Я нашла Дарена в столовой.
Он сидел за столом, не притронувшись к ужину. Перед ним лежало раскрытое письмо, кофе успел остыть.
Увидев журнал Эвелины у меня в руках, он поднялся.
— Что произошло?
Я положила тетрадь на стол.
— Нашла в двойном дне ящика.
Дарен посмотрел на обложку.
— В вашем кабинете?
— Да.
— Как она туда попала?
— Ящик старый. Возможно, раньше принадлежал Эвелине.
Он нахмурился.
— Эта мебель стояла в ее малом кабинете.
— Значит, журнал остался оттуда.
Я села. Дарен не спешил открывать тетрадь.
— Вы читали?
— Да.
— И что нашли?
— Откройте страницу с закладкой.
Я оставила полоску бумаги в начале раздела «Замещение».
Дарен сел напротив и раскрыл журнал. Несколько минут он молча перебирал страницы. Я следила за его лицом: сначала он сосредоточился, потом нахмурился, а затем в его взгляде появилось знакомое упрямство — желание найти Эвелине оправдание, даже когда записи его не оставляли.
Он перечитал последнюю строку.
— «После прекращения функций исходного тела».
— Да.
— Она планировала это до смерти.
— Похоже на то.
— Насколько раньше?
— Судя по датам, примерно за семь месяцев.
Дарен вернулся к предыдущим записям и нашел нужное число.
— Семь месяцев, — повторил он.
— Да.
— Значит, дело не только в последней ночи.
— Последняя ночь стала попыткой проверить полный перенос на себе. Но мысль сохранить личностный комплекс после смерти появилась раньше.
Он закрыл журнал, осторожно, почти бережно.
— Я думал, она хотела вылечиться.
— Думаю, сначала так и было.
— Не надо снова ее оправдывать.
— Я не оправдываю.
— Тогда что ты делаешь?
— Разделяю этапы.
Я забрала журнал и открыла ранние записи.
— Здесь цель еще простая: вернуть владельцу утраченное воспоминание. Потом появляется эксперимент с Миной. После него Эвелина понимает, что обратная запись переносит не только выбранный фрагмент.
Я перелистнула несколько страниц.
— А дальше она начинает считать побочные эффекты признаками интеграции.
— «Интеграции»?
— Ее термин.
— Удобный.
— Очень.
Я открыла раздел «Замещение».
— А здесь цель уже изменилась.
Дарен посмотрел на страницу.
— Не вернуть память.
— Сохранить себя после смерти тела.
Он встал и отошел к окну. За стеклом темнел сад; в отражении смешались лампы столовой и его силуэт.
— Ты сегодня подходила к зеркалу?
— Нет.
— После того, что нашла?
— Нет.
— Хорошо.
Я промолчала. Он сам услышал, как это прозвучало.
— Завтра нужно вызвать Ардиса.
Дарен обернулся.
— Твоего наставника?
— Да.
— Ты ему доверяешь?
— В работе — полностью.
— А вне работы?
— Настолько, насколько можно доверять человеку, который в семь утра присылает письмо на четыре страницы о неправильном сплаве серебра.
Уголок его рта дрогнул.
— Значит, достаточно.
— Он лучше меня знает старые накопительные схемы.
— Почему ты не позвала его раньше?
— До сегодняшнего дня я понимала систему сама.
— А теперь?
Я посмотрела на журнал.
— Теперь мне нужен человек, который попробует доказать, что я ошибаюсь.
Дарен кивнул.
— Разумно.
— Если два мастера независимо приходят к одному выводу, вероятность ошибки ниже.
— Я напишу ему.
— Я сама.
— Конечно.
Я закрыла журнал и только тогда заметила, что держу чашку Дарена левой рукой.
Пальцы разжались. Я поставила чашку на стол.
— Что? — спросил он.
— Я взяла ее левой рукой.
— И?
— Я так не делаю.
Дарен перевел взгляд на мою руку.
— Никогда?
— Почти никогда. В студенческие годы я сильно обожгла левое запястье. С тех пор автоматически беру горячее правой.
Я попыталась восстановить движение: как потянулась, когда именно взяла чашку. В памяти ничего не осталось. Только результат — чашка в руке.
