Жар под ладонью нарастал.

Я отдернула руку от брачной печати и отступила от зеркала.

Серебряная линия на запястье еще несколько секунд светилась почти белым, затем медленно погасла. Я следила за ней, отсчитывая про себя.

Пять.

Десять.

Пятнадцать.

На двадцатой секунде остался лишь обычный тусклый свет временной печати.

Контрольной пластины при мне не было. Я оставила ее на столе в соседней комнате, решив, что сегодня больше ничего проверять не стану.

Решение продержалось меньше часа.

Зеркало снова отражало спальню.

Ни Эвелины, ни следов прошлого. Только мое собственное лицо — слишком близко к поверхности, назначение которой я по-прежнему не могла определить.

Я вернула ткань на место.

Теперь не потому, что боялась увидеть женщину за стеклом. Просто нужно было прекратить смотреть, пока любопытство окончательно не вытеснило осторожность.

В коридоре послышались шаги.

Я вышла и закрыла дверь.

Навстречу шел Дарен. Дорожный плащ он уже снял, но на плечах темнели пятна растаявшего снега. Вернулся недавно.

У старой спальни он остановился.

— Вы входили.

Не вопрос.

— Да.

— Одна?

— Да.

Дарен медленно выдохнул.

— Мы договаривались.

— Мы договаривались, что я не стану проводить длительных экспериментов. Я ничего не подключала и не разбирала.

— Это очень успокаивает.

— Не начинайте.

Он перевел взгляд на мое запястье.

— Что с печатью?

Я посмотрела вниз. Теперь она выглядела обычно.

— Нагрелась.

Дарен подошел.

— Покажите.

Я протянула руку.

Он не схватил ее, а сначала поднес ладонь и остановился в нескольких сантиметрах, словно ждал разрешения. Я сама вложила пальцы в его руку.

Его кожа была горячей, но не обжигала.

Дарен провел большим пальцем рядом с серебряной линией, не касаясь знака.

— Больно?

— Уже нет.

— А было?

— Скорее горячо.

Его пальцы чуть крепче сомкнулись вокруг моего запястья.

— Что вы делали?

— Смотрела запись.

— Какую?

Я подняла глаза.

— Последнюю ночь.

Дарен отпустил мою руку. Лицо его изменилось мгновенно: теплота исчезла, будто ее стерли.

— Что именно она показала?

— Рабочую комнату до пожара. Вас. Эвелину. Потом — ваше повреждение.

Он отвернулся.

— И?

— Вы сказали: «Я не позволю тебе продолжить».

Несколько секунд мы молчали.

— Больше ничего?

— Фрагмент оборвался.

Он снова посмотрел на меня.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— Странная реакция для человека, которого только что показали в сцене, способной сделать его похожим на убийцу.

— Я знаю, что там произошло.

— А я нет.

— Именно.

Раздражение поднялось знакомой волной.

— Завтра я еду к доктору Варру.

— Я уже написал ему.

— С указаниями, что говорить?

Дарен устало провел рукой по волосам.

— Только попросил принять вас и разрешил обсуждать медицинские сведения Эвелины, если они связаны с ее работой над зеркальными контурами.

Последнего я не ожидала.

— Вы дали разрешение?

— Без него доктор мог отказаться говорить даже после ее смерти.

— Спасибо.

— Не благодарите. Вы все равно нашли бы способ добыть информацию.

— Верно.

— Это и пугает.

Я посмотрела на дверь спальни.

— Меня пугает другое.

— Что?

— Запись показала событие сразу после того, как я нашла на схеме слово «хозяйка».

Дарен нахмурился.

— Вы думаете, зеркало выбирает, что показать?

— Почти уверена.

— Тогда это не воспоминание.

— Воспоминание. Но отобранное.

Я повернулась к нему.

— И, возможно, неполное.

Дарен промолчал.

Этого хватило.

— Вы знаете, что оно неполное.

— Я знаю, что последняя ночь длилась дольше нескольких секунд.

— Очень содержательно.

— Другого ответа сейчас не будет.

Я прикрыла глаза. Еще утром стала бы спорить. Сейчас сил на это не было.

— Тогда поговорим после Варра.

— Хорошо.

— Утром я снова осмотрю зеркало.

— Со мной.

— Если хотите.

— Хочу.

Он уже собирался уйти, но остановился.

— Лиана.

— Что?

— Если печать снова нагреется, отойдите сразу.

— Я и так отошла.

