К полудню Ардис уже не пытался отговорить меня от повторного включения зеркала. Теперь он спорил только о способе.

Я сочла это победой.

Дарен — нет.

— Я все еще против, — сказал он.

Мы сидели в библиотеке. На столе лежали схемы контуров, журнал Эвелины, карточки индекса и расчеты Ардиса.

— Это мы уже обсудили.

— Я хочу обсудить еще раз.

Ардис поднял глаза от листа.

— Если повторять одно и то же каждые пять минут, оно не станет убедительнее.

— Я не пытаюсь быть убедительным.

— Это заметно.

— Ардис.

— Что?

— Не помогай.

Он пожал плечами и снова склонился над расчетами.

Я придвинула к Дарену схему.

— Посмотри сюда.

— Я смотрю на нее второй час.

— Значит, тебе будет нетрудно посмотреть еще раз.

Он вздохнул, но наклонился к листу.

— Основное питание отключено. Печати хозяйки на мне нет.

— Да.

— Скрытый обратный контур размыкаем здесь.

Я ткнула пальцем в серебряный мост возле идентификатора.

— А если зеркало все-таки получит энергию?

— Дальше разрыва она не пройдет.

— Ты уверен, что внутри нет еще одной линии?

— Мы проверили раму.

— Насколько тщательно?

Ардис, не поднимая головы, сказал:

— Если хотите, я могу разобрать ее до стекла.

Дарен пропустил реплику мимо ушей.

— Насколько тщательно? — повторил он.

— Все вводы отмечены. Неизвестных выходов нет. Больше без разрушения конструкции не проверить.

— А питание?

— Только разговорный слой.

— От домашней сети?

— От отдельного накопителя.

Ардис отложил карандаш.

— Треть мощности.

Дарен повернулся к нему.

— Почему не больше?

— Этого хватит для записи и разговора. Для глубокой передачи — нет.

— «Не хватит» при каких условиях?

— При нормальных.

— А при ненормальных?

— При ненормальных мы отключим питание.

— Очень успокаивает.

— Я не ставил себе целью вас успокоить.

Я едва не улыбнулась.

Дарен заметил.

— Тебе смешно?

— Немного.

— Мы собираемся включить устройство, которое пыталось заменить тебя.

— Именно поэтому мне нравится, что вы спорите о словах, а не запираете меня в комнате.

Он замолчал.

— Я обещал, — сказал наконец.

— И держишь слово.

— Это не значит, что мне нравится происходящее.

— Не обязано нравиться.

Он откинулся в кресле.

— Сколько времени?

— Двенадцать минут.

— Почему?

— Накопитель дает четырнадцать, — ответил Ардис. — Две минуты оставляем на случай сбоя.

— А если разговор не закончится?

— Закончится.

— Лиана.

Я посмотрела на него.

— Я не стану продлевать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Дарен еще немного помолчал и кивнул.

— Хорошо.

Ардис прикрыл глаза.

— Если это слово прозвучит еще раз, я уйду на станцию пешком.

— Не уйдешь, — сказала я. — Ты ненавидишь северную дорогу.

— Это правда.

Я собрала бумаги.

Решение поговорить с Эвелиной пришло не сразу.

После журнала мне хотелось больше никогда ее не видеть.

Не потому, что я считала запись живой женщиной.

Скорее наоборот.

Теперь я понимала, что находится в зеркале.

Не душа.

Не сознание, пережившее смерть.

Отпечаток личности — достаточно подробный, чтобы воспроизводить реакции, обращаться к сохраненным чувствам и использовать воспоминания как доводы.

Но в этом отпечатке все равно была Эвелина. Такой она позволила себя записать.

Со своим страхом.

Со своей логикой.

Со своими убеждениями.

Мне больше не нужно было выяснять, убил ли ее Дарен.

На этот вопрос отвечали время в индексе, повреждения рамы, медицинские записи и ее собственный журнал.

Я хотела спросить о другом:

почему она решила, что ее право продолжаться важнее права незнакомой женщины остаться собой.

Чертежи на это не отвечали.

