Правда всегда расправляет крылья в самый неожиданный момент

Доктор Мирабель склонилась надо мной, проверяя пульс. Её пальцы были прохладными, движения — точными, профессиональными. Пахло антисептиком и чем-то сладковатым.

— Ты в безопасности, — сказала она. — Твоя трансформация была тяжёлой, но ты выжила.

Я попыталась сесть. Тело не слушалось. Каждая мышца горела, каждое движение отдавалось глухой, пульсирующей болью. Кожа саднила, будто меня натирали песком.

— Я стала... волчицей, — голос прозвучал хрипло.

Доктор Мирабель кивнула.

— Да. И очень сильной. Но ты ведь из клана медведей? Твой отец был медведем. А это значит...

— Знаю, — перебила её. — Я чувствую его. Медведь всё ещё там. Он ждёт. И кажется не только он.

Она нахмурилась, но ничего не сказала. Протянула стакан воды. Я выпила с жадностью, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пересохшее горло.

— Тебе нужно научиться контролировать свои эмоции, — сказала доктор. — Каждая вспышка гнева, страха или боли может вызвать новую трансформацию. А следующая может быть смертельной. Ты ещё не готова к такому. Совершеннолетие ведь еще не наступило.

Я кивнула. Сжала кулаки под простынёй, впиваясь ногтями в ладони.

Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.

Джейсон влетел в комнату — и замер. Его глаза метнулись к доктору, к моей койке, к моему лицу. Он выглядел так, будто его разорвало на части и собрали заново, но неправильно. Волосы всклокочены, рубашка расстёгнута, на скулах играют желваки. Костяшки рук разбиты в кровь. Свежие ссадины. Он бил стены. Или кого-то.

— Что, блядь, случилось? — спросил он. Голос — глухой, придавленный. Не крик. Почти шёпот. И от этого страшнее.

Я не ответила. Не знала, что сказать.

Он шагнул ближе, навис надо мной. Его тень закрыла свет.

— Я всё, блядь, чувствовал, — сказал он, и в голосе прорезалась сталь. — Твою боль. Твой страх. Как будто меня самого резали. С каждым грёбаным шагом я чувствовал, как ты умираешь. Кто сделал это с тобой?

— Моё тело.

Он замер. Я видела, как до него дошло. Но не просто — он почувствовал. Внутри. Как будто моя боль стала его. Его глаза потемнели, дыхание сбилось — он пережил это со мной. За секунду. Без слов. Наша связь стала глубже, всего лишь после одной ночи.

— И я не знаю, что теперь.

Джей смотрел на меня. И я знала — он всё понял. Всё. До дна.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь снова открылась.

На пороге стоял Луциан.

На его рубашке темнело пятно крови, расползающееся с каждым мгновением. Он держался прямо — даже слишком для человека с такой раной. Сквозь ткань проступала алая влага. Лицо в синяках — под глазом расплывался тёмный кровоподтёк, губа разбита. Следы Джея. Вчерашние.

Доктор Мирабель подскочила к нему, заставляя сесть на соседнюю койку. Она быстро осмотрела рану, и я видела, как её лицо стало напряжённым.

— Глубокий порез. Почти до кости. Что случилось?

— Неудачная тренировка, — ответил Луциан. Его голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным.

Тренировка, — мелькнуло в голове. Слишком глубоко для тренировки.

Джейсон обернулся и посмотрел прямо на Луциана, его лицо перекосило.

— Ты, — прорычал он. — Ты всегда, блядь, рядом с ней. Как по расписанию. Чуть что — Луциан уже тут, со своим холодным ебаным спокойствием.

Луциан даже не повернул головы в его сторону.

— Пейкерман, у тебя кровь на руках. И не только твоя. Может, займёшься собой? Стоит кажется посещать курсы контроля агрессии.

Джейсон дёрнулся, как от удара. Я видела, как его кулаки сжались, как побелели костяшки.

— Ты, мразь...

Он перевёл взгляд на Мирабель, и в голосе его прозвучала ледяная вежливость, от которой мурашки бежали по коже.

— Доктор, не могли бы вы выдать пластырь и антисептик? — он усмехнулся, кивнув в сторону раны на боку Луциана. — Чтобы этот урод свалил отсюда. По-хорошему.

Луциан поднял на него глаза. В них не было эмоций. Вообще. Только пустота и холод.