— Не пытайтесь сначала выяснить, насколько сильно она может нагреться.

Я посмотрела на него.

— Вы действительно считаете меня настолько безрассудной?

— Сегодня вы вошли в комнату с остаточным зарядом, открыли запертый шкаф, нашли неизвестную схему, а вечером вернулись к зеркалу, которое уже говорило с вами голосом умершей женщины.

Я обдумала список.

— Если перечислить все подряд, звучит хуже.

— Намного.

— Но я жива.

— Хотелось бы сохранить это преимущество.

Он ушел прежде, чем я успела ответить.

На следующее утро мы встретились у старой спальни в восемь.

Я пришла первой с полным рабочим ящиком. Через несколько минут появился Дарен — с подносом.

Я посмотрела на кофе.

— Это попытка подкупа?

— Предупреждение Серы. Она сказала, что если я позволю вам начать работу до завтрака, отвечать буду лично.

— Сера становится моим любимым человеком в этом доме.

— Я давно проиграл ей это место.

Я взяла чашку.

— Вы вообще с кем-нибудь соревнуетесь?

— Теперь, кажется, с мертвой женой. За право объяснить вам происходящее.

Я опустила чашку.

Дарен замер, осознав, что сказал.

Неловкость повисла между нами.

— Пока она выигрывает только по количеству недосказанности, — сказала я.

Он коротко рассмеялся.

Впервые я услышала его смех без привычной сдержанности. Низкий, теплый — совсем не такой, каким я представляла голос мужчины с портретов в парадной галерее.

Мне захотелось услышать его снова.

Я тут же разозлилась на себя за эту мысль и открыла дверь.

Зеркало стояло под тканью.

За ночь оно не проявило никаких признаков активности. Я оставила контрольную пластину на столе в коридоре и проверила ее перед входом.

Ноль.

— Сначала задняя панель, — сказала я.

Дарен посмотрел на раму.

— Не стекло?

— Нет. В отчете говорится о вмешательстве во внутренний серебряный слой. Хочу увидеть его физически.

Мы отодвинули зеркало от стены настолько, насколько позволяли крепления. Оно оказалось тяжелее, чем выглядело.

— Держите.

Дарен взялся за раму одной рукой.

Я посмотрела на него.

— Обеими.

— Оно не упадет.

— Мне все равно, сколько вы можете поднять. Давление должно распределяться равномерно, иначе поведет дерево.

Он послушно положил вторую ладонь на раму.

— Так?

— Так.

— Рад, что мое драконье происхождение наконец пригодилось.

— Не обольщайтесь. Пока вы просто дорогая подпорка.

— Брак развивается стремительно.

Я встала между зеркалом и стеной. Места почти не осталось.

Дарен оказался у меня за спиной, удерживая раму. Тепло его тела ощущалось даже сквозь одежду.

Я достала отвертку и принялась за нижние крепления.

— Можете немного отойти?

— Если отойду, рама ляжет вам на плечо.

— Тогда хотя бы не дышите мне в волосы.

На несколько секунд стало тихо.

— Это сложнее, — сказал Дарен.

Лицо у меня вспыхнуло. Не из-за зеркала.

— Постарайтесь.

— Как прикажете.

— Я ничего вам не приказывала.

— Тогда попросите.

Я повернула голову.

Зря.

Его лицо оказалось слишком близко. Темные глаза, тонкое золотистое кольцо вокруг зрачков, едва заметная щетина на подбородке. От него пахло чистой тканью, кожей и чем-то теплым, почти дымным.

Дарен смотрел на меня, а не на инструменты.

Мне понадобилась лишняя секунда, чтобы отвернуться.

— Не двигайтесь.

— Даже не дышать?

— Эту тему мы уже закрыли.

Он тихо усмехнулся.

Последний винт поддался.

За деревянной панелью обнаружился тонкий защитный слой, потемневший от времени. Я подцепила край.

— Здесь смола.

— Старая?

— Очень.

— Нагреть?

— Немного. Не горячее воды.

— В каких единицах это измеряется?

Я повернулась к нему.

— Вы умеете регулировать жар ладоней?

— Да.

— Точно?

— Лиана, я учился этому с детства.

— Вы также разбили магическое зеркало руками.

Он помолчал.

— Аргумент принят.

Я протянула ему металлическую пластинку.

— Нагрейте ее. Не раму.

Дарен зажал пластинку между пальцами.

Сначала ничего не происходило. Затем металл начал теплеть.