— Это могла быть случайность, — сказал Дарен.
— Могла.
— Но ты так не думаешь.
Я снова посмотрела на журнал. В списке Эвелины была запись: «Нехарактерный выбор привычного действия».
— Нет.
Дарен подошел к столу.
— Позвать Варра?
— Не сейчас.
— Почему?
— Один жест ничего не доказывает.
— А если это следующий признак?
— Тогда мне нужны дополнительные данные.
— Лиана.
— Я не собираюсь подключаться к зеркалу. И не стану проверять, сколько чужих привычек могу воспроизвести.
— Хорошо.
— Я просто буду наблюдать.
Дарен сел рядом.
— А если это не случайность?
— Тогда переданный материал глубже, чем один сон.
Он посмотрел на мою левую руку.
— Что мне делать?
— Пока ничего.
— Очень плохой ответ.
— Зато честный.
— Я не умею ничего.
— Тогда учись.
Он взглянул на меня с раздражением.
— Это жестоко.
— Нет. Это именно то, чему ты обещал научиться.
— Смотреть, как тебе становится хуже?
— Быть рядом и не отнимать у меня право решать.
Дарен отвел взгляд. Его рука легла на стол рядом с моей — не касаясь, но достаточно близко, чтобы я заметила.
Я сама накрыла ее пальцами.
— Если станет хуже, я скажу.
— Обещаешь?
— Да.
Он сжал мою ладонь.
На этот раз мне не пришлось гадать, откуда пришло желание прикоснуться к нему.
Я знала.
Утром я проснулась с мелодией в голове.
Сначала не придала этому значения. Иногда человек просыпается с песней, которую не может потом выбросить из мыслей. Я лежала, глядя в потолок, и мысленно повторяла четыре такта — тихих, медленных, ничем не примечательных.
Потом поняла, что не знаю, откуда они взялись.
Я села, попыталась вспомнить слова. Слов не было, только мелодия.
Насвистывая ее, я оделась, затем остановилась и достала синий блокнот. Нотной грамотой я владела плохо, но основные знаки помнила и смогла записать последовательность.
За завтраком мелодия вернулась.
Сера наливала чай. Я напела несколько тактов.
Чайник замер у нее в руке.
Дарен сразу посмотрел на нее.
— Сера?
Она поставила чайник на стол.
— Откуда вы ее знаете?
У меня свело живот.
— Не знаю.
— Это старая песня.
— Какая?
Сера села на свободный стул — впервые без приглашения.
— Эвелина играла ее на фортепиано, — сказала она.
Я опустила ложку.
— Часто?
— Когда была моложе. Потом почти перестала.
— Как она называется?
Сера назвала песню. Название ничего мне не сказало.
Дарен смотрел на меня.
— Ты слышала ее раньше?
— Нет.
— Уверена?
— Да.
Я повернулась к нему.
— А ты?
— Конечно.
— Напой следующий фрагмент.
Он нахмурился.
— Зачем?
— Пожалуйста.
Дарен продолжил мелодию. Я знала, какая нота прозвучит следующей, еще до того, как он ее спел.
В животе стало холодно.
— Хватит.
Он замолчал.
Сера смотрела на меня.
— Лиана...
— Все нормально.
— Нет, — сказал Дарен.
Я встретила его взгляд.
— Не сейчас.
Он сжал губы и промолчал.
Я достала блокнот и записала:
«Утро. Мелодия, которую знала Эвелина. До подтверждения я не могла назвать источник».
Ниже добавила:
«Второй возможный признак».
Сера побледнела.
— Это зеркало?
— Уже переданный фрагмент. Возможно.
— Вы уедете?
В ее голосе прозвучала тревога.
— Пока нет.
Дарен резко повернулся ко мне.
Я подняла руку.
— Не начинай.
— У нас есть договор.
— Помню.
— Тогда воспользуйся им.
Он выдохнул.
— Хорошо. Я считаю два независимых признака достаточной причиной вызвать Варра сегодня.
Я обдумала его слова. Это был не приказ, а довод. И довод разумный.
— Согласна.
Дарен заметно расслабился.
— И Ардиса.
