснив ничего ни врачу, ни вам.

— Да.

— Вы разрушили систему, не понимая последствий.

— Да.

— Это трагедия, Дарен. Не красивое преступление с одним виновным.

На его лице появилось выражение, которого я не сразу смогла определить. Не облегчение — скорее усталость человека, который услышал сложный ответ там, где годами давал себе только один.

— Есть еще что-то? — спросила я.

Он напрягся.

— Да.

Я почти рассмеялась.

— Разумеется.

— Это связано с Миной.

Я ждала.

— После смерти Эвелины коронная палата хотела провести полное расследование ее исследований.

— Почему не провела?

— Техническую часть провела.

— Но не историю обратного переноса.

— Нет.

— Почему?

— Мина отказалась участвовать.

Я сразу поняла.

— Она не хотела, чтобы ее имя оказалось в материалах.

— Да.

— И чтобы ее снова обследовали.

— Да.

— Вы согласились.

— Да.

— Имели право?

— Я был владельцем дома и не подал заявление о возможном нарушении со стороны Эвелины.

— Поэтому палата рассматривала случившееся только как техническую аварию.

— Да.

— Вы скрыли эксперимент на Мине.

— Да.

На этот раз я почувствовала злость.

— Из-за этого эксперты не знали, что система вообще способна передавать память обратно человеку.

— Да.

— Дарен.

— Я знаю.

Он не защищался, и от этого было только хуже.

— Если бы они знали, зеркало в спальне проверяли бы иначе.

— Возможно.

— Не «возможно».

— Хорошо. Да.

Я встала и отошла к окну. Мне нужна была дистанция.

— Мина попросила вас молчать.

— Да.

— И вы решили ее защитить.

— Да.

— Снова.

Дарен понял.

— Снова решил, какую часть правды другим лучше не знать.

— Именно.

Я повернулась.

— Вы понимаете, что одна и та же черта может быть одновременно достойной и разрушительной?

Он горько усмехнулся.

— Начинаю.

— Вы защитили женщину, которая была травмирована и не хотела превращать свою жизнь в публичное дело.

— Да.

— И одновременно помогли оставить опасную конструкцию в доме.

— Да.

— Потому что решили, что сами удержите последствия прошлого.

Дарен посмотрел на меня.

— Да.

Я устало провела рукой по волосам.

— Ненавижу, когда нельзя просто назначить одного виноватого.

— Могу предложить себя.

— Не облегчайте мне работу.

— Простите.

Мы замолчали.

После всего рассказанного я должна была чувствовать страх перед ним. Или облегчение. Или жалость.

Вместо этого чувствовала все сразу: злость, сочувствие, усталость и почти болезненное понимание того, почему этот мужчина стал таким, каким я встретила его три месяца назад.

Сдержанным.

Осторожным.

Убежденным, что молчание иногда безопаснее правды.

Он научился этому здесь, рядом с женщиной, которую любил и не сумел спасти.

Я не могла исправить это за него.

И не хотела.

— Я все равно уеду, — сказала я.

Дарен кивнул.

— Знаю.

— На несколько дней.

— Хорошо.

— Мне нужно понять, какие чувства принадлежат мне.

В его глазах что-то изменилось.

— Ко мне?

— В том числе.

Я не стала уклоняться. После чужого сна любая ложная деликатность казалась бессмысленной.

— Я хочу понять, когда думаю о вас, кто именно это делает.

Дарен едва заметно побледнел.

— Понимаю.

— Не уверена.

Я подошла к столу и взяла перчатки.

— Во мне есть воспоминание женщины, которая знала вас восемь лет. Ее тело помнит ваши прикосновения. Ее память знает ваш голос, привычки, комнаты, в которых вы жили.

Он ничего не сказал.

— А я знаю вас несколько месяцев.

— Да.

— И это ужасно нечестная пропорция.

Дарен опустил взгляд.

— Хотите, чтобы я держался от вас подальше?

Я задумалась.

— Пока да.

Он кивнул. Ни вопроса, ни тени обиды.

Мне стало больнее, чем если бы он начал спорить.

— Вы хотите, чтобы я уехала?

Дарен поднял глаза.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Тогда почему так легко соглашаетесь?

— Потому что вы не обязаны оставаться только потому, что я этого хочу.

Я замерла.

В комнате снова стало тихо.

Дарен продолжил:

— Если через несколько дней вы решите не возвращаться, я не стану приезжать за вами.

— А договор?

— В нем есть пункт о расторжении.

— Только через шесть месяцев.

— Я подпишу изменение.

Я смотрела на него.