Я коснулась его тыльной стороной пальцев.

— Еще немного.

Температура поднялась.

— Стоп.

Он сразу прекратил.

Ни вспышек, ни пламени. Только ровное, контролируемое тепло.

Я приложила пластинку к смоле. Через несколько секунд та размягчилась.

— Удобно, — признала я.

— Запомню.

— Не привыкайте. Это не значит, что вы получаете место в моей мастерской.

— А я уже рассчитывал на жалование.

— Оно бы вас разочаровало.

Мы сняли защитную панель.

Под ней открылся первый серебряный слой.

Я сразу узнала стандартную конструкцию: кольцо записи, три узла стабилизации, контур выбора фрагментов. Ничего необычного для очень дорогого зеркала памяти.

— Вот основной слой. После смерти его могли проверить и решить, что устройство безопасно.

— Почему «могли»?

— Потому что без питания здесь действительно нет активной функции.

Я провела лупой вдоль серебряных линий.

— Видите направление насечек?

Дарен наклонился.

— Нет.

— Честно.

— Я стараюсь.

Я указала инструментом.

— Эти маленькие надрезы показывают направление передачи. Информация входит сюда, проходит через кольцо и сохраняется в накопительном слое.

— Человек в зеркало.

— Именно.

— И что не так?

— Пока ничего.

Я сняла еще одну тонкую планку.

Под ней показался край второй серебряной линии.

Я замерла.

— А вот теперь не так.

Дарен перестал шутить.

— Что это?

— Еще один контур.

— Уверены?

— Да.

Я поднесла лампу. Вторая линия проходила глубже, почти вплотную к отражающему покрытию. Ее спрятали под первым слоем и защитной прокладкой.

— Это вмешательство из отчета?

— Вероятно.

Я взяла чистый лист и начала зарисовывать видимый участок.

Дарен продолжал держать раму.

— Зачем его прятать?

— Чтобы не нашли при обычной проверке.

— Или его добавили позже.

— Одно другому не мешает.

Я сняла следующую планку.

Серебряная линия разветвлялась. Насечки шли в противоположном направлении.

Я перечитала рисунок дважды, потом еще раз.

— Что?

— Направление другое.

— Объясните.

Я выпрямилась, насколько позволяла теснота.

— Основной контур принимает запись.

— Человек в зеркало.

— Да.

Я указала на скрытую линию.

— А этот работает наоборот.

Дарен посмотрел на серебро.

— Зеркало в человека?

— Не знаю.

Он перевел взгляд на меня.

— Но подумали именно это.

— Проводники направлены обратно. Однако одного направления мало. Нужно понять, куда уходит линия и где находится ее якорь.

— Она уже может что-то передавать вам?

Вопрос прозвучал спокойно, но я заметила, чего ему стоило сохранить этот тон.

— Не знаю.

— Вчера вы долго смотрели запись.

— Несколько минут.

— Лиана.

— Не начинайте считать за меня.

— Я не считаю. Спрашиваю, есть ли признаки.

Я задумалась.

После сна не было чужих образов. Провалов тоже. Ничего, что можно было бы уверенно назвать воздействием.

— Пока нет.

Дарен сильнее сжал раму.

Дерево скрипнуло.

Я резко посмотрела на его руку.

— Осторожнее.

Он сразу ослабил пальцы.

— Простите.

— Если сломаете раму, мы потеряем расположение линий.

— Я думал не о раме.

— Я поняла.

На секунду мне захотелось коснуться его руки — просто потому, что он явно испугался.

Я не стала.

Мы работали еще почти два часа.

Скрытый контур оказался сложнее, чем казалось сначала. Он не дублировал основной: отдельная цепь, собственные ответвления, несколько узлов, уходивших внутрь стены.

Один совпадал с линией на плане западного крыла.

Второй исчезал за рамой.

Третий был слишком тонким, чтобы определить его назначение без полного демонтажа.

— Я хочу снять зеркало со стены.

— Нет.

Я посмотрела на Дарена.

— Вы два часа не спорили.

— Исправляюсь.

— Нужно увидеть заднюю поверхность целиком.

— Для этого пригласим людей.

— Каких?

— Хотя бы четверых.

— Мне нужен доступ, а не парадная процессия.

— Оно весит в несколько раз больше вас.

— Поэтому у меня есть вы.

— Приятно быть оцененным по достоинству.

— Не льстите себе. Я все еще помню про дорогую подпорку.

