Правда не всегда спасает. Иногда она просто показывает, что выбора больше нет.

Я проснулась в пустом лазарете. Серый утренний свет заливал комнату, делая её похожей на аквариум — стерильный, чужой. Пахло озоном и металлом, как после грозы. Я лежала на койке и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня пульсирует что-то новое. Что-то, чего я раньше не знала.

Сила. Она больше не была заперта. Она текла по венам, дышала вместе со мной.

Я села и посмотрела на папку с документами, которая всё ещё лежала на тумбочке. Пальцы дрожали, когда я открыла её снова. Письма Джереми Пейкермана. Приказы Совета. Дневниковые записи моего отца о заговоре Котов. Я перечитывала их снова и снова, пытаясь осознать: моя жизнь была расписана задолго до моего рождения.

Дверь лазарета открылась, и вошла доктор Мирабель. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, но держалась ровно, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, видевших слишком много.

— Я из рода Куниц, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Мы всегда были верны Андерсонам. Ещё с тех времён, когда ваш клан был сильным. — Она помолчала, и в её глазах мелькнула тень. — Твой секрет останется со мной. Но ты должна понимать: есть те, кто видел начало твоего оборота. Кристина не будет молчать. А значит, Совет скоро узнает.

Я кивнула. Я знала это. Знала, что время уходит.

Доктор Мирабель протянула мне выписку из лазарета. Предупредила ещё раз: контролировать эмоции, избегать стресса, не провоцировать трансформацию. Я слушала вполуха. Внутри меня было слишком много всего, чтобы сосредоточиться на её словах.

Я вышла в коридор. Студенты расступались передо мной, провожая взглядами, в которых читалось любопытство, смешанное со страхом. Я слышала обрывки шепотов за спиной. Не оборачивалась. Мне было плевать.

Роберт ждал у ворот. Я села в машину и смотрела на здание, где вчера произошло моё превращение. Всё выглядело как прежде. Белый камень, матовое стекло, голографическая эмблема над входом. Но я больше не была той девочкой.

Мысли о Джейсоне жгли изнутри. «Он знал. Знал, что его отец убил мою семью. И молчал. Целовал меня, прикасался — и молчал».

Связь истинной пары тянулась между нами — тяжёлая, давящая, полная боли. Он бился в неё, пытаясь пробиться, но я захлопнула дверь. Связь оборвалась с глухим щелчком, оставляя в груди ледяную пустоту. Я знала, что ему больно — так же, как и мне. Но не отступала. Не могла.

Когда я вошла в дом, в холле было пусто. Прошла в библиотеку — туда, где тётя часто проводила время, когда хотела побыть одна.

Дверь была приоткрыта. Толкнула её.

Виктория стояла у стеллажа, заваленного книгами. На столе рядом лежали раскрытые тома, старые фолианты, пожелтевшие от времени. В руке она держала одну из них — тонкую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Она не обернулась, когда я вошла.

— Тётя.

Она замерла. Пальцы, сжимающие книгу, побелели. Медленно, будто через силу, она закрыла том и повернулась ко мне.

В её глазах появилось то, чего я не видела раньше. Страх.

— Я искала, — сказала она тихо. — Всю ночь. В старых записях. В дневниках. — Она кивнула на стол. — Хотела найти что-то, что могло бы объяснить твой ранний оборот... но...

Она замолчала. Не договорила.

Я смотрела на неё. На книги. На её руки, которые дрожали. На маленькую стопку бумаг, которую она отложила в сторону — свежие копии, не старые.

— Ты знала, кем была моя мать? — спросила я. Голос звучал глухо, пусто.

— Что за вопрос? Это известно всем.

— Перевёртышем, — прозвучали мои слова. Без гнева. Без боли. Просто факт, похоронивший всё, во что мы верили. — Она была Перевёртышем.

Я подошла к столу и кинула папку перед ней. Тяжёлый картон приглушённо стукнул о деревянную поверхность, сдвинув раскрытые книги. Тётя смотрела на папку, не двигаясь. Потом её руки, дрожащие, потянулись к ней. Она открыла.