Перед тем как идти в старую спальню, я вернулась к себе.

На столе лежал синий блокнот. Я открыла чистую страницу и записала:

«Печати нет.

Обратный контур разомкнут физически.

Источник — отдельный накопитель.

Мощность — одна треть.

Время — двенадцать минут.

Дарен в комнате.

Ардис контролирует питание».

Подумав, добавила:

«Цель — получить информацию, а не переубедить Эвелину».

Это было важно.

Я закрыла блокнот.

Дарен ждал в коридоре.

— Готова?

— Да.

Он протянул руку.

Я посмотрела на нее.

— Что это?

— Не знаю.

— Очень убедительно.

— Просто хочу тебя держать.

Я вложила пальцы в его ладонь.

— Тогда держи.

До старой спальни мы дошли вместе.

Ардис уже установил накопитель на деревянную подставку и протянул от него две медные линии к основному слою. Серебряная ветка скрытого контура оставалась отсоединенной.

Я присела рядом и проверила соединения.

Первый ввод — разговорный контур.

Второй — выбор записей.

Обратная линия разомкнута.

Якоря хозяйки нет.

— Контрольную пластину.

Ардис подал ее.

Я приложила пластину к скрытому выходу.

Ноль.

К основному.

Первая линия слабо вспыхнула от остаточного импульса.

Все было в порядке.

— Песочные часы?

Ардис поднял их.

— Двенадцать минут.

Дарен стоял у двери.

— Я могу остановить раньше?

— Если я потеряю ориентацию или перестану отвечать на простые вопросы.

— Какие?

— Имя. Возраст. Где нахожусь.

— И если загорится скрытая линия, — добавил Ардис.

— Любое свечение? — уточнил Дарен.

— Любое.

Он подошел к раме.

— Я хочу видеть контур.

— Тогда встань здесь.

Я показала место сбоку.

Он занял его.

Ардис посмотрел на меня.

— Еще можно передумать.

— Ты специально говоришь как нотариус перед подписанием сомнительного договора?

— Я стараюсь соответствовать дому.

— Включай.

Он вышел к накопителю.

Дарен прикрыл дверь, но не запер.

Я подошла к зеркалу. Ткань лежала на стекле. Несколько секунд я держала ее за край.

Сердце билось чаще.

Это было нормально.

Бояться — не значит отказываться.

Я сняла ткань.

В зеркале отражались мы с Дареном: мои волосы, его фигура сбоку, голое левое запястье.

— Питание, — сказала я.

— Даю, — отозвался Ардис из коридора.

Первая линия вспыхнула.

Потом вторая.

Третья осталась темной.

Скрытый контур не отозвался.

Серебро по краям стекла посветлело. Отражение дрогнуло.

Дарен напрягся.

— Лиана?

— Я здесь.

Отражение исчезло.

На его месте проступила серая глубина, а затем — женщина.

Эвелина стояла далеко от стекла. В первую ночь она почти прижималась к нему. Теперь сначала посмотрела на меня, потом на Дарена.

Ее лицо изменилось.

— Ты вернулась.

— Да.

Она взглянула на мое запястье.

— Печати нет.

— Нет.

— Зачем пришла?

— Поговорить.

Эвелина усмехнулась.

— Теперь?

— Теперь я знаю, что ты построила.

Улыбка исчезла. Она посмотрела на Дарена.

— Он рассказал тебе свою версию.

— Не только он.

— Конечно.

— Мы нашли твой рабочий журнал.

Эвелина застыла.

Это была первая настоящая реакция — не страх, а раздражение.

— Где?

— В мебели из твоего кабинета.

Она помолчала.

— Я думала, его уничтожили.

— Нет.

— Дарен?

— Я о нем не знал, — ответил он.

Эвелина дольше смотрела на него, чем на меня. На ее лице мелькнули боль, злость и что-то совсем старое.

Потом она снова повернулась ко мне.

— Что ты прочитала?

— Достаточно.

— Удобный ответ.

— Учусь у твоего мужа.

Дарен чуть повернул голову.

Эвелина заметила.

— Моего.