Дарен поставил раму на временные упоры и выпрямился.

Только теперь я заметила, как устали его руки. Он почти два часа держал зеркало неподвижно и ни разу не пожаловался.

— Перерыв.

— Вы устали?

— Вы.

— Я в порядке.

— Тогда покажите руки.

— Зачем?

— Покажите.

Он протянул ладони. На пальцах проступили красные полосы от края рамы.

— Вы могли сказать.

— Это не опасно.

— Мне не нравится, когда другие решают за меня, какая информация важна. Помните?

Дарен опустил руки.

— Удар ниже пояса.

— Зато заслуженный.

Мы вышли из комнаты.

До поезда в Лерн оставался чуть больше часа.

Я собрала копии медицинских упоминаний, схему двух зеркал и рисунок скрытого контура.

Дарен проводил меня до главного входа.

— Я поеду с вами.

— Нет.

— Почему?

— Хочу поговорить с Варром без вас.

— Я не собираюсь вмешиваться.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я застегнула перчатки.

— Врач может следить за вашей реакцией и подбирать слова осторожнее.

Дарен задумался.

— Возможно.

— И вам нужно работать.

— Приятно, что вы беспокоитесь о состоянии моих земель.

— Я беспокоюсь, что от скуки вы начнете мешать расследованию.

— Тоже приятно.

Карета уже ждала.

Я поставила ногу на ступеньку, когда Дарен окликнул меня:

— Лиана.

Я обернулась.

Он стоял под снегом без плаща.

— Если Варр скажет что-то, что изменит ваше решение о браке, вы не обязаны возвращаться сегодня.

Я некоторое время смотрела на него.

— Почему вы решили сказать это сейчас?

— Потому что должен был раньше.

— Раньше чего?

— Всего.

Он не объяснил.

Я не стала спрашивать.

Поезд до Лерна шел через заснеженные поля и маленькие станции. Я почти не смотрела в окно.

Передо мной лежал рисунок второго контура: стрелки, узлы, обратное направление.

Я перебирала возможные объяснения.

Возможно, скрытый слой служил для обратной проверки качества записи. Некоторые лабораторные устройства посылали слабый контрольный сигнал к носителю, чтобы убедиться, что соединение сохраняется.

Но для такой функции контур был слишком большим и слишком глубоко встроенным.

Если Эвелина всего лишь проверяла стабильность связи, ей не понадобилась бы линия к хозяйским комнатам.

Клиника доктора Варра находилась в старом трехэтажном доме возле университетского квартала.

Никакой мрачной лечебницы: светлые окна, запах спирта, лекарственных трав и нагретого металла.

В приемной меня уже ждали.

— Госпожа Роуэн?

Я все еще не сразу отзывалась на эту фамилию.

— Да.

— Доктор примет вас сейчас.

Орин Варр оказался невысоким мужчиной за пятьдесят, с короткими седыми волосами и усталым взглядом человека, которого профессия давно отучила удивляться.

Он не предложил чая, сразу указал на кресло.

— Лорд Роуэн прислал разрешение обсуждать медицинские сведения, связанные с зеркальной работой его первой супруги.

— Только связанные?

— Только связанные.

— Мне достаточно.

Варр сел напротив.

— Он также написал, что зеркало снова активно.

— Да.

На лице врача впервые появилась настоящая тревога.

— Вы уверены?

— Я разговаривала с записью.

Он медленно снял очки.

— Тогда, возможно, мне придется рассказать больше, чем я рассчитывал.

Я положила на стол копию схемы.

— Сначала я хочу понять, чем болела Эвелина.

Варр долго смотрел на бумагу, хотя явно не разбирался в контурах.

— Эвелина не считала себя больной.

— А вы?

— Считал.

— Что с ней было?

Доктор сложил руки.

— При глубокой зеркальной записи человек не просто вспоминает событие. Система заставляет мозг и магическую сеть воспроизводить его с максимальной точностью: зрение, запахи, звуки, эмоции, телесные ощущения. Один сеанс обычно безопасен. Даже несколько.

— А десятки?

— Зависит от глубины и частоты.

— Она работала слишком часто.

— Намного чаще, чем следовало.

Я достала карандаш.

— Какие появились симптомы?

— Сначала головные боли и бессонница. Потом провалы в кратковременной памяти. Она начинала разговор и через несколько минут забывала, с чего он начался. Путала даты. Иногда не помнила, ела ли в тот день.