— Ему уже отправили телеграмму. Если поезд не задержится, он будет после обеда.
Сера поднялась.
— Принести что-нибудь?
— Еще кофе.
Она кивнула и направилась к двери.
— Сера.
Она обернулась.
— Эвелина была левшой?
Сера замерла. Ответ я поняла по ее лицу еще до того, как она заговорила.
— Да.
Дарен закрыл глаза.
Я посмотрела на левую руку. Вчерашняя чашка перестала быть случайностью.
После завтрака я ушла в кабинет и почти два часа занималась обычной работой. Намеренно. Мне нужно было проверить не магию, а себя.
Я отвечала на письма, проверяла счета мастерской, исправляла чертеж клиента. Писала правой рукой — как всегда.
Один раз потянулась к линейке левой, но остановилась до того, как коснулась ее.
Это могло быть внушением. После разговора с Серой я слишком ждала повторения.
Поэтому не стала записывать.
Нельзя превращать каждое движение в доказательство.
К полудню приехал Варр.
Он прочитал мои записи и попросил повторить мелодию.
Я напела.
— Раньше ее слышали?
— Нет.
— Уверены?
— Я проверила нотную библиотеку родителей. Такой песни там не было. В консерватории я не училась. На приемах могла ее услышать, но название мне незнакомо.
— Значит, полностью исключить обычное знакомство нельзя.
— Нельзя.
— Хорошо.
— Вы начинаете раздражать меня своим «хорошо».
— Дурное влияние вашего мужа.
Дарен стоял у камина.
— Я здесь.
— Именно поэтому и говорю.
Варр проверил мою память. Провалов не обнаружил. События последних дней я воспроизводила без затруднений.
— Состояние не похоже на активное воздействие, — сказал он.
— Тогда почему появляются новые признаки?
— Один переданный фрагмент мог включать больше, чем ты осознала сразу.
Я кивнула.
— Как архивный пакет.
— Что?
— Если контур передал не одно воспоминание, а связанную группу, часть могла проявиться только при подходящем раздражителе.
— Возможно.
Дарен спросил:
— Это будет продолжаться?
— Не знаю.
— Насколько далеко может зайти?
— Не знаю.
— Можно удалить то, что уже внутри?
Варр посмотрел на меня.
— Это вопрос не ко мне.
— А если нельзя?
— Тогда Лиане придется научиться различать чужие фрагменты так же, как Мине.
Дарен помрачнел.
— Меня это не устраивает.
— Меня тоже, — сказала я. — Но реальность не обязана нас устраивать.
Варр убрал инструменты.
— Я не вижу причин срочно увозить Лиану из дома, если зеркало остается отключенным.
Дарен открыл рот.
— Нет, — перебил его Варр.
— Я еще ничего не сказал.
— По лицу видно.
Я едва не улыбнулась.
— Если появятся провалы времени, дезориентация или краткое отождествление себя с Эвелиной, — продолжил доктор, — уезжаете сразу.
— Хорошо.
— И не остаетесь одна.
— Да.
— Я серьезно.
— Я тоже.
Он посмотрел на Дарена.
— А вы не превращаете каждую необычную привычку в повод запереть жену под наблюдением.
— Я никогда...
— Дарен.
Он замолчал.
Варр кивнул.
— Значит, мы поняли друг друга.
Когда доктор уехал, я спросила:
— Почему все люди, которые хорошо вас знают, разговаривают с вами именно так?
Дарен посмотрел на закрывшуюся дверь.
— Зависть.
— Конечно.
Ардис Мелл приехал в три часа.
Я увидела его из окна и сразу поняла: настроение у наставника отвратительное.
Он вышел из кареты в длинном темном пальто, поправил шарф и, еще до того как слуга успел забрать чемодан, начал объяснять, что северные железные дороги построены людьми, которые ненавидят человеческий позвоночник.
— Рад вас видеть, мастер Мелл, — сказал Дарен.
Ардис оглядел его.
— Вы дракон?
— Да.
— Тогда вам проще. Ваш позвоночник хотя бы можно временно заменить другим.
Я закрыла лицо ладонью.
— Ардис.
Он наконец посмотрел на меня.
— Жива?