Я не стала спорить.

— Он был твоим мужем.

— Восемь лет.

— Да.

— А твоим сколько?

— Это не имеет отношения к моему вопросу.

— Имеет.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Почему обратный контур привязан к хозяйке дома, а не к тебе?

Улыбка исчезла окончательно.

— Ты уже знаешь.

— Хочу услышать от тебя.

— Зачем?

— Хочу понять, как ты это оправдывала.

— Ты мастер. Схема перед тобой.

— Я ее прочитала.

Мы смотрели друг на друга через стекло.

— Ты выбрала статусный якорь, — сказала я. — После твоей смерти личный перестал бы работать. Печать перешла бы следующей хозяйке. Значит, ты заранее предусмотрела нового носителя.

Эвелина молчала.

— Мину ты использовала для проверки.

Ее лицо стало жестче.

— Она согласилась.

— На передачу одного воспоминания.

— На эксперимент.

— Не на месяцы чужих снов и потерю ориентации.

— Я не знала, что все зайдет так далеко.

— После первого раза — не знала.

Я выдержала паузу.

— После второго уже знала.

Она отвернулась.

— Контур был несовершенен.

— Поэтому ты предложила продолжить.

— Мы были близко.

— К чему?

Эвелина резко посмотрела на меня.

— К решению.

В ее голосе впервые прозвучала не осторожность, а сила.

— Я теряла себя, Лиана.

— Знаю.

— Нет.

Она подошла к стеклу.

— Ты знаешь это по записи врача. Не по себе.

— Возможно.

— Ты не просыпалась рядом с человеком, которого любила восемь лет, и не пыталась понять, почему он кажется знакомым только наполовину.

Дарен опустил взгляд.

Я промолчала.

— Ты не смотрела на кольцо и не могла вспомнить, кто его подарил. Не читала письмо, от которого хотелось плакать, потому что не понимала почему. Не слушала собственную жизнь как историю о другой женщине.

Голос у нее дрогнул.

На этот раз я не слышала в нем игры.

— Варр говорил остановиться.

Эвелина усмехнулась.

— Варр говорил жить спокойно.

— Несколько лет.

— Несколько лет чего?

— Жизни.

— Нет.

Она ударила ладонью по стеклу. Звука не было.

— Несколько лет исчезновения.

Дарен тихо сказал:

— Я предлагал уехать.

Она повернулась к нему.

— Не надо.

— Ты хотела правду.

— Не от тебя.

— Я предлагал закрыть лабораторию и уехать к морю. Куда угодно. Ты сама отказалась.

— Чтобы ты смотрел, как я забываю тебя?

— Чтобы мы прожили то, что оставалось.

— Это и есть исчезновение.

— Нет.

— Для тебя — нет.

В ее голосе зазвенела ярость.

— Ты бы просыпался собой. Помнил вчерашний день, наше знакомство, первый дом, поездки, ссоры, примирения.

Дарен молчал.

— А я должна была смотреть на тебя и ждать, когда очередной кусок нашей жизни перестанет быть моим.

— Я бы рассказывал снова, — сказал он.

Эвелина рассмеялась.

В этом смехе не было злости. Только боль.

— Рассказывал.

Она покачала головой.

— Ты правда не понимаешь.

— Возможно.

— Воспоминание, пересказанное другим человеком, уже не мое.

Я замерла.

Фраза напоминала то, что я сама говорила о зеленой спальне.

Дарен тоже это понял и посмотрел на меня.

Я не отвела взгляда.

— Если ты скажешь мне, что я смеялась на берегу, я узнаю факт, — продолжила Эвелина. — Но не почувствую ветер. Не вспомню холодные пальцы. Не вспомню, как злилась на тебя и как перестала злиться, когда ты принес плащ.

Берег.

Мина.

Чужое воспоминание шевельнулось во мне.

Не картинкой — ощущением.

Соленый воздух.

Нет.

Я оборвала его.

Это было не мое.

— Лиана? — спросил Дарен.

— Я здесь.

Эвелина всмотрелась в меня.

— Уже вспоминаешь?

Я промолчала.