— Это было следствием записи?

— По моему заключению, да.

— Почему?

— Когда она полностью прекращала работу, состояние на некоторое время стабилизировалось.

Я замерла.

— Она прекращала?

— Один раз. Почти на три недели.

— И ей стало лучше?

— Да.

— Потом она вернулась к работе.

— Да.

Варр посмотрел в окно.

— Она сказала, что три недели без зеркал были хуже самой болезни.

— Почему?

Доктор снова надел очки.

— Эвелина начала терять старые воспоминания.

— Какие?

— Сначала мелочи: имена людей, которых давно не видела, содержание книг, дороги. Потом — более важное.

— Дарен?

Варр помолчал.

— Несколько раз она не могла восстановить подробности первых лет их брака.

У меня неприятно сжалось внутри.

— Она забывала мужа?

— Не его самого. События: поездки, разговоры, знакомство с родственниками. Иногда помнила факт, но не могла вернуть чувство, которое с ним связывало.

Я опустила карандаш.

Теперь страх Эвелины становился понятнее.

Не оправданнее. Но понятнее.

— Она пыталась сохранить воспоминания в зеркале.

— Да.

— Поэтому увеличивала глубину записи.

— Да.

Замкнутый круг.

Чем сильнее разрушалась память, тем больше она записывала. Чем больше записывала, тем быстрее разрушалась память.

— Вы говорили ей остановиться?

Варр усмехнулся без веселья.

— Много раз.

— Что было бы, если бы она послушала?

— Я не мог обещать полного восстановления. Но повреждение могло замедлиться. Она могла прожить еще несколько лет, возможно, значительно дольше.

— То есть в ближайшие недели она не умирала.

— Нет.

Это было важно.

Эвелина не создавала запись в последние минуты перед неизбежной смертью. Она делала выбор — страшный, отчаянный, но все же выбор.

— Почему вы находились в Роуэне в ночь ее смерти?

Варр снова снял очки.

— Я приехал по ее просьбе.

— Не Дарена?

— Нет.

— Зачем она вас вызвала?

— Сказала, что хочет обсудить новый метод лечения.

— Зеркальный?

— Не объяснила.

— Вы приехали вечером?

— Около семи.

— Что увидели?

Доктор долго молчал.

— Она была возбуждена. Не в смысле веселья — слишком собрана, слишком быстра. Говорила, что нашла решение.

— Какое?

— Не сказала.

— Вы не спросили?

— Спросил. Она ответила, что сначала хочет доказать работоспособность.

Я почувствовала холод.

— Она собиралась проводить эксперимент в ту ночь.

— Полагаю, да.

— На себе?

— Тогда я тоже так решил.

— А теперь?

Варр посмотрел на меня.

— Теперь вы сидите передо мной и говорите, что ее зеркало активировалось после вашего брака.

Я промолчала.

Он продолжил:

— Примерно через час после моего приезда между ней и Дареном произошел разговор. Я не слышал всего, только повышенные голоса из западного крыла.

— Они часто ссорились?

— Да.

— Из-за исследований?

— В основном.

— Дарен пытался заставить ее прекратить?

— Сначала просил. Потом потребовал закрыть рабочую комнату.

— У него было право?

— Юридически нет. Дом принадлежал ему, но оборудование и исследования были ее собственностью.

Это совпадало с тем, что я знала о Дарене. Он мог давить, мог считать, что знает лучше, но просто отнять у жены работу не имел права.

— Что произошло потом?

— Я был внизу, когда услышал удар.

— Один?

— Первый был очень сильным. Потом еще несколько.

Я вспомнила поврежденные крепления второго зеркала.

— И выброс?

— Через несколько секунд.

Варр прикрыл глаза.

— Свет прошел даже по нижним коридорам. Затем погасла часть печатей дома.

— Вы поднялись?

— Да.

— Что увидели?

— Дарена.

Он замолчал.

— Что именно?

— Он нес Эвелину.

Я ждала.

— У него была обожжена рука. Ее повреждения были значительно тяжелее.

— Она была в сознании?

— Временами.

— Что сказала?

Доктор сжал губы.

— Не уверен, что могу пересказывать.

— Это связано с зеркалом?

— Да.

— Тогда разрешение Дарена позволяет вам это рассказать.

Варр посмотрел на письмо на столе.

— Она просила вернуть ее в комнату.

По спине прошел холод.

— После ожога?

— Да.

— Почему?