— Так просто?

— Нет.

Он улыбнулся без радости.

— Но просто и легко — не одно и то же.

— Вы готовы расторгнуть брак сейчас?

— Если вы этого захотите.

— После всего?

— Именно после всего.

Он подошел к столу, но остановился далеко от меня.

— Я уже однажды пытался удержать человека рядом с собой, решая, что для него безопаснее. Больше не хочу.

Эвелина просила: «Не уходи». «Посмотри». «Не позволяй ему уничтожить зеркало».

Она тянула меня обратно каждый раз, когда я пыталась отойти.

Дарен стоял передо мной и говорил, что не приедет, если я решу не возвращаться.

Разница была простой — и оттого почти болезненной.

— Я не прошу расторгать брак, — сказала я.

— Знаю.

— Пока.

— Знаю.

— И не смотрите так спокойно.

— Как именно?

— Будто вам все равно.

Золотое кольцо вспыхнуло вокруг его зрачков.

— Лиана, если бы мне было все равно, этот разговор был бы гораздо легче.

Я замолчала.

Он тоже.

Еще один шаг — и расстояние между нами стало бы слишком маленьким.

Дарен не сделал его.

Я первой вышла из кабинета.

До станции он меня не провожал. Я сама попросила.

Сера помогла собрать небольшой чемодан и несколько рабочих папок. Ни одного вопроса о том, почему вторая жена уезжает из дома меньше чем через неделю после свадьбы.

Только перед самым выходом она сказала:

— Городская спальня ваша?

— Да.

— Хорошо.

Я улыбнулась.

— Почему?

— Там хотя бы нет старых зеркал Роуэнов.

— Веский аргумент.

Сера поправила ремешок на чемодане.

— Возвращайтесь, когда захотите.

Не «скоро». Не «Дарен будет ждать». Просто — когда захотите.

— Спасибо.

В городской квартире над мастерской пахло бумагой, воском и сухими травами для реактивов.

Я открыла дверь и почти сразу почувствовала, как расслабились плечи.

Здесь каждая вещь была моей: стол, купленный в первый год работы; шкаф с неровной дверцей, которую я все собиралась заменить; чашка с трещиной у ручки; книга, забытая на подоконнике.

Никаких портретов. Никаких чужих платьев. Никаких комнат, где до меня восемь лет жила другая женщина.

Я поставила чемодан на пол и несколько минут просто стояла.

Потом сказала вслух:

— Я дома.

Слово прозвучало странно.

Роуэн тоже начинал становиться домом, и именно это я пока не хотела разбирать.

Первую ночь я проспала десять часов без единого сна.

Утром, проснувшись в собственной кровати, сразу проверила память: имя, возраст, мастерская, вчерашний поезд, разговор с Дареном. Все на месте.

Чужое воспоминание тоже осталось. Я могла вызвать его почти намеренно: зеленые стены, белые розы, молодой Дарен.

Но новых деталей не появилось.

Я не знала, связано ли это со снятой печатью, расстоянием от зеркала или с обоими условиями сразу. Но факт оставался фактом: ничего нового.

Я записала это.

Второй день прошел за настоящей работой, не связанной с Эвелиной.

К обеду я разобрала старый контур клиента, заменила два поврежденных серебряных участка и трижды выругалась на мастера, который десять лет назад залил соединение неподходящей смолой.

Это было прекрасно.

Обычная, понятная проблема.

Если линия повреждена — заменить. Если проводник перегревается — снизить нагрузку. Если старый мастер был идиотом — мысленно сообщить ему об этом и сделать нормально.

Никаких мертвых жен.

Никаких чужих воспоминаний.

К вечеру я поняла, что почти четыре часа подряд не думала о зеркале.

О Дарене думала.

Это раздражало.

Я стояла у рабочего стола и пыталась понять, чей образ всплывает в голове.

Дарен из сна?

Нет. Тот был моложе, легче, привычнее.

Чужой.

Я думала о мужчине, который держал тяжелую раму и слушался, когда я требовала положить вторую руку. О том, как он всю ночь просидел в кресле. О его растерянном лице, когда я назвала его дорогой подпоркой. О том, как он остановил руку возле моего лица во дворе и спросил разрешения.

Этого Эвелина не знала. Она умерла за два года до нашего знакомства.

Эти воспоминания не могли прийти из зеркала.

Я опустила инструмент.

Вот это уже было моим.

Не обязательно любовью. Возможно, даже не ее началом.

Но моим.

На второй вечер я получила письмо.

Увидев печать Роуэна, несколько секунд не решалась его открыть.