Ее губы дрогнули.

— Значит, работает.

— Не радуйся.

— Я не радуюсь.

Но лицо ее говорило обратное.

— Теперь понимаешь?

— Что?

— Это не смерть.

По спине прошел холод.

— Для кого?

Она посмотрела на меня, будто вопрос был нелепым.

— Для личности.

— А для человека, который ее получает?

— Ты слишком цепляешься за границу.

— Между двумя людьми?

— Между двумя наборами памяти.

— Эвелина, — резко сказал Дарен.

Она не посмотрела на него.

— Ты читала журнал. Личность — это связи, воспоминания, реакции, выбор. Если сохранить все это, что именно умирает?

— Тело.

— Да.

— И человек, которому оно принадлежит.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Потому что у него уже есть собственная личность.

— Она не исчезает сразу.

— Как великодушно.

— Я серьезно.

Эвелина приблизилась к стеклу.

— Интеграция сохраняет материал принимающего носителя.

Меня передернуло от этого языка.

«Сопротивление принимающего носителя».

«Неполная интеграция».

Человек превращался в строку отчета.

— То есть я бы осталась? — спросила я.

— Конечно.

Дарен шагнул вперед.

— Лиана, не надо.

Я подняла руку.

— Я хочу услышать.

Снова посмотрела на Эвелину.

— Где именно я бы осталась?

— Внутри.

Ответ прозвучал так спокойно, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать его смысл.

— Внутри кого?

— Нас.

— Нет.

— Ты думаешь слишком узко.

— Тогда объясни.

Эвелина заговорила быстрее:

— Твои воспоминания сохранились бы. Профессия, знакомые, то, что ты любишь.

— А решения?

Она замолчала.

— Кто принимал бы решения?

— После полной интеграции этот вопрос потерял бы смысл.

Вот оно.

Не ошибка.

Не болезнь.

Суть.

— Потому что меня больше не было бы как отдельного человека.

— Ты была бы частью продолжения.

— Твоего.

— Нашего.

— Твоего.

Эвелина отвернулась.

Дарен стоял рядом, неподвижный, и я чувствовала, как он сдерживается, чтобы не вмешаться.

— Поэтому тебе понадобилась печать следующей хозяйки.

Она молчала.

— Ты знала, что после тебя появится другая женщина.

— Дом не остается без хозяйки навсегда.

— И тебе было все равно, кто именно.

— Я не могла знать.

— Именно.

— Что ты хочешь от меня услышать?

Усталость в ее голосе сменила злость.

— Что я должна была умереть, потому что однажды здесь появится незнакомая женщина, которая захочет остаться собой?

— Да.

Эвелина резко повернулась.

— Вот так просто?

— В этом вопросе — да.

Я смотрела на нее и вдруг поняла, что не ненавижу.

Мне было страшно.

Я злилась.

Но я видела, как она дошла до этого места.

Сначала сохранить один день.

Потом вернуть его.

Потом проверить на другом человеке.

Потом назвать последствия несовершенством.

Потом решить, что сопротивление — лишь временная стадия.

В какой-то момент чужое «я» перестало весить столько же, сколько ее собственное.

— Ты хочешь жить, — сказала я.

Эвелина замерла.

— Да.

— Я понимаю.

На ее лице мелькнуло ожидание.

Я продолжила:

— Но понимание не дает тебе права жить вместо меня.

Тишина.

— Вместо тебя, — повторила она.

— Да.

— Ты уверена, что сейчас говоришь сама?

Она попала точно.

Страх поднялся мгновенно.

Левая рука.

Мелодия.

Зеленая спальня.

Поцелуй.

А если и это не мое?

Если я уже не умею отличать?

— Лиана, — тихо сказал Дарен.

Я закрыла глаза.

Имя.

Возраст.

Мастерская.

Грязная стена зернового склада.

Синий блокнот.

Загородный дом.

Шрам под его ключицей.

Чашка, которую я сначала взяла левой рукой, а потом намеренно снова взяла левой.

Мое раздражение.

Мои решения.

Я открыла глаза.

— Да.