— Пока.
— Ненавижу это слово.
— Я тоже.
Он коротко обнял меня, затем отступил и осмотрел с головы до ног.
— Где зеркало?
— Ты даже нормально не поздороваешься?
— Я четыре часа ехал сюда из-за зеркала.
— Пять минут назад ты жаловался на поезд.
— Одно другому не мешает.
Дарен тихо сказал:
— Теперь я понимаю, у кого вы учились.
— Не все мои недостатки от него.
— Большинство, — сказал Ардис.
Я посмотрела на них обоих.
— Уже жалею, что вас познакомила.
Ардис потребовал сначала увидеть схемы.
Два часа он провел в библиотеке, не подходя к самому зеркалу. За это я и ценила его как наставника: никаких эффектных жестов, никаких требований «показать немедленно». Сначала — сведения.
Он изучил мои зарисовки скрытого слоя, прочитал журнал Эвелины, посмотрел схему временного якоря Мины и только потом откинулся в кресле.
— Вывод неприятный.
— Какой?
— Ты права.
— От вас это почти признание в любви.
— Не привыкай.
Дарен спросил:
— В чем именно она права?
Ардис постучал пальцем по схеме.
— Основной контур записывает личность в накопитель. Вторичный развернут наружу. Ограничителя выбора нет. Идентификатор привязан к статусному якорю.
— То есть возможна полная передача.
— Да.
— Можно удалить то, что уже передано Лиане?
Ардис посмотрел на меня.
— Теоретически.
Я выпрямилась.
— Как?
— Тем же принципом.
— Обратной проводкой.
— Именно.
Дарен нахмурился.
— Объясните.
Ардис взял карандаш.
— Если система способна записывать информацию в человека, между человеческой памятью и накопителем существует двусторонний путь.
— Существовал, — уточнила я. — Пока печать была активна.
— Печать была только идентификатором.
— Да.
— Значит, можно создать временный якорь непосредственно на Лиане и попытаться заставить контур принять обратно материал, который не совпадает с ее исходной памятью.
Надежда вспыхнула и тут же погасла.
— «Попытаться», — повторила я.
Ардис одобрительно кивнул.
— Хорошо, что услышала именно это слово.
— Риски?
— Огромные.
— Нет, — резко сказал Дарен.
Ардис даже не повернулся.
— Я с вами не разговаривал.
— Теперь разговариваете.
— Тогда нет чего?
— Эксперимента на Лиане.
Я вмешалась:
— Никто пока не предлагает эксперимент.
Дарен посмотрел на меня.
— Он только что...
— Описал принцип.
Ардис кивнул.
— Умная женщина.
— Я знаю, — сказал Дарен.
— Не помогай, — попросила я.
Ардис продолжил:
— Проблема не в том, можем ли мы заставить контур принять информацию обратно.
— А в том, что он не умеет различать мою и чужую память.
— Именно.
Надежда окончательно исчезла.
— Если открыть обычную запись, система может начать вытягивать мои воспоминания вместе с фрагментами Эвелины.
— Да.
Дарен сел рядом со мной.
— Значит, это невозможно.
— Нет, — возразил Ардис. — Это значит, что у нас пока нет безопасного способа.
Я посмотрела на наставника.
— Но способ может существовать.
— Люблю твою способность слышать только удобную часть.
— Это взаимно.
Он перевернул страницу журнала.
— Эвелина сама работала над различением памяти.
— Где?
— Вот эти таблицы.
Я наклонилась. Раньше они казались мне расчетами стабильности.
Ардис указал на колонки.
— Это не уровень энергии. Это коэффициенты совпадения ассоциаций.
Я перечитала обозначения.
— Вы уверены?
— Нет.
— Прекрасно.
— Но почти.
Он протянул мне карандаш.
— Посмотри на третью колонку.
Я сравнила значения и поняла.
— Чем старше воспоминание, тем больше связанных узлов.
— Да.
— И тем сложнее отделить чужое от собственного, если оно уже интегрировано.
— Да.
— Но свежий фрагмент...
— Имеет меньше связей.
Я подняла глаза.
— Значит, тот сон можно вывести легче всего.
— Возможно.
Дарен снова напрягся.