— Пейкерман, — сказал он ровно. — Ты сейчас выглядишь жалко. Сядь. Или уйди. Я здесь не для того, чтобы смотреть на твои истерики.

Джейсон взорвался.

— ИДИ НА ХУЙ, НАЙТ! — рявкнул он, и его голос сорвался на рык.

Он рванул вперёд, но Луциан даже не шелохнулся. Только смотрел на него — как на насекомое, которое случайно залетело в комнату.

— Джейсон, остановись, — сказала я, пытаясь приподняться. — Не надо...

Слишком поздно. Он уже сорвался.

Его кулак врезался в лицо Луциана — быстро, сильно, грязно. Тот пошатнулся, но не упал. Только вытер кровь с разбитой губы и посмотрел на неё. На свои пальцы. И усмехнулся.

— И это всё? — спросил он. — Твоя грёбаная ярость, Пейкерман? Только и можешь, что бить?

— ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ! — Джейсон ударил снова.

Снова.

Луциан уклонялся. Блокировал. Позволял себя бить. Он давал Джейсону выпустить пар. Я видела это. Он смотрел на него с тем же выражением, с каким смотрел на меня в «Энчанте» — когда учил контролировать ярость. Как на ребёнка, который не понимает, что играет с огнём.

— Давай, — сказал он, уходя от очередного удара. — Покажи всем, какой ты сильный. Покажи, как ты умеешь все разрушать.

— СУКА!

Джейсон промахнулся, потерял равновесие, и в этот момент его кулак врезался в бок Луциана — в кровоточащую рану.

Луц замер. На секунду.

А потом — тишина.

В комнате стало холодно. Не метафорически — реально. Стекло на окнах покрылось инеем. Моё дыхание превратилось в облачко пара. Джейсон замер, оглядываясь, не понимая, что происходит.

— Что... — прохрипел он.

Луциан поднял голову. В его глазах была тьма. Не янтарный огонь, не звериная ярость. Просто — чернота. Полная, абсолютная, как бездна.

— Всё, — сказал он, и голос его был низким, почти звериным. — Поиграли.

Он поднял руку. Джейсона отбросило к стене — не ударом, не силой. Просто давлением. Давлением, которое исходило от Луциана, как ледяная волна, сметающая всё на своём пути. Я видела, как Джейсон пытается встать, как его ноги подкашиваются, как он хватает ртом воздух, но не может вдохнуть.

— Ты... что ты такое? — прохрипел он, и в его голосе впервые зазвучал страх.

Луциан не ответил. Он шагнул к нему. Медленно. Спокойно. Не торопясь. Ему некуда было спешить. Джейсон был в его власти, и он знал это.

Он наклонился. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Джейсона. Тьма в его глазах пульсировала, дышала, жила своей собственной жизнью.

— Ты действительно думал, я не могу ответить тебе? — спросил он тихо.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой мне становилось плохо.

— Это я позволял тебе все, что было до. Но теперь ты узнаешь: стоит мне захотеть — ты будешь лежать у моих ног.

Он выпрямился, и я увидела их.

Два огромных чёрных крыла. Они расправились за его спиной, заполняя собой половину комнаты, и в этот момент он не казался человеком. Он был кем-то другим. Кем-то древним. Кем-то, что жило в тени и ждало.

Он ударил. Всего один раз.

Глухой, мокрый звук. Хруст — кости. Кровь брызнула на белые простыни, на пол, на лицо Луциана. Джейсон рухнул на колени, пытаясь удержаться, но не смог. Его тело обмякло, и он упал лицом вниз, оставляя на полу тёмное расплывающееся пятно.

Луциан навис над ним, тяжело дыша. Крылья медленно исчезали, втягиваясь обратно в тело, как будто их и не было. Тьма в его глазах рассеивалась, оставляя серую, уставшую радужку.

Луциан наклонился. Его голос не стал громче — он сталглубже, будто шёл не из горла, а из самой тьмы у него внутри. Слова не долетели до ушей — онивошли в голову, тяжёлые, как свинец, вдавливающие сознание в пол.

— Это последний раз, когда я не убиваю тебя за твою тупость, — сказал он. Каждое слово падало тяжёлым камнем, вдавливало в пол, лишало дыхания. — В память о том, что когда-то мы были друзьями. Но больше этого не повторится. Не надейся.

Он выпрямился. Давление исчезло, воздух стал воздухом — обычным, тёплым, человеческим.