Эвелина ждала.

— Я уверена.

— Потому что он назвал тебя по имени?

— Нет.

Страх отступал.

— Потому что я умею проверять факты.

Она усмехнулась.

— И теперь всю жизнь будешь проверять?

— Возможно.

— Значит, я уже внутри.

— Фрагменты твоей памяти — да.

— Какая разница?

— Огромная.

Я подошла к стеклу.

— Ты постоянно путаешь память с человеком.

— А ты не путаешь?

— Нет.

— Тогда что такое человек?

Я подумала.

— Тот, кто может сказать «нет».

Эвелина перестала улыбаться.

— Даже если из-за этого умрет?

— Особенно тогда.

Дарен выдохнул.

Я не посмотрела на него.

Эвелина убрала руку от стекла.

— Красиво.

— Это не красота.

— Ты считаешь свободу важнее жизни.

— Я считаю, что моя жизнь не становится твоей только потому, что ты боишься потерять свою.

Она помолчала.

Потом спросила:

— Ты его любишь?

Я не ожидала этого вопроса.

Дарен напрягся.

— Это не относится к системе.

— Относится.

— Почему?

— Потому что ты думаешь, что отличаешься от меня.

— Отличаюсь.

— Ты еще плохо его знаешь.

— Возможно.

— Он начинает с заботы.

— Хватит, — резко сказал Дарен.

Я подняла руку.

— Нет. Я хочу дослушать.

Эвелина улыбнулась.

— Потом он решает, что знает, как лучше. Какие двери закрыть. Какие документы не показывать. Что выбрать за тебя.

— Это уже было.

Она явно не ожидала такого ответа.

— И?

— Я сказала, что уйду, если это повторится.

— Он согласился?

— Да.

— Потому что пока боится тебя потерять.

Дарен шагнул к зеркалу.

— Эвелина.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Это между нами.

— Я была тобой восемь лет.

— Нет.

Он сказал это спокойно, но Эвелина замолчала.

— Что?

— Ты не была мной.

Дарен подошел ближе.

— И я не был тобой.

— Мы были женаты.

— Да.

— Ты любил меня.

— Да.

Он не стал ни оправдываться, ни смягчать ответ.

— Тогда почему...

— Потому что любовь не стирает границу между двумя людьми.

Эвелина отвернулась.

— Теперь ты говоришь ее словами.

— Нет.

Дарен посмотрел на меня, потом снова на зеркало.

— Я слишком долго делал наоборот.

Он говорил тише.

— Думал, если люблю, то могу решать, какую правду человеку лучше не знать. Что закрыть. От чего защитить.

Эвелина усмехнулась.

— И теперь исправился?

— Нет.

— Какая честность.

— Учусь.

У меня сжалось внутри.

Эвелина смотрела на него так, будто знала его всю жизнь и все равно перестала узнавать.

— Ты все-таки женился, — сказала она.

— Да.

— Почему она?

Дарен не ответил.

Я взглянула на песочные часы.

Песка оставалось мало.

— Две минуты, — предупредил Ардис из-за двери.

Эвелина услышала.

— Вы меня ограничили.

— Да.

— Боишься? — спросила она меня.

— Да.

— И все равно пришла.

— Да.

Она улыбнулась.

— Значит, мы похожи сильнее, чем ты думаешь.

— Возможно.

Я не стала спорить ради ее утешения.

— Но я остановлюсь там, где начинается другой человек.

Улыбка исчезла.

— Ты уверена?

— Да.

— Даже если любишь?

Я посмотрела на Дарена.

Он не просил ответа и не пытался угадать его по моему лицу.

— Даже если люблю.

В его глазах что-то изменилось.

Но я еще не сказала, что люблю именно его.

Эвелина заметила.

— Осторожная.

— Живая.

Она посмотрела на меня почти с ненавистью, потом снова на Дарена.

— Он разбил зеркало.

— Знаю.

— После этого я умерла.

— Знаю.

— Тогда почему ты ему веришь?

— Я не верю вместо доказательств.

Я указала на раму.

— Индекс хранит время. Твоя запись переставила фрагменты.