— Она повторяла, что процесс нельзя прерывать.

Процесс.

Не исследование. Не запись.

Процесс.

— Дарен?

— Отказался.

— Что он делал?

— Держал ее, пока я пытался остановить повреждение.

— Он был зол?

Варр посмотрел на меня так, будто вопрос его удивил.

— Нет.

— Что тогда?

— Напуган.

Я вспомнила фрагмент в зеркале: лицо Дарена, искаженное яростью и страхом.

Запись показала мне только удобную половину.

— Она умерла сразу?

— Нет.

— Через сколько?

— Через несколько часов.

— Вы могли ее спасти?

Варр не отвел взгляда.

— Нет.

В кабинете стало тихо.

Я закрыла записи.

— Еще один вопрос.

— Да.

— Эвелина знала, что глубокая запись повреждает память?

— Конечно.

— Понимала последствия?

— Полностью.

— Тогда почему продолжала?

Доктор вздохнул.

— Потому что для нее потерять память означало умереть до смерти тела.

Он помолчал.

— Однажды Эвелина спросила меня: если человек забудет все, что любил, останется ли он тем же человеком?

— Что вы ответили?

— Что медицина не умеет измерять личность.

— Ей не понравилось.

— Очень.

Я встала.

Варр тоже поднялся.

— Госпожа Роуэн.

Я остановилась.

— Если устройство снова активно, будьте осторожны не только с энергией.

— С чем еще?

— С содержанием.

— Вы говорите как врач или как человек, который знал Эвелину?

— Как человек, который видел, насколько отчаянно она хотела сохранить себя.

Он посмотрел на схему.

— Иногда опаснее всего не тот, кто хочет причинить вам вред, а тот, кто настолько уверен в своей цели, что перестает замечать цену для остальных.

На обратном пути я почти не работала.

За окном темнело. Поезд стучал по рельсам, в вагоне становилось теплее, а внутри у меня росло раздражение.

Не на Эвелину.

До нее я еще не дошла.

На Дарена.

Он знал.

Не все. Но достаточно.

Знал, что жена разрушала память зеркальными экспериментами. Знал, что доктор требовал прекратить работу. Знал, что в ночь смерти она запускала неизвестный процесс. Знал, что после выброса просила вернуть ее в лабораторию, потому что «нельзя прерывать».

И все равно поселил меня в комнате с ее зеркалом.

Да, эксперты признали его безопасным. Да, запись два года молчала.

Но я подписывала брачный договор, не зная, что первая хозяйка этого дома погибла во время опасного эксперимента, связанного с системой, часть которой стояла у стены моей спальни.

К тому времени, как карета остановилась у Роуэна, злость стала холодной.

Дарен ждал в малой гостиной.

Сера, видимо, предупредила его о моем приезде.

Он поднялся, едва я вошла.

— Как прошло?

Я сняла перчатки.

— Вы знали, что Эвелина разрушала память зеркальной записью.

Дарен замер.

— Значит, Варр рассказал.

— Да.

— Лиана...

— Не сейчас.

Я положила папку на стол.

— Вы знали, что он требовал прекратить исследования.

— Да.

— Знали, что она забывала годы собственной жизни.

— Да.

— Знали, что в ночь смерти она собиралась провести новый эксперимент.

— До той ночи — нет.

— Но после знали.

— Да.

Я посмотрела ему в лицо.

— И все равно не сочли нужным рассказать мне об этом до свадьбы.

— Я считал зеркало неактивным.

— Не переводите разговор на зеркало.

— Оно и есть причина разговора.

— Нет. Причина в том, что вы снова решили за меня, какой правды мне достаточно.

Дарен промолчал.

Я продолжила:

— Вы предложили мне договорный брак: отдельные комнаты, независимость, собственная работа, право уйти. Мы два месяца обсуждали детали, потому что вы уверяли, что хотите честного соглашения между двумя взрослыми людьми.

— Я и хотел.

— Тогда почему не сказали: «Моя первая жена умерла после опасного зеркального эксперимента. Часть системы осталась в доме, а я до сих пор не знаю, что именно она делала»?

Он провел рукой по лицу.

— Потому что экспертизы подтвердили: система мертва.

— Это не ответ.

— Я знаю.

— Тогда ответьте нормально.

Дарен отвернулся к камину.

Несколько секунд я видела только его профиль.

— Потому что не хотел снова жить внутри ее смерти.

Я промолчала.