Я видела, как глаза Виктории пробегают по строкам. Как лицо меняется — от непонимания к шоку, а потом к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки. Она переворачивала страницу за страницей, и с каждой новой дыхание становилось тяжелее.

Виктория опустилась в кресло. Папка выскользнула из её рук, упала на пол с глухим стуком.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

Когда она подняла на меня глаза, в них были слёзы. Настоящие, живые.

— Клянусь, Джули, — голос дрожал, срывался, — я понятия не имела. Если бы знала... если бы хоть что-то подозревала...

Она заплакала. Плечи тряслись. Она безрезультатно пыталась сдержать рыдания и не могла.

Я понимала: тётя не врёт. Моя мать спрятала правду даже от неё.

— Откуда это у тебя? — спросила Виктория, вытирая глаза дрожащей рукой. — Кто тебе это дал?

— Луциан, — ответила я.

Тётя замерла. Внутри неё будто что-то щёлкнуло — я видела это по лицу. Сначала растерянность, а потом... понимание. Тяжёлое, горькое.

— Луциан Найт, — повторила она, и в голосе появилась странная, почти насмешливая интонация. Она обвела взглядом книги — все эти фолианты, которые она перерыла в поисках правды, и рассмеялась. Горько. Надрывно. Этот звук был похож на карканье птицы. — Конечно. Ворон. Они всегда всё знают. Всегда на шаг впереди. А мы, мы просто слепцы, которые не хотели видеть очевидного.

Я медленно опустилась в кресло напротив. Не обнимала. Не говорила утешительных слов. Просто застыла, глядя на неё сквозь стол, заваленный книгами. Буря внутри уже утихала, оставляя после себя ледяную гладь. Я больше не злилась на тётю. Лишь на тех, кто создал эту ложь. На Совет. На Котов. На Джереми Пейкермана.

— Она не сказала тебе, — наконец произнесла я. — Не сказала никому. Мама хотела, чтобы мы жили. Просто жили.

Тётя закрыла лицо руками. Я смотрела, как дрожат её плечи, и внутри меня разрасталась тишина — та, что приходит, когда эмоции выгорают дотла. Боль была рядом, но я не позволяла себе коснуться её. Если бы позволила — развалилась бы на части.

Голос Виктории заставил меня вздрогнуть. Он звучал так, как я никогда не слышала эту женщину. Беспомощно.

— Что ты собираешься делать?

Я не искала ответ. Он уже был во мне — жаром в груди, громким голосом, требовавшим выхода.

— Я выживу. И уничтожу их. Всех, кто виновен.

Тётя хотела что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся шум. Детские голоса, смех, топот маленьких ног. Я подняла голову — Мира и Бен вбежали в комнату, их лица светились радостью.

Они не знали. Что их мать была Перевёртышем. Что их сестра стала такой же. Что их жизни висят на волоске. Они просто обнимали меня. Тепло маленьких тел, их смех, их голоса — это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы сорваться.

— Джули! Мы так скучали! — Мира прижалась ко мне, и сквозь тонкую ткань я чувствовала, как бьётся её маленькое сердце.

Я обняла их в ответ. Сильно. Так, будто боялась, что они исчезнут.

— Я тоже скучала, — голос дрогнул. — Очень по вам скучала.

Их счастливые лица — такие беззаботные, такие не знающие о том, какой ад развернулся вокруг. Внутри всё сжималось от мысли, которую не прогнать: защитить их. Как и тогда, в машине. Тогда ничего не оставалось — только закрыть их собой и молиться. Теперь силы прибавилось. Но она не давала права остаться.

Даже если для этого придётся стать чудовищем.

Даже если придётся покинуть их.

Я не знала, когда это произойдёт. Но где-то глубоко внутри ощущала: время уходит. Быстро. Неумолимо. И я ничего не могла с этим сделать.

Я сжала кулаки, чувствуя, как когти начинают удлиняться, как мышцы напрягаются. Но заставила себя успокоиться. Не здесь. Не при них. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Скоро.

Очень скоро.