Иногда правда спрятана там, где ты меньше всего ожидаешь её найти.

Снова это чувство.

Раньше я списывала всё на паранойю. На то, что мне просто кажется. Теперь я знала: оно никогда не обманывало. Зверь внутри чувствовал опасность раньше, чем я успевала осознать её. И теперь я верила ему.

Я оставила близнецов в гостиной. Они играли с деревянным конструктором, и их смех разносился по дому — лёгкий, беззаботный, такой далёкий от той тьмы, что копилась внутри меня.

Я поднялась наверх, чтобы переодеться. Мышцы ныли после вчерашней трансформации, сила ещё не до конца утихомирилась.

А потом оно пришло. Не звук. Не движение. Просто — холод. Он поднялся из груди, расползся по позвоночнику, сжал горло. Зверь внутри меня замер. Он знал это чувство.

Я бросилась вниз.

Звуки.

Сначала — тихие, почти незаметные. Но мой слух стал острее. Я уловила приглушённый крик, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. А следом — детский всхлип. Тонкий, надрывный, от которого кровь стыла в жилах.

Сердце пропустило удар.

Рванула, перепрыгивая через три ступеньки. В гостиной было пусто. Конструктор валялся на полу — башня, которую строил Бен, развалилась, детали разлетелись в разные стороны. Игрушечные фигурки лежали на ковре. Я наступила на одну из них — пластиковый рыцарь хрустнул под ногой.

— Мира! Бен! — крикнула я.

Никто не отвечал.

Тишина. Только стук дождя за окном — монотонный, навязчивый, он просачивался сквозь стены, заполнял комнату, давил на уши.

А потом — оттуда. Из-под лестницы. Там, где начинался подвал.

Дети. Внутри всё оборвалось. Там была только старая кладовка — их страх, их тихие всхлипы, их отчаяние билось в моей груди. Совсем как в ту ночь. Ноги несли вниз, в ушах звенело, и единственное, что имело значение: успеть.

В подвале было темно — мрак впитывался в кожу. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, что застревало в горле. Этот смрад я помнила. Он преследовал меня во снах. Смерть.

Зверь рвался наружу. Он чуял их. Знал, что они здесь.

Я рыскала глазами по темноте. Воздух стал вязким, тягучим — каждый вдох давался с трудом.

Где они? ГДЕ?!

В конце коридора — дверь. За старой кладовкой. Шкаф отодвинут.

Рванула к ней. Дверь поддалась с глухим скрипом.

Комната. Дневники. Схемы. Карты. Всё не имело значения.

Я видела только их.

Мира и Бен. В углу. Прижавшись друг к другу. Лица белые, глаза расширены. Мира зажимала рот ладошкой. Бен стоял перед ней, заслоняя собой, хотя сам дрожал.

Рядом — Эрик.

Чужой. Совсем чужой человек. Не тот, кто улыбался за ужином. Не тот, кто учил меня стрелять. Не тот, кто казался частью нашей семьи. Передо мной стоял убийца. Холодный, расчётливый, с жёлтыми безумными глазами, в которых не осталось ничего человеческого.

Худой, жилистый — типичный кот. Без особой мощи, присущей другим оборотням. Когти удлинились — короткие, но острые. Он держал Бена за горло.

Лицо мальчика багровело.

— Отпусти его! — закричала я.

— Отпусти немедленно! — закричала я.

Он усмехнулся. Мерзкий, скользкий звук. Будто он ждал этих слов.

— О, Джул, Джул... — протянул он. — Думаешь, я просто так жил с вами все эти годы? Нет, моя дорогая. Терпеть твою чопорную тётку, — выплюнул он, — было охренительно сложно. Так же, как и строить из себя пай-мальчика.

Я смотрела на него и не узнавала. Голос был тот же, но интонации — чужие, ломаные, будто он говорил не со мной, а с кем-то в своей голове. Его пальцы дрожали на горле Бена — мелко, нервно, одержимо. Он не контролировал себя.

— Коты обещали мне власть! — продолжал он, и голос его сорвался на визг. — Деньги! Место в Совете! Всё, что я хотел! Если только я принесу им амулет! А ты, тупая сука, носила его на шее! НИ ХЕРА НЕ ПОНИМАЯ!

Он дёрнул головой — резко, неестественно, будто пытался сбросить что-то невидимое. Губы тряслись, глаза бегали.

Я рванула вперёд — он шарахнулся назад, прижимая Бена к себе. Пальцы сжались сильнее. Бен захрипел.

— Стоять, сука! — рявкнул он. — Ещё шаг — и я вырву ему глотку! Хочешь посмотреть, как твой братец подыхает?!

Бен смотрел на меня. В его глазах — мольба. Слёзы, которые он не позволял себе пролить. Каждый вздох — короче, хриплее.

Я не могла дышать.

