Самый страшный миг — когда веки впервые открываются по-настоящему.

Пульс амулета разбудил меня раньше будильника. Металл впивался в грудину настойчиво, будто считал секунды до конца. Восемь трещин. Одна осталась.

«Когда станет девять — время выйдет».

Я заставила себя не думать об этом. Лестница скрипнула под ногами, пальто натянуто на плечи, и входная дверь захлопнулась за спиной, оставляя тишину комнаты позади. Холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна.

В машине за окном проносились голые ветки, небо сегодня висело низко и тяжело, так и не решившись на снег. Холодный воздух просачивался через щель в стекле, оставлял на коже липкий озноб. Где-то глубоко в груди ворочалось предчувствие: «Сегодня — не просто день».

У ворот академии я сразу ощутила чужой взгляд — он не был ни тяжёлым, ни острым, но оседал на коже, как чьи-то пальцы, сомкнувшиеся на шее. Резко обернулась — на крыше лишь мелькнула тень, а когда я моргнула — её уже не было. Только ветер дёрнул волосы.

«Это всего лишь игра света и теней», — шептала я себе, но зверь внутри дёрнулся, натянул невидимую цепь и глухо рыкнул. Он чуял то, что разум отказывался признавать.

Холл встретил стеной голосов и болезненно белым светом. Шёпот полз по спине, по лицу, по рукам, резал воздух тонкими лезвиями: «Андерсон… наследница… дочь крольчихи…». Пальцы сжались в кулаки, спина выпрямилась — нельзя показывать дрожь. Почему именно сегодня? Ведь последнее время меня обходили стороной. Казалось, будто кто-то поджёг сухую траву и смотрел, как она горит.

Первой парой была ботаника в оранжерее. Длинная стеклянная галерея, где воздух стоял плотный, как сироп. Я почти вошла, когда увидела его. Джей стоял у входа, и всё вокруг схлопнулось в одну точку. Только он. Только вчерашняя ночь, которая всё ещё горела под кожей.

Он махнул свите, и они исчезли, оставив нас вдвоём в этой душной тишине. Я ждала — хотя бы шага в мою сторону. Чтобы его пальцы, которые вчера дрожали на моей коже, сжали мою руку. Чтобы он сказал моё имя так, как шептал тогда — будто оно было единственным, что имело значение.

Но он не двинулся.

— Сегодня будь осторожна, — сказал он так, будто говорил с незнакомкой. — Коты что-то задумали. Отец будет здесь.

И всё? — ударило в груди. Я ждала тепла. Хотя бы слова, которое вернуло бы ту ночь.

— Мне плевать на Котов, — я почти выплюнула эти слова. — И на твоего папашу. Бесишь ты, Пейкерман. Эта ледяная маска. Снова прикидываешься, будто между нами пустота. Или вчера ты был таким ласковым только потому, что хотел трахнуть меня?

Он дёрнулся, схватил за локоть. Пальцы впились до боли — но не той, что вчера. Вчера это было желание. Сегодня — отчаяние.

— Да что ты от меня хочешь, а?! — голос сорвался на хрип. — Чтобы я при всех обнял тебя? Чтобы весь этот грёбаный мир узнал, что я таю от одной твоей улыбки? Отец убьёт нас обоих!

— А может, ты просто боишься, что репутация треснет? — я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Что в академии узнают: наследник медведей связался с «прокаженной»?

Он замер. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

— Ты думаешь, мне не насрать на это? — прорычал он. — Я боюсь за тебя! Ты не представляешь, на что способен мой отец! Вчера я думал лишь о себе. Наверное, нам пока не стоило…

Я смотрела на него. На сбитое дыхание. На руки, которые он сжимал, чтобы не прикоснуться ко мне. И чувствовала, как под рёбрами всё переворачивается.

— Ты идиот, Пейкерман, — шепнула ему на ухо.

Он усмехнулся. Криво. Горько.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг отдавался в груди глухо, тяжело, будто я наступала на собственное сердце. Вдруг окликнет? — просипело что-то слабое и глупое. Но за спиной было только молчание. Обида поднималась горькая, как желчь.

Оранжерея накрыла влажным, спёртым воздухом. Он облепил кожу, забился в лёгкие, и я закашлялась, чувствуя, как тяжело дышать. Профессор Уилсон что-то говорил у центрального стола: «Ночной Папоротник. Тёмные углы. Собирать».

Я взяла корзину и двинулась между стеллажами. Пальцы срезали листья, но мысли были далеко. Тревога пульсировала под рёбрами, нарастала, как давление перед грозой. Зверь метался — он чуял опасность раньше меня. Он знал: что-то надвигается. Что-то, от чего не убежать.