— Сегодня мы ничего не делаем.
Ардис посмотрел на него.
— Наконец-то разумная мысль.
Я рассмеялась.
Дарен не оценил.
— Я серьезно.
— И я, — сказала я. — Сегодня только исследуем.
Он кивнул.
— Хорошо.
После чая мы втроем отправились к зеркалу.
Ардис почти сорок минут изучал раму, не касаясь стекла: проверял скрытый слой, сверял его с моими схемами. Наконец он сказал:
— Тут есть еще кое-что.
Я подошла.
— Где?
Он указал на блок выбора основного контура.
— Видишь эти два мостика?
— Да.
— Они выглядят одинаково?
Я присмотрелась.
— Нет.
Один был темнее — не от окисления. Насечка шла под другим углом.
— Поздняя переделка, — сказала я.
— Именно.
Дарен спросил:
— Что она делает?
Я изучила линию.
— Дайте минуту.
Один мостик шел от зрительной записи, второй — от звуковой. Оба входили в блок выбора, но новый участок соединял их еще до выбора.
— Он позволяет объединять два фрагмента.
Ардис кивнул.
— Или больше.
У меня свело живот. Я вспомнила сцену, которую показывала Эвелина: Дарен входит, его лицо, затем скачок, огонь на руке, еще один скачок — «Я не позволю тебе продолжить».
— Монтаж, — сказала я.
Дарен повернулся ко мне.
— Что?
— Зеркало может соединять части разных записей.
— Ты уже предполагала это.
— Теперь могу доказать технически.
Я указала на мостик.
— Стандартный блок выбирает один связный фрагмент по запросу. Этот позволяет брать отдельные элементы из нескольких записей и выдавать их как одну последовательность.
Дарен смотрел на серебро.
— Эвелина сделала это специально?
— Кто-то сделал.
Ардис провел лупой вдоль линии.
— Почерк тот же, что у скрытого контура.
Я почувствовала холод.
— Она.
— Вероятнее всего.
Я выпрямилась и снова прокрутила в памяти первый показ: Дарен входит, «Останови это», скачок, горящая рука, еще один скачок, «Я не позволю тебе продолжить».
Все было реальным. Но не обязательно происходило подряд.
— Поэтому часть слов Эвелины не была слышна.
— Возможно, — сказал Ардис.
— И поэтому некоторые движения обрывались.
— Да.
Дарен стоял неподвижно.
— Она собрала сцену.
Я посмотрела на него.
— Запись собрала сцену из сохраненных фрагментов.
— По ее правилам.
— Да.
— Чтобы показать меня убийцей.
Я не ответила сразу.
— Чтобы убедить меня в определенной версии.
— Это одно и то же.
— Не совсем.
Он резко посмотрел на меня.
— Мы не знаем, понимала ли сама запись, что манипулирует.
— Это важно?
— Для устройства — да.
— Для меня нет.
Я подошла ближе.
— Дарен.
— Что?
— Не превращай технический вывод в новый суд над Эвелиной.
Он усмехнулся без веселья.
— Она оставила систему, которая должна была заменить тебя собой, и систему, смонтировавшую мои воспоминания так, чтобы обвинить меня в убийстве. В какой момент мне разрешается сердиться?
Я замолчала. Он был прав.
— Сейчас, — сказала я.
Дарен посмотрел на меня.
— Что?
— Сейчас разрешается.
Ардис тихо кашлянул.
— Я могу уйти.
— Нет, — одновременно сказали мы.
Он посмотрел на нас.
— Очень здоровый брак.
Я невольно улыбнулась. Напряжение немного ослабло.
Я снова повернулась к зеркалу.
— Нужно установить, какие именно фрагменты использовала запись.
— Зачем? — спросил Дарен.
— Чтобы понять, насколько сильно она способна менять контекст.
— Без активации это возможно?
— Возможно, если сохранился каталог, — ответил Ардис.
— Какой каталог?
Я уже искала взглядом боковой узел.
У глубоких зеркал обязательно имелся индекс памяти: не содержание, а метки времени, типа данных и связанной группы.
Раньше мы не искали его отдельно, потому что были заняты вторичным контуром.