— Амулета больше нет, — глухо произнесла. — Но возьми меня! Мою жизнь! Слышишь?! Отпусти его — и я сделаю всё, что скажешь! — захлебывалась своим отчаяньем.

Его глаза бегали. Губы дрожали. Он улыбался — криво, неестественно, будто не контролировал мышцы лица.

— Думаешь, ты что-то значишь?! — заорал он. — Коты рассказали мне всё! Он расколот! Но сама ты — ничто, Джули! Пустое место! ВООБЩЕ НИ ХЕРА НЕ СТОИТ! И знаешь почему? — Он засмеялся. Психотически. Слюна летела с губ.

— Ты уже труп! Они идут!

Он говорил, говорил, захлёбываясь собственными словами, будто не мог остановиться. Будто внутри него разорвалась пружина, и теперь она выплёвывала всё, что копилось годами.

Я не слушала.

Я смотрела на его руку. На пальцы, сжимающие горло Бена. На то, как они дрожат. Как сжимаются и разжимаются в такт его безумной речи.

— А знаешь, кому я рассказал про ваше укрытие?! — выплюнул он, и голос его сорвался на хриплый смех. Голова дёргалась, пальцы на горле Бена сжимались и разжимались в такт его словам. — Джереми Пейкерману! Я лично пришёл к нему. Сообщил о дене, когда вы решили оттуда сьебаться. Твоя тупая тетка даже не догадалась, кто убил её любимого братишку.

Рвотный позыв обжёг горло, я едва сдержалась. Мы жили с ним. Дети. Спали под одной крышей. на его губах, трясущиеся пальцы, нервный тик, дёргающий щёку — я видела это сейчас. И не могла понять, как мы не замечали раньше.

Каждое слово вонзалось в грудь. Он ел с нами. Смеялся с нами. А потом продал нас. За место в Совете.

— Все мои грёбаные годы! ГОДЫ, СУКА! Я ждал столько лет! И теперь из-за тебя я останусь ни с чем! НИ С ЧЕМ!

Он дышал тяжело, прерывисто. Глаза расширились, зрачки дрожали. Он был в припадке безумия.

— Ты….ты заслуживаешь это!

Его рука метнулась к карману.

Пистолет.

Быстро. Мгновенно. Я даже не успела понять, как это произошло.

Выстрел.

Пуля вошла в бок — горячая, рвущая. Меня отбросило назад, в стену. Кровь заливала рубашку, пропитывая кожу, растекаясь по животу — влажная, обжигающе-тёплая. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, смешиваясь с металлическим привкусом во рту. Боль накатывала, но я не могла ей поддаться. Не сейчас. У меня были секунды. Чтобы спасти Бена. И чтобы выжить.

— Джули! — закричала Мира.

Я не слышала. Только звон в ушах. Мир сузился до одной точки — пульсирующей, горячей, невыносимой.

Упала на колени, зажимая бок ладонью. Кровь потекла меж пальцев.

А потом — тишина. Бен перестал хрипеть.

Внутри всё оборвалось. Я поняла: если не встану сейчас — он умрёт. У меня остались секунды.

Эрик стоял — улыбался. Пистолет смотрел в мою грудь. Но Страха не было. В голове билось лишь одно: спасти Бена.

— Сдохни, — бросил он с ядовитым презрением. — Как твои родители.

Он нажал на курок.

Ничего. Сухой щелчок.

Дёрнул затвор — раз, другой. Заклинило. В глазах — растерянность. Мгновение.

Я рванула вперёд. Тело менялось на лету — кости ломались, перестраивались, наливаясь тяжёлой медвежьей мощью. Пальцы стали длинными черными когтями. Бурая шерсть покрыла кожу. Я была медведем. Тяжёлым. Неотвратимым. Смертельным.

Удар был молниеносным. Когти вошли в горло. Глубоко. До хруста. Я чувствовала, как его дыхание обрывается, как тело дёргается в последней судороге — резко, конвульсивно. Провернула. Вонзилась глубже. Разорвала.

Когда убиваешь в первый раз — время замирает. Всё распадается на мгновения. Когти входят в горло. Сначала — плоть. Тёплая. Мягкая. Хруст. Трахея лопается. Воздух рвётся наружу — влажный, свистящий. Глубже. Артерия лопается. Кровь бежит по лапам — толчками, горячими, пульсирующими. Заливает когти, пропитывает шерсть. Брызги на морде, на груди — тёплые, липкие. Он дёргается — раз, другой. Судороги затихают. Потом — тишина. Глаза пустые. И всё.

В реальности же все происходит за пара секунд. Глотка разорвана. А для тебя — вечность.

Тело Эрика рухнуло вниз.

Я вытолкнула себя обратно. Кости ломались — снова, мучительно. Шерсть исчезла, когти втянулись, лапы стали руками. Бок горел, кровь текла, каждый вдох резал горло. Но я не остановилась.