Внутри был один лист.

Дарен не спрашивал, когда я вернусь. Не писал, что скучает. Не рассказывал, как пусто в доме.

Только сообщал:

«Варр подтвердил, что завтра будет ждать вас в два часа. Отключенная ветка остается без питания. Зеркало активности не проявляло. Я не входил в комнату».

Внизу стояло:

«Дарен».

Я перечитала письмо дважды, потом рассмеялась.

Он действительно понял.

Ни одного эмоционального крючка. Только информация, которая принадлежала мне.

Я сложила письмо и убрала в ящик.

Не выбросила.

На третий день Варр осмотрел меня снова.

— Новые сны?

— Нет.

— Провалы?

— Нет.

— Чужая знакомость?

— Нет.

— Старое воспоминание?

— Осталось.

Он кивнул.

— Ожидаемо.

— Значит, оно уже записано.

— Похоже.

— Можно удалить?

— Не знаю.

Честный ответ снова понравился мне больше утешения.

— Но новое воздействие прекратилось.

— Да.

— Из-за расстояния?

— Не можем утверждать.

— Из-за снятия печати?

— Отдельно тоже не можем утверждать.

— Вы ужасно неудобный врач.

— Зато вы понимаете границы своих знаний.

Я надела перчатки.

— Физически я могу вернуться в Роуэн?

— Можете.

— А медицински?

Варр задумался.

— Если зеркало остается отключенным и новую печать не ставят, риск значительно ниже.

— Но не нулевой.

— Я никогда не обещаю нулевой риск.

— И если снова появится чужой фрагмент?

— Уезжаете и сообщаете мне.

— Хорошо.

Он посмотрел поверх очков.

— Вы уже решили вернуться.

Я застегнула вторую перчатку.

— Я этого не говорила.

— Но перестали спрашивать, безопасно ли оставаться в городе.

— Возможно, мне просто надоели ваши ответы.

— Возможно.

Я вышла от него и долго шла до мастерской.

Снег в Лерне почти растаял. На улицах было грязно, шумно и совершенно не готично.

Мне нравилось.

Я купила кофе в маленькой лавке у станции, дошла до площади и села на скамью.

Три дня назад мне казалось, что нужно уехать, чтобы понять, кто именно тянет меня к Дарену.

Ответ оказался сложнее.

Эвелина действительно оставила во мне часть своей близости с ним. Я знала один его поцелуй, который никогда не был моим. Помнила комнату, в которой никогда не жила.

Этого нельзя было отрицать.

Но за пределами чужой памяти оставалось достаточно моего собственного.

Мне нравился нынешний Дарен — мужчина, которого Эвелина никогда не знала. Мужчина после ее смерти, после вины, после двух лет одиночества, после ошибок, которые он хотя бы пытался увидеть.

Мне не требовалось возвращаться к нему как к мужу.

Договор позволял остаться в городе. При необходимости я могла изменить его или расторгнуть. Дарен сам это предложил.

В Роуэне меня больше не удерживала печать. Не удерживали титул, деньги или обязанность. Даже расследование я могла передать другому мастеру.

Технически.

Я усмехнулась.

Добровольно отдать кому-то загадку второго контура было выше моих нравственных сил.

Но главное было не в этом.

Я вспомнила первую ночь.

Эвелина сказала: «Не уходи».

Потом снова и снова звала меня ближе.

«Посмотри».

«Сними ткань».

Ей были нужны мое присутствие, мой взгляд, моя печать, мое тело рядом с устройством.

Дарен сделал противоположное.

Он открыл дверь — не буквально, но смысл был именно таким:

«Если не захотите возвращаться, я не приеду за вами».

Человек, которого я подозревала в стремлении все контролировать, впервые сделал то, чего не смогла Эвелина.

Отказался удерживать.

Я вернулась в мастерскую ближе к вечеру.

На столе лежал чистый лист бумаги.

Я долго смотрела на него, потом написала:

«Завтра возвращаюсь в Роуэн.

Не устанавливайте печать до моего приезда».

Перечитала.

Слишком делово.

Меня это устраивало.

Потом добавила:

«И не входите к зеркалу без меня. Это относится и к вам».

Вот теперь лучше.

Я запечатала письмо и только после этого поняла, что улыбаюсь.

Не потому, что возвращалась к мужу.

Не потому, что ему было одиноко.

И точно не потому, что женщина в зеркале продолжала ждать следующую хозяйку.

Я возвращалась, потому что сама решила снова открыть эту дверь.

И впервые после свадьбы была уверена: это решение принадлежало только мне.