Я остановилась. Прислушалась. Тишина. Только капли воды падали с листьев. Ножницы сжаты в руке. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Что-то будет. Сейчас.

А потом — шаги за спиной.

Я не обернулась. Знала.

Кристина вышла из-за лиан. С ней Трэвел и Джаспер. Они блокировали выход — отрезали путь, загнали в угол. Кристина улыбалась. Сладко. Приторно. Как патока, от которой тошнит.

— Андерсон, — пропела она. — Ты всё прячешься. Прям как твоя мать. От всех. От правды. От того, кем была на самом деле.

Кулаки сжались сами. Ярость поднялась изнутри — горячая, тягучая. Но я заставила себя молчать. Не показывай. Не дай ей увидеть.

— Твоя мать должна была понимать, что рожает от хищника. Что её ребёнок будет проклят. Предателей всегда настигает судьба, Андерсон.

Когти — кончиками пальцев — начали удлиняться, прорезая кожу изнутри. Сдержаться. Не здесь. Не при них. Вдох. Выдох. Мысли о близнецах. Их лица. Их голоса. Якорь. Всё, как учил Луциан.

— Моя мать была сильнее, чем ты можешь представить, — голос — ровно. Слишком ровно. — Она выбрала любовь. А ты, Кристина, всю жизнь будешь выбирать между приказами отца и страхом остаться ни с чем. Ты никогда не узнаешь, что такое быть свободной.

Кристина побледнела. В глазах — вспышка злобы. Но она сдержалась. Я отвлеклась на её слова — и пропустила момент. Трэвел наклонился к горшку с «Лунным Лотосом» рядом со мной. Я видела это краем глаза — но поняла слишком поздно. Он сбросил в землю маленький стеклянный пузырёк. Жидкость впиталась в почву. И начала испаряться.

Запах ударил в ноздри. Пряный. Сладковатый. Он резал горло, прилипал к нёбу, как запах падали, который въедается в лёгкие, оставляя после себя только тошноту и пустоту. Я вдохнула глубже — и мир поплыл.

— Что ты сделала? — голос — чужой, будто не мой.

Кристина усмехнулась. Её лицо расплывалось — размывалось, как акварель под дождём.

— Мы просто помогаем тебе узнать правду, Андерсон. Ты слишком долго пряталась за этой маской. Пришло время проснуться.

Она рванула цепочку. Амулет сорвался с моей шеи — металл обжёг кожу, оставил красную полосу. И в груди что-то лопнуло. Глухо. Болезненно. Как будто последняя нить, державшая меня в этом мире, порвалась.

Мир начал распадаться. Но сквозь пелену — сквозь эту липкую дрянь, застилавшую глаза — мысль мелькнула. Чёткая. Острая.

Откуда у неё этот яд? Она не алхимик. Не могла сама. Кто-то дал. Кто-то, кто знал мою природу. Знал, что амулет — не просто безделушка. Кто-то, кто умеет варить зелья. В чьих руках она была пешкой?

Глаза закатились. Неоновые вспышки — яркие, до сумасшествия — резанули по сознанию. А потом — провал. Тьма расступилась. И я упала в снег.

Поляна. Та самая. Ночь. Машина с разбитыми стёклами. Крики. Хруст. Кровь. Я снова там.

Мать стояла передо мной — живая, в белом платье. Снег не касался её. Волосы развевались на ветру, и она смотрела с такой любовью, что дыхание перехватило.

— Детка, — её голос — тёплый, как летний ветер. — Ты должна бежать. Ты не медведь. Ты — ветер. Ты — свобода. Ты — та, кого они боялись.

— Мама, я не понимаю… — слёзы текли по щекам. Я чувствовала их — холодные на морозе.

— Твой отец хотел защитить тебя, — продолжала она. — Но защита — это не ложь. Правда — вот что делает нас сильными. Ты — не медведь, Джули. Ты — нечто большее.

Она исчезла. Растворилась в снежной пелене. Галлюцинация таяла — медленно, как сон, который забывается. Зрение возвращалось мутное, с белесыми пятнами. Но реальность проступала — сначала очертания, потом цвета, потом звуки.

Голос Кристины. Далеко. Или близко?«Посмотрим, какая ты на самом деле, зверюшка».

Я сжала зубы. Вдохнула. Заставила себя подняться — ноги подкашивались, но я не позволила себе упасть. Развернулась и с рыком ударила плечом в стекло оранжереи. Оно разлетелось вдребезги, осыпаясь тысячами осколков, и я вылетела наружу.

Ветки хлестали по лицу, оставляя горячие полосы на коже. Ноги срывались с мёрзлой земли, но я не чувствовала боли. Только желание исчезнуть — страх остался где-то далеко, приглушённый адреналином.

Мир вокруг плыл — то слишком яркий, до рези в глазах, то выцветший