Рванула к Бену. Упала на колени рядом.

Он дышал. Поверхностно, прерывисто — но живой.

— Бен! — закричала я, прижимая его к себе. — Бен, слышишь меня?!

Он открыл глаза. Мутные. Напуганные.

— Джу... — прохрипел мальчик.

— Я здесь, — шептала, прижимая его к себе. — Ты в безопасности. Всё закончилось.

Я вынесла их из подвала. По лестнице, мимо разбросанных игрушек. Взгляд зацепился за пластикового рыцаря — раздавленного, беспомощного. Такого же, как тело Эрика внизу.

Тошнота обожгла горло. Я смотрела на сломанную фигурку — и видела его. Мёртвого. Пустого.

Я чудовище. Разорвала его глотку. Убийца. Вот кто я теперь. Всё, к чему прикасаюсь, — ломаю.

Заперла близнецов в своей комнате.

— Сидите здесь. Вам нельзя выходить, пока я не вернусь.

Мира кивнула. Бен смотрел на меня — напуганными глазами, но он не плакал. Он был сильным. Таким же, как папа.

Я закрыла дверь и спустилась обратно в подвал.

Запах смерти теперь был гуще — он въелся в воздух, осел на стенах, пропитал каждую щель. Эрик лежал на полу. Я заставила себя не смотреть на него. Прошла мимо, к столу.

Дневники. Схемы. Карты. Письма.

Я взяла всё. Сложила в стопку. Пальцы дрожали, когда я перелистывала страницы, узнавая мамин почерк — аккуратный, с наклоном вправо. Она писала о своей силе. О страхе. О том, как пыталась скрыть нас от Совета.

«Прости, Виктория. За то, что раньше не сказала тебе правды. Делаю это сейчас. Я — Перевёртыш. И я — охотница. Та, кого Совет уничтожает при рождении. И нет ни единого шанса, что моя дочь не станет такой же. Знаю, что ты думаешь о нас: чудовища, опасность, проклятие. Это ложь. Мы не те, кого ты боишься. Мы просто те, кто хочет выжить. Я готова отдать жизнь за свою семью — за тебя, за брата, за Джули, за своих малышей. Но мира для нас всё ещё нет. Если ты читаешь это — значит, я так и не решилась сказать тебе всё лично. И трусливо отправила письмо. Прости. И помни: я всегда любила тебя. Как сестру. Как родную»

Я смотрела на эти строки и не могла дышать. Она пыталась рассказать всё. Но письма перехватили.

А потом — ещё одно. Маминым почерком, но другим — неровным, дрожащим, будто руки тряслись, когда она выводила буквы.

«Коты знают о нашем убежище. За нами следят. Я думала, это они. Но охотники предупредили: цель Котов — амулет. Зачем он им? Он нужен лишь перевёртышам. Я боюсь, что они придут за нами. Я попросила охотников укрыть нас. Они обещали. Но я не знаю, успеем ли. Если это письмо не дойдёт — значит, слежку раскрыли. И они уже знают, где мы».

Дальше — пусто. Письмо не было дописано.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Собрала всё. Заперла тайную комнату. И поднялась наверх.

Когда я вошла в гостиную, тётя уже была там. Видимо, вернулась недавно — на ней всё ещё было драповое пальто, в руках зажата влажная от дождя сумка. Она увидела меня — в крови, в грязи, с пустым взглядом — и замерла. Лицо побледнело, руки дрогнули, в глазах плескался ужас.

— Джули, что случилось? — голос Виктории сорвался.

Я не ответила. Просто протянула ей письма.

Она взяла их дрожащими руками. Открыла. Я видела, как её глаза пробегают по строкам — от непонимания к шоку, от шока к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

— Это был Эрик, — сказала я. — Он сдал нас. Рассказал Джереми, где мы живём.

Тётя подняла на меня глаза. В них было неверия, ужас и боль.

— Я не знала... — прошептала она. — Клянусь, Джули, ничего...

Смотрела на неё. Внутри — пустота. Будто сама способность ощущать осталась там, в подвале, вместе с его телом.

— Он мёртв, — прозвучал мой сухой, безжизненный ответ. Будто я не о смерти говорила, а о погоде. — Я убила его.

Виктория подняла голову. На мгновение в её глазах мелькнул шок — чистое, неконтролируемое изумление. А потом он сменился тревогой.

— Джули...

— Я должна была, — перебила я. — Он хотел убить Бена.

Тётя молчала. Долго. Потом шагнула ко мне. Протянула руку, коснулась моего лица — осторожно, будто я могла разбиться.

— С тобой всё хорошо? — спросила она. Не о нём. Не о том, что я сделала. Обо мне. В голосе дрожала такая нежность, что я едва не сломалась.