Эвелина застыла.

— Что?

— «Останови это» — девять двадцать три. «Я не позволю тебе продолжить» — девять двадцать семь. Ожог — девять сорок одна.

Ее лицо стало неподвижным.

— В первый раз ты показала мне другой порядок.

— Я помню его руку в огне.

— Это произошло.

— Он разбил зеркало.

— Это тоже произошло.

— Он остановил меня.

— Да.

— Значит, убил.

Вот и все.

Не логика, а чувство.

Для нее события складывались именно так: Дарен разрушил процесс, процесс был ее шансом продолжиться, после разрушения она умерла. В ее памяти он отнял у нее жизнь, даже если не хотел ее смерти.

Я поняла это и впервые не стала спорить.

— Теперь я понимаю, почему ты так говоришь.

Эвелина нахмурилась.

— Значит, веришь.

— Нет. Я понимаю твою версию. Это не делает ее полной.

Ее лицо исказилось.

— Ты все время говоришь о полноте.

— Потому что работаю с поврежденными вещами.

— Я не вещь.

— Эвелина умерла два года назад.

Она ударила ладонью по стеклу.

— Я здесь.

— Здесь — запись о тебе.

— Какая разница, если я думаю, говорю и помню?

— Ты не знаешь, что произошло после твоей смерти, если не увидела или не услышала это рядом с зеркалом.

Она молчала.

— В первую ночь ты не знала сегодняшней даты.

Молчание.

— Ты не знаешь, что сейчас находится в моей городской мастерской.

— Мне все равно.

— Именно.

Я посмотрела на нее.

— Ты очень похожа на Эвелину. Возможно, настолько, насколько вообще возможно.

Голос у меня стал тише.

— Но ты не продолжаешь ее жизнь. Ты продолжаешь ее последнюю версию самой себя.

Эвелина побледнела.

На мгновение мне стало ее жаль.

Возможно, страшнее всего для нее было не услышать, что она мертва, а понять, что даже тщательно созданная копия не смогла победить время.

— Тридцать секунд, — сказал Ардис.

Эвелина посмотрела на Дарена.

— Ты оставишь меня здесь?

Он долго молчал.

— Нет.

Она чуть расслабилась.

Я сразу поняла, что она услышала не то.

— Мы уничтожим систему безопасно, — продолжил Дарен.

Лицо Эвелины изменилось.

— Дарен.

— Не так, как тогда.

— Не смей.

— Лиана решит как.

— Лиана.

Теперь она смотрела на меня.

Паника вернулась — та же, что в первую ночь, когда я сказала, что зеркало можно уничтожить.

— Не делай этого.

— Я сделаю так, чтобы никому больше не пришлось стать твоим носителем.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю достаточно.

— Я исчезну.

Мне стало больно.

Не от чужого воспоминания. Просто от ее страха.

— Да.

Эвелина смотрела на меня.

— И тебе не жаль?

— Жаль.

Она замерла.

— Тогда не делай.

— Жалость не дает тебе права на чужую жизнь.

Последние песчинки упали.

Серебряный свет начал гаснуть.

Эвелина прижала ладони к стеклу.

— Лиана.

Я не отступила.

— Я не хочу исчезать.

— Знаю.

— Пожалуйста.

Голос ее стал тише.

Дарен стоял рядом, не двигаясь. Я чувствовала, как тяжело ему это слышать, но не смотрела на него.

— Я знаю, — повторила я.

Изображение стало прозрачным.

— Я не хочу...

И погасло.

В зеркале снова были мы: я, Дарен, обычная комната, голое запястье.

— Питание снято, — сказал Ардис из коридора.

Я стояла неподвижно.

Контрольная пластина у скрытой линии оставалась темной. Никакой передачи. Никакого нового фрагмента.

Дарен первым отошел от зеркала. Поднял ткань и накрыл стекло, потом несколько секунд держал руки на краях полотна.

— Все? — спросил Ардис.

— Да.

Он вошел и сразу проверил разрыв обратного контура.

— Чисто.

Потом посмотрел на меня.