Он продолжил:

— Два года любой разговор о моем доме начинался с Эвелины. Все хотели знать, что произошло. Почему она умерла. Почему закрыто западное крыло. Почему я не женюсь снова. Почему не уничтожил ее вещи. Почему не снял портрет.

— И вы устали.

— Да.

— Поэтому решили, что я тоже ничего не должна знать.

— Я решил, что прошлое не имеет отношения к нашему браку.

Я коротко рассмеялась.

— Зеркало в моей спальне считает иначе.

Дарен закрыл глаза.

— Да.

— И вы до сих пор не понимаете главного.

Он повернулся.

— Тогда скажите.

— Дело не в том, что вы ошиблись насчет зеркала.

Я подошла ближе.

— Ошибиться мог любой. Три специалиста его проверяли. Я сама могла бы поверить их заключениям.

Дарен смотрел на меня.

— Дело в том, что вы отняли у меня возможность самой решить, насколько это прошлое для меня важно.

Он ничего не ответил.

— Если бы я знала все до свадьбы, возможно, все равно согласилась бы.

— Возможно.

— А возможно, попросила бы сначала осмотреть дом.

— Да.

— Или отказаться от комнат Эвелины.

— Да.

— Или отложить установку печати хозяйки.

— Да.

Каждое его спокойное согласие раздражало сильнее оправданий.

— Перестаньте соглашаться.

Впервые голос у меня повысился.

Дарен не двинулся.

— Чего вы хотите, Лиана?

— Чтобы вы хотя бы раз перестали подбирать правильный ответ после того, как уже сделали неправильный выбор.

Он резко вдохнул.

Я поняла, что попала точно.

— Хорошо, — сказал он.

Голос стал жестче.

— Я испугался, что, если расскажу вам все до свадьбы, вы увидите во мне только мужчину, рядом с которым умерла жена.

Я замолчала.

— Это лучше?

Он подошел ближе.

— Я не думал, что зеркало опасно. Не знал, что новая печать его активирует. Не подозревал о втором контуре. Но знал: если расскажу вам всю историю, вы можете отказаться от брака.

— И это вас пугало.

— Да.

Прямота остановила меня.

Дарен смотрел мне в глаза.

— Не потому, что мне нужна была любая женщина на вашем месте.

Он сказал это тихо.

— Я предложил брак вам.

В комнате стало слишком тепло.

— Почему?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ.

Дарен помолчал.

— Потому что вы единственная женщина за последние два года, которая разговаривала со мной так, будто титул не делает меня умнее.

Я почти усмехнулась.

— Очень романтично.

— Вы требовали честности.

— Продолжайте.

— Я видел, как вы работаете. Как спорите с людьми, которые вам платят. Видел, что вы не пытаетесь понравиться. И решил, что рядом с вами можно построить спокойную жизнь без игры в чувства, которых нет.

— Поэтому скрыли самую неприятную часть своей жизни.

— Да.

Он сжал челюсть.

— И это было неправильно.

Я смотрела на него.

— Вот теперь похоже на признание.

— Я не прошу вас простить.

— Хорошо.

— И не стану убеждать остаться.

— Еще лучше.

На мгновение в его глазах вспыхнуло золотое кольцо.

— Но я хочу, чтобы вы знали одно.

— Что?

— Я не женился на вас ради печати.

Я замерла.

— Я этого не говорила.

— Но могли подумать после того, что нашли.

Такая мысль действительно мелькнула.

Дарен заметил это по моему лицу.

— Я не знал, что она связана с зеркалом.

— Я верю.

Он чуть удивился.

— Так просто?

— В этой части — да.

— Почему?

— Если бы вы знали, что новая хозяйка активирует устройство, вы бы никогда не позволили установить печать.

Он промолчал.

— Вы слишком испугались вчера, когда увидели реакцию.

Дарен опустил взгляд.

— Иногда ваша наблюдательность раздражает.

— Привыкайте.

Мы стояли друг напротив друга.

Ссора не исчезла. Ничего не стало хорошо только потому, что он признал ошибку.

Но злость изменилась: стала менее холодной, более понятной.

— Договор остается в силе, — сказала я.

Дарен поднял глаза.

— Вы уверены?

— Сегодня — да.

— Очень осторожная формулировка.

— Учусь у мужа.

Уголок его рта дрогнул.

Я не улыбнулась.

— Но если еще раз выяснится, что вы сознательно скрыли информацию, способную повлиять на мою безопасность или работу, я уеду.