Луциан шагнул к моей койке. Папка уже была у него в руке — я не видела, я даже не замечала ее все это время. Он кинул её на постель рядом со мной. Тяжёлый картон глухо стукнул о простыню.

— Думаю, ты должна знать правду, — сказал он. Голос его был ровным и холодным, как зимнее небо за окном.

Я открыла папку дрожащими пальцами.

Первая страница. Документ. Официальный. С печатью Совета. Заголовок — ровные, казённые буквы: «Дело Андерсон. Ликвидация». Подпись внизу — резкая, угловатая, без единой помарки.

Джереми Пейкерман.

Я смотрела на его имя и не могла дышать. Он подписал это. Своей рукой. Как будто подписывал контракт, а не смертный приговор.

Внутри поднимался холод. Тяжёлый. Неумолимый. Он вытеснял всё — злость, боль, страх. Оставлял только пустоту.

Я перевела взгляд на Джейсона.

Джейсон, всё ещё лежащий на полу, с трудом приподнял голову. Кровь текла по подбородку, смешиваясь со слюной, но он заставил себя говорить:

— Откуда... блядь... у тебя это?

Луциан даже не посмотрел в его сторону. Будто Джейсона больше не существовало в этой комнате.

— Вчера вы так спешно покинули меня, — сказал он, и в голосе мелькнула ледяная усмешка, — что, кажется, у тебя кое-что выпало из кармана.

Джейсон замер. Я видела, как его глаза расширились, как побелели пальцы, сжимающие пол.

— Ты... — прохрипел он, — украл у меня?

— Нет, — ответил Луциан, и его голос остался ровным, почти скучающим. — Ты сам это уронил. Я всего лишь поднял.

Доктор Мирабель накладывала повязку Джею, и я видела, как её руки дрожат.

Я перевела взгляд на Джейсона. Он лежал на полу, прижимая руку к разбитому лицу. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на белый кафель. Доктор Мирабель уже склонилась над ним, но он оттолкнул её, заставляя себя подняться. Шатаясь. С трудом.

— Ты знал, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза — мутные, полные боли, с запёкшейся кровью на губе. Он пытался что-то сказать, но слова выходили с хрипом, с трудом.

— Послушай, Джул... я сам лишь вчера...

— Нет! — голос сорвался. Истерика накатывала, захлёстывала, разрывала грудную клетку изнутри. — Нет, нет, нет, Джей! Ты ведь прочёл это до того, как забрал меня из «Энчанта». До того, как мы оказались там... — Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от слёз, которые не могли пролиться. — И ты не сказал!

Я шагнула к нему. С каждым словом голос становился громче, больнее.

— Ты целовал меня! — сорвалась на крик. — Ты прикасался ко мне! — Я сглотнула, и слова застряли в горле, обжигая, раздирая. Вдохнула. Медленно. С болью. — И всё это время ты знал, что твой отец убил мою семью.

Джейсон смотрел на меня. Его лицо — разбитое, окровавленное — было искажено мукой. Он пытался открыть рот, но не мог. Только хрипел. Только смотрел на меня с той мольбой, от которой внутри всё переворачивалось.

— Я... — начал он, и голос его сорвался, превратился в кашель с кровью. — Я собирался... тебе сказать...

— Когда? — перебила я. — Когда ты собрался мне это сказать? Когда твой отец пришёл бы убить меня своими руками?

Он хотел ответить. Я видела это. Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась холодная, ледяная пустота. Ни злости. Ни боли. Только пустота.

Я повернулась к Луциану. Он стоял у моей койки, и в его глазах не было ни тени эмоций. Только холодное, изучающее спокойствие. Будто он смотрел на спектакль, в котором не был участником.

— И ты тоже, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Не желаю видеть ни одного из вас. Никогда.

Луциан задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом медленно кивнул. Один раз. Без слов. Развернулся и вышел, бесшумно ступая по кафельному полу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Джейсон остался. Он смотрел на меня снизу вверх, пытаясь подняться, но ноги не слушались.

— Джули... — прохрипел он. — Пожалуйста...

— Я сказала — убирайся, — повторила я, и в голосе не было ни капли тепла. — Пока я не позвала охрану.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил голову. И, шатаясь, побрёл к выходу, оставляя за собой кровавый след на белом кафеле.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В комнате было тихо. Только моё дыхание. Только капли, падающие с края койки, — его кровь. Только папка на простыне, которая ждала, когда я открою её.

Взяла папку. Открыла.

И начала читать.