— Имя.

— Лиана Морвель.

— Возраст.

— Тридцать один.

— Где находишься?

— В старой спальне дома Роуэн.

— Хорошо.

— Не говори «хорошо».

— Это заразно.

Он снова проверил пластину.

— Никакой активности. Новый материал не прошел.

Я выдохнула и только теперь заметила, как болят пальцы. Все двенадцать минут я держала их сжатыми.

Дарен посмотрел на мои руки.

— Пойдем отсюда.

Я кивнула.

В коридоре Ардис сказал:

— Я разберу временное подключение.

— Хорошо.

— Завтра займемся планом вывода.

Я остановилась.

— У меня уже есть идея.

Он поднял палец.

— Сегодня не хочу ее слышать.

— Но...

— Сегодня ты разговаривала с очень убедительной копией мертвой женщины, которая пыталась получить твою личность через жалость.

Я подумала.

— Когда ты так говоришь...

— Именно.

Дарен впервые за несколько минут усмехнулся.

— Кажется, я начинаю его любить.

Ардис посмотрел на него.

— Не надо. У вас и так непростая семейная жизнь.

Он вернулся к зеркалу.

Мы с Дареном остались в коридоре.

Я прислонилась к стене. Он стоял напротив.

— Как ты?

— Не знаю.

— Нормальный ответ.

— Спасибо.

Мы помолчали.

— А ты?

Дарен посмотрел на закрытую дверь.

— Тоже не знаю.

— Она была очень похожа на нее?

Он ответил не сразу.

— Да.

— Насколько?

— Иногда я забывал, что между нами стекло.

У меня сжалось сердце.

— Что ты чувствовал?

— Все сразу.

— Очень точный ответ.

— Учусь у тебя.

Я слабо улыбнулась.

Дарен подошел ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Можно?

Он не уточнил, что именно.

Я сама шагнула к нему и обняла.

Он прижал меня к себе — крепко, но не больно.

Я уткнулась лицом ему в грудь.

Тепло было настоящим. Никакой зеленой спальни. Только этот момент.

— Она просила не уничтожать ее, — сказала я.

— Да.

— Мне ее жаль.

— Знаю.

— И я все равно уничтожу зеркало.

Дарен провел ладонью по моей спине.

— Знаю.

— Ужасно, когда жалеешь человека, которому все равно должен сказать «нет».

Он помолчал.

— Да.

Я подняла голову.

— Ты тоже так чувствовал в последние месяцы?

Дарен посмотрел на меня.

— Иногда.

— Когда она просила оставить лабораторию?

— Да.

— А потом начал решать за нее.

— Да.

Я кивнула.

Теперь я лучше видела эту ловушку.

Сочувствие легко превращается в контроль, если решить, что чужая ошибка дает право отнять выбор. И в подчинение — если чужая боль заставляет отказаться от собственной границы.

Ни то ни другое мне не подходило.

— Я хочу уйти.

— Куда?

— В свою комнату.

Он кивнул.

— Пойдем.

Мы дошли до спальни.

У двери я не отпустила его руку.

Он заметил.

— Хочешь, чтобы я вошел?

— Да.

Он вошел, а я закрыла дверь, не запирая.

В комнате горела одна лампа. На столе лежал синий блокнот. Маленькое зеркало отражало кровать, шкаф и часть окна.

Я посмотрела на него.

Никакой женщины. Просто стекло.

Дарен снял сюртук и положил его на кресло.

— Что тебе нужно?

Я села на край кровати.

— Не знаю.

Он остался стоять.

— Сядь.

Дарен сел рядом, не касаясь меня.

Я положила голову ему на плечо.

Несколько минут мы молчали.

Потом он сказал:

— Я люблю тебя.

Я не шевельнулась.

После Эвелины, после зеркала, после этих двенадцати минут, в которые первая жена Дарена говорила о смерти, браке и праве остаться, я меньше всего ожидала услышать это сейчас.

Я подняла голову.

— Почему сейчас?

Он смотрел перед собой.

— Потому что не хотел говорить там.

— В старой спальне?