Через полчаса нашли тонкую медную пластину под нижней частью рамы.
Энергия для чтения не требовалась — только механический ключ.
Ключа не было.
Я достала инструмент.
Дарен вздохнул.
— Конечно.
— Что?
— Еще один замок.
— Ты женился на женщине с полезными навыками.
— Начинаю бояться, какие еще полезные навыки обнаружатся.
— Не хочешь знать.
Замок поддался через несколько минут.
Внутри лежали маленькие металлические карточки с номерными метками.
Ардис присвистнул.
— Она хранила очень много.
— Сколько?
— Несколько тысяч фрагментов.
Дарен прикрыл глаза.
Я начала искать дату последней ночи. Карточки были разложены по годам, месяцам и сеансам.
Нужный блок оказался почти в конце.
Семнадцать фрагментов.
Я разложила карточки на столе. На каждой стояло время фиксации.
Дарен подошел. Я сравнила метки с тем, что видела.
— Фраза «Останови это» записана в девять двадцать три.
Следующая карточка.
— Ожог твоей руки — в девять сорок одну.
Еще одна.
— «Я не позволю тебе продолжить» — в девять двадцать семь.
Дарен замер.
Я тоже.
В зеркале порядок был другим: сначала девять двадцать три, потом девять сорок одна, затем девять двадцать семь.
— Вот, — сказала я. — Доказательство.
Дарен смотрел на карточки.
— Она переставила время.
— Запись переставила.
— Лиана.
— Я понимаю.
Но мне по-прежнему было важно не приписывать мертвой женщине действие, которое автономная система выполнила спустя два года, даже если правила этой системы создала именно она.
— Что происходило в девять двадцать семь? — спросил Ардис.
Я посмотрела на Дарена.
— Помнишь?
Он долго молчал.
— Наверное, я пытался добраться до накопителя.
— До разрушения зеркала?
— Да.
Я нашла карточку с визуальным фрагментом. Посмотреть его без активации было невозможно, но индекс указывал связанную группу.
— Фраза относится к узлу «питание».
— Значит, — сказал Ардис, — вероятнее всего, речь шла о попытке продолжить подачу энергии.
Дарен выдохнул.
— А не о том, что я собирался убить ее.
Я посмотрела на него.
— Да.
Обвинение разрушалось не только эмоционально. Теперь у нас были время, схема и физические данные.
Я взяла первую карточку.
— А ожог в девять сорок одну появился уже после повреждения рамы.
— Да, — сказал Дарен.
— Значит, запись взяла твою фразу до выброса и поставила ее после изображения ожога.
— Чтобы изменить смысл.
— Да.
Он закрыл глаза, несколько секунд стоял молча, затем сел на край стола.
— Два года.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Два года я вспоминал эту ночь и думал, что, возможно, сам изменил последовательность событий в памяти.
У меня сжалось сердце.
— Почему?
— После пожара я почти не спал. Потом были похороны, расследование. Через несколько недель я уже не был уверен, что правильно помню каждую минуту.
Он посмотрел на карточки.
— А теперь у тебя есть время.
— Да.
— Не мое воспоминание.
— Нет.
— Физическая метка записи.
— Да.
Дарен провел рукой по лицу.
Я подошла и положила ладонь ему на плечо. Он накрыл ее своей.
— Спасибо.
— Не мне.
— Тебе.
— Я просто прочитала индекс.
— Именно.
Ардис снова кашлянул.
— Теперь я точно уйду пить чай.
Мы не стали его останавливать.
Когда дверь закрылась, Дарен повернулся ко мне.
— Я не хочу снова делать из тебя человека, который должен спасать меня от прошлого.
— Тогда не делай.
— Очень полезный совет.
— Я стараюсь.
Он слабо улыбнулся.
— Но сегодня ты действительно кое-что мне вернула.
— Что?
— Собственную память.
От этой фразы меня пробрал холод.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что именно этим занималась Эвелина.
Дарен задумался.
— Верно.
Я села рядом.
— Я не вернула тебе память. Просто нашла внешнее подтверждение.
— Для человека, который два года сомневался в себе, разница не такая большая.
Мы посидели молча.
Потом Дарен спросил:
— Ты боишься?