Он кивнул.

— Понимаю.

— И не пытайтесь решать, что мне «лучше не знать».

— Постараюсь.

— Нет.

Я покачала головой.

— Не постараетесь. Сделаете.

Дарен выдержал мой взгляд.

— Сделаю.

Только после этого я сняла плащ.

Мы не ужинали вместе.

Мне требовалось время.

Я забрала еду в кабинет и почти час просидела над схемами, не прикасаясь к ним.

Разговор с Варром не выходил из головы.

«Она нашла решение».

«Процесс нельзя прерывать».

Скрытый контур шел в обратном направлении.

Что именно Эвелина пыталась сделать?

Сохранить воспоминание? Но обычный слой уже умел это.

Улучшить запись? Тогда зачем обратная линия?

Я достала свой рисунок, положила рядом схему двух зеркал, затем план дома.

Три изображения одной системы, сделанные в разное время.

Основной контур.

Скрытый контур.

Линия между западным крылом и спальней.

Я долго смотрела на прямоугольник с подписью «Хозяйка», пока не поняла, что именно меня тревожит.

На схеме якорь был нарисован не возле зеркала. Он стоял между вторичным контуром и линией хозяйских комнат.

Значит, зеркало не просто получало питание после появления хозяйки.

Печать была частью функции.

Я поднялась.

На часах было почти десять.

Дарена я искать не стала. Ссора не отменяла обещания не работать с открытым зеркалом в одиночку.

Но открывать стекло мне не требовалось.

Я взяла планы, контрольную пластину, медный щуп и пошла в старую спальню.

Ткань оставалась на месте.

Я не снимала ее. Вместо этого подошла к боковой части рамы, которую утром мы освободили от защитной планки.

Скрытая серебряная линия была видна на несколько сантиметров.

Я поднесла пластину.

Ноль.

Затем приблизила левое запястье.

Первая линия загорелась.

Ожидаемо.

Но теперь я смотрела не на прибор, а на серебро внутри рамы.

Тонкий скрытый контур тоже засветился.

Не весь — только один участок.

Свет пошел от нижнего края вверх.

Я сразу убрала руку.

Все погасло.

Снова приблизила.

Серебро вспыхнуло в той же последовательности.

Снизу вверх.

К зеркалу.

Обратное направление.

Сердце забилось быстрее.

— Нет, — пробормотала я.

Я положила план на стол, взяла щуп и проверила участок стены, куда уходила линия.

Сигнал был слабым.

Я прошла вдоль плинтуса.

Еще слабее.

У двери он исчез.

Значит, проводник не уходил в общий бытовой контур. Он замыкался где-то внутри хозяйской части дома.

Я вернулась к зеркалу.

На правой стороне рамы, под декоративной серебряной вставкой, находилась узкая деревянная накладка, которой утром мы не касались.

Я сняла первый винт, затем второй.

Накладка отошла.

Под ней оказался маленький серебряный узел — не больше монеты.

Я замерла.

Рисунок был знаком.

Простой контур идентификации. Такие ставили на дверях архивов и сейфах.

Он не давал энергию и не хранил информацию. Только проверял якорь: кого система считает допустимым носителем.

Я достала лупу.

По краю узла шла миниатюрная гравировка.

Три элемента.

Дом.

Юридический статус.

Носитель.

Я перечитала дважды, потом посмотрела на собственное запястье.

Печать хозяйки.

Не просто источник активации.

Ключ.

Я осторожно приблизила руку к узлу.

Не к стеклу. Не к основному контуру. Только к идентификатору.

Серебряный знак вспыхнул мгновенно.

Скрытая линия за ним ожила.

Свет побежал не от меня наружу. Он пошел от зеркала к точке идентификации — к моему запястью.

Я отдернула руку.

Свечение погасло.

В комнате снова стало тихо.

Теперь я понимала достаточно.

Не всю функцию, но направление.

Основное зеркало было создано, чтобы принимать память человека.

Скрытый контур работал в противоположную сторону.

А его выход открывался только одному типу носителя — хозяйке дома Роуэн.

Раньше Эвелине.

Теперь мне.

Я стояла перед закрытым тканью зеркалом и смотрела на серебряный узел.

Дарен оказался прав только в одном.

Мне действительно стоило бояться не того, что находится в стекле.

Гораздо важнее было понять, куда оно собиралось отправить то, что хранило.

И впервые у меня появился ответ.

В меня.