— Да.

— Почему?

— Не хотел, чтобы это звучало как ответ ей.

Я молчала.

— И не хотел говорить вчера, когда ты вернулась. Ты могла решить, что я пытаюсь закрепить твой выбор.

— А после загородного дома?

— Тем более.

Я чуть улыбнулась.

— Почему?

— Ты только начала понимать, что желание принадлежит тебе. Последнее, что тебе было нужно, — муж, который сразу превращает близость в признание и ждет ответа.

Я смотрела на него.

— Ты давно это знаешь?

Дарен задумался.

— Не знаю точного дня.

— Неудобно.

— Я предупреждал, что плохо умею приглашать на свидания. С признаниями, похоже, тоже не лучше.

— Похоже.

Он повернулся ко мне.

— Я люблю тебя, Лиана.

На этот раз он сказал это прямо.

— Ничего не прошу.

У меня сжалось горло.

— Даже ответа?

— Особенно ответа.

— Обычно после таких слов хотят услышать то же самое.

— Я хочу.

Честность заставила меня улыбнуться.

— Но не требую, — добавил он.

— Это другое.

— Да.

Я посмотрела на наши руки. Моя лежала на одеяле, его — рядом.

Я могла бы ответить.

Возможно, хотела.

Но внутри еще слишком многое смешалось: Эвелина, ее страх, последнее «пожалуйста», моя жалость и злость, Дарен перед зеркалом и Дарен рядом со мной.

Я не хотела произносить важные слова только потому, что момент к ним подталкивал.

Я взяла его за руку.

— Я услышала.

Дарен кивнул.

Он не спрятал разочарование, но и не стал давить.

— И я не ухожу, — добавила я.

Он посмотрел на меня.

— Это тоже не ответ.

— Знаю.

— Но уже кое-что.

— Запрещенное слово.

— Не то.

Я рассмеялась.

Он тоже.

Потом я поцеловала его.

Не так, как в загородном доме. Без обещания продолжения. Просто коснулась его губ и осталась рядом.

Он не стал углублять поцелуй первым.

Я сама отстранилась.

— Сегодня только спать.

— Согласен.

— И без кресла.

— Я запомнил.

Мы легли рядом.

Дарен выключил лампу.

Я повернулась к нему. В темноте видела только очертания его плеч.

— Дарен.

— Да?

— Когда Эвелина сказала, что ты предлагал ей уехать и прожить оставшиеся годы вместе...

Он замер.

— Что?

— Ты действительно хотел?

— Да.

— Даже если бы она забыла тебя?

Пауза затянулась.

— Да.

— Почему?

Он ответил тихо:

— Потому что она все равно оставалась бы собой, даже если бы не помнила обо мне того, что помнил я.

Я закрыла глаза.

Вот в чем была разница.

Эвелина боялась, что без памяти перестанет быть собой. Дарен пытался удержать ее воспоминания, потому что любил. Потом слишком поздно понял: любовь не дает права решать, какую жизнь другому человеку считать приемлемой.

Теперь он учился любить иначе.

Не без ошибок.

Но иначе.

Я придвинулась ближе.

Дарен обнял меня.

— Спи.

— Как прикажешь.

— Ты специально.

— Теперь да.

Он тихо рассмеялся.

Через несколько минут его дыхание стало ровным.

Я не спала.

Думала о зеркале и о том, как испугалась, когда энергия начала заканчиваться.

Для Эвелины прекращение питания означало смерть. Я могла ей сочувствовать. Но завтра все равно должна была вместе с Ардисом найти способ сделать эту тишину окончательной.

Не из мести.

Не ради победы второй жены над первой.

Не ради Дарена.

Пока зеркало существовало, вместе с ним оставалось решение Эвелины, принятое за женщину, которой она даже не знала.

Я не собиралась позволять этому решению пережить ее.

В темноте я нащупала руку Дарена. Он сонно сжал мои пальцы, не просыпаясь.

На этот раз я не стала проверять, какой рукой коснулась его первой.

Мне было все равно.

Это движение не требовало доказательств.

Я выбрала его сама.