А потом — её руки. Тёплые, дрожащие, они обхватили, притянули к себе. И я разбилась. Всё, что держала внутри, рухнуло. Зарыдала — громко, надрывно, уткнувшись лицом в её грудь, чувствуя, как она гладит меня по голове, как шепчет что-то бессвязное, как её любовь пробивает ту стену, за которой хотела похоронить эмоции. Сердце забилось снова. Живое. Болящее. Настоящее.

Посмотрела на неё всё ещё влажными глазами. На фотографию мамы на каминной полке. На тёплый свет в комнате близнецов. И поняла: остаться нельзя.

— Я должна уйти, — сказала, и голос не дрогнул.

Виктория будто бы не расслышала мои слова.

— Что?

— Если я останусь, они придут за мной. Коты. Совет. Джереми. Они убьют вас всех.

Она хотела спорить. Видела это. Но она знала — я права.

— Когда? — спросила она.

— Сейчас.

Я поднялась в свою комнату. Открыла шкаф. Достала старый рюкзак. Положила туда письма матери. Карточку с семилучевой звездой. Немного денег. Еду.

Застегнула молнию. Замерла. Прислушалась. В доме было тихо — только дождь за окном, только собственное дыхание. Проверила — ни звука, ни движения, ни чужого присутствия. Всё чисто.

Подошла к окну.

Дождь лил стеной. Капли разбивались о стекло, стекали вниз мутными дорожками, затягивая сад пеленой. Тени дрожали в свете фонарей, и где-то там, за этой стеной воды, начиналась новая жизнь — та, которую я выбрала.

А потом я увидела его.

Джейсон. Он стоял у ворот. Весь промокший, волосы прилипли ко лбу, одежда облепила тело. Просто стоял и смотрел на моё окно. Не пытался войти. Не прятался от дождя. Ждал.

Связь между нами пульсировала — тяжёлая, больная. Он был здесь, потому что чувствовал всё, что я сегодня испытала. Страх, когда я смотрела на Бена. Жажду крови, когда мои когти вошли в горло. Горечь, когда я распалась в объятиях тёти. И тоску — по тому, что не могла изменить.

Знал, что я ухожу. И всё равно стоял. Ждал. Надеялся, что я открою окно.

Я смотрела на него. На мокрые плечи. На побелевшие пальцы — безвольно висящие вдоль тела. И внутри всё сжималось. Одно движение — и я могла бы впустить его. Впустить тепло, которое он обещал. Ту жизнь, где я не была бы одна.

Я почти открыла окно. Почти…

Но рука лишь потянулась к защёлке — и замерла. Пальцы дрогнули над холодным металлом.

Слишком много смертей разделяло нас. Кровь, которую пролил его отец. И тьма, которую не забыть. Я не имела права просить его идти со мной. Мы оба были жертвами. И оба стали палачами.

Видела. Как его плечи опускаются, когда он понимает — это конец. Впервые за всё время я так ярко ощутила его эмоции — не как отголоски, не как едва уловимую тень. А словно сама погрузилась в них. На самое дно его отчаяния. Я чувствовала, как в этот момент сердце Джея рвётся на куски, истекая кровью. Как он умирает внутри, делая каждый вдох без меня. Как пытается замуровать всё это глубоко внутри — потому что понимает. Я решила. И не поверну назад. А значит — нашей истории не суждено случиться.

Он медленно, будто через силу, отворачивается и уходит в темноту. Его шаги затихали, сливаясь с шумом дождя. Связь между нами становилась тоньше — почти неощутимой.

Мы строили стены. Бетонные. Глухие. С обеих сторон — так, чтобы ничего не пробилось. Иначе мы бы погибли, захлебнувшись в том, что чувствовали друг к другу.

Я закрыла глаза. Прошептала в пустоту:

— Прости.

Только ветер услышал.

Спустилась вниз. Вышла через заднюю дверь. Дождь ударил в лицо холодными струями, но я не остановилась.

Обогнула дом. Направилась к гаражу. Щёлкнул замок, дверь поднялась — серебристые переливы моей машины мерцали даже в темноте.

Скользнула за руль. Завела двигатель. Последний раз взглянула на дом. На окно. На тёплый свет в комнате близнецов.

Внутри — пустота. Где-то глубоко, в её чёрном центре, теплилось что-то, что не давало мне упасть. Ярость. Боль. И тихая, упрямая решимость.

Я сжала в руке карточку с семилучевой звездой и рюкзак с мамиными письмами.

И нажала педаль газа.

Спустя десять минут дождь стих так же внезапно, как и начался. Небо налилось бело-серой тяжестью, будто воздух застыл в ожидании. Когда я подъехала к городу, первые снежинки распустились в свете фар — робкие, редкие, а потом всё больше, гуще.

Снежная тьма обнимала меня, как когтистая лапа, сжимающаяся всё сильнее.

Обратного пути не было.