— Чего именно?
— Что твои воспоминания тоже однажды придется проверять по карточкам.
Я посмотрела на свои руки.
Левая. Правая. Мелодия. Зеленая спальня.
— Да.
Он не сказал, что все будет хорошо, и не пообещал, что не допустит этого. Просто взял меня за руку.
Именно поэтому я не отняла ее.
Вечером Ардис остался ужинать.
Он объявил, что обратный вывод теоретически возможен, но запретил мне даже думать о практическом эксперименте, пока мы не разработаем фильтр.
— Я могу думать о чем хочу.
— Тогда думай молча.
— Почему?
— Потому что по твоему лицу сразу видно, когда ты придумала опасную идею.
Дарен кивнул.
— Наконец-то мы в чем-то полностью согласны.
Я посмотрела на них.
— Очень рада, что создала этот союз.
— Мы тоже, — сказал Ардис.
После ужина наставник ушел в гостевой дом. Он собирался остаться в Роуэне еще на два дня и утром продолжить работу.
Я вернулась в спальню.
Дарен проводил меня до двери, но входить не стал.
После нашей ночи в загородном доме мы не обсуждали, станет ли близость регулярной. Мне нравилось, что ничего не подразумевалось само собой.
Я положила руку на ручку.
— Хочешь войти?
Дарен посмотрел на меня.
— Ты спрашиваешь потому, что сама этого хочешь, или потому, что думаешь, будто я жду?
Я улыбнулась.
— Очень хороший вопрос.
— Ответ?
Я прислушалась к себе. День вымотал меня. Мне хотелось, чтобы он был рядом, но не секса и не продолжения той ночи. Просто его присутствия.
— Потому что сама хочу.
— Тогда да.
Он вошел.
Я переоделась за ширмой. Когда вышла, Дарен сидел в кресле у окна — в том самом, где однажды уже провел ночь.
— Нет, — сказала я.
— Что?
— Я не собираюсь снова заставлять тебя спать в кресле.
— Я не жаловался.
— Я жалуюсь за тебя.
Он поднял брови.
— Что предлагаешь?
Я посмотрела на кровать, потом на него.
— Спать.
— Только спать?
— Да.
— Хорошо.
— И если произнесешь это слово еще раз...
— Молчу.
Он снял сюртук и обувь, затем лег поверх одеяла с другой стороны.
Я посмотрела на него.
— Ты серьезно?
— Что?
— Поверх одеяла?
— Ты сказала спать.
— Под одеялом тоже можно спать.
Дарен несколько секунд смотрел на меня.
— Иногда я вообще не понимаю правил.
— Потому что пытаешься превратить их в инструкцию.
— А это не инструкция?
— Нет.
Я приподняла край одеяла.
— Иди сюда.
Он лег рядом. Я выключила лампу.
Несколько минут мы молчали.
— Сегодня я взяла чашку левой рукой, — сказала я.
— Знаю.
— Утром знала мелодию Эвелины.
— Знаю.
— Если появится еще что-нибудь, я могу начать сомневаться в каждом своем движении.
Дарен повернулся ко мне.
— Тогда не сомневайся в каждом.
— Очень просто.
— Нет.
Его голос стал тише.
— Ты сегодня сказала, что не отдашь Эвелине каждую эмоцию только потому, что она испытывала похожую.
Я удивилась.
— Ты слышал?
— Сера рассказала только про мелодию. Остальное я понял по твоим записям.
— Ты читал мой блокнот?
— Нет.
— Тогда откуда знаешь?
— Ты сказала за завтраком, что один жест ничего не доказывает.
Я улыбнулась в темноте.
— Хорошая память.
— Своя.
На секунду стало больно. Потом отпустило.
Дарен продолжил:
— Ты не обязана каждый раз доказывать себе, что отличаешься от нее.
— Иногда придется.
— Иногда.
— А если однажды я назову твою спальню нашей?
Он замолчал.
— Почему именно это?
— Не знаю.
Это было неправдой. Я знала: в зеленой комнате ощущение «нашей спальни» принадлежало Эвелине.
— Тогда я спрошу, какую спальню ты имеешь в виду.
Я повернула голову.
— И все?
— Если скажешь эту, значит, нашу.
— А если зеленую?
— Тогда напомню, что ты там никогда не жила.
Ответ был простым, и от этого стало легче.
— Дарен.
— Да?
— Обними меня.
Он не стал переспрашивать. Просто придвинулся и обнял.
Его грудь согревала мою спину, ладонь легла на живот поверх ночной рубашки — спокойно, без намека на продолжение.
Я накрыла ее своей правой рукой.
На этот раз заметила это и улыбнулась.
— Что? — спросил он.
— Ничего.
— Ты улыбаешься.
— Спи.
— Как прикажешь.
— Дарен.
Он тихо рассмеялся.
Утром я проснулась первой.
Несколько секунд лежала неподвижно. Дарен спал рядом, его рука по-прежнему лежала у меня на талии.
Я вспомнила вчерашний день: Ардис, журнал, карточки, монтаж, мелодию. Все было на месте.
Осторожно выбралась из-под его руки и встала.
На столе стояла чашка воды. Я потянулась к ней левой рукой — и остановилась.
Посмотрела на пальцы.
Раздражение вспыхнуло мгновенно. Не страх — именно раздражение.
Я демонстративно взяла чашку правой, сделала глоток и поставила обратно.
Потом подумала и снова взяла ее левой.
Ничего не произошло.
Обычная рука. Обычная чашка.
Я рассмеялась.
— Что смешного? — спросил Дарен, просыпаясь.
— Я только что победила чашку.
Он приподнялся.
— Звучит опаснее, чем вчерашнее зеркало.
— Не начинай.
Я поставила воду на стол.
— Как ты?
— Нормально.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Что?
— Жду полный отчет о победе.
— Не дождешься.
— Жаль.
Я открыла синий блокнот и записала:
«Левая рука сама потянулась к чашке. Я заметила движение до касания».
Ниже:
«Действие можно изменить сознательно».
Потом:
«Монтаж зеркальной записи подтвержден индексом времени. Показанные события реальны, но порядок изменен».
И последнее:
«Обратный вывод теоретически возможен. Без безопасного фильтра применять нельзя».
Я закрыла блокнот.
Дарен уже одевался.
— Сегодня Ардис хочет продолжить картирование.
— Знаю.
— И я хочу проверить весь индекс последней ночи.
Он остановился.
— Зачем?
— Один смонтированный эпизод может быть не единственным.
— Хочешь доказать, что все, что она показывала, было манипуляцией?
— Нет.
Я посмотрела на него.
— Хочу понять, где она говорила правду.
Дарен молчал.
— Это важнее.
— Почему?
— Если начать считать ложью все неудобное, я сделаю то же самое, что зеркало: выберу только подходящие фрагменты.
Он медленно кивнул.
— Выберешь только подходящие.
— Да.
Я подошла к нему и поправила ворот рубашки, завернувшийся внутрь.
Дарен посмотрел на мои пальцы.
— Что?
— Ничего.
— Ты опять что-то заметила.
— Да.
— Что?
Я разгладила ткань.
— Сделала это правой рукой.
Он улыбнулся.
— Великое достижение.
— Не смейся.
— Не смеюсь.
— Смеешься глазами.
— Ты слишком наблюдательна.
Я отступила.
— Привыкай.
Он поймал меня за руку — не удержал, только коснулся пальцев.
— Уже.
В тот момент мне казалось, что цена отражения — чужая память. Необходимость каждый день проверять, где заканчивается Эвелина и начинаюсь я.
Постепенно я поняла: цена выше.
Зеркало заставляло сомневаться не только в чужих фрагментах. Оно подтачивало доверие к собственным движениям, эмоциям и желаниям.
Значит, главная задача — не вычистить из себя все, что когда-либо принадлежало Эвелине. Так я лишь отдала бы ей еще больше места.
Мне нужно было научиться жить с точным знанием: чужое воспоминание может существовать внутри меня и все равно не иметь права решать, кем я являюсь.
И впервые я подумала, что уничтожить зеркало будет недостаточно.
Нам придется сделать кое-что сложнее.
Не позволить ему превратить всю мою жизнь в проверку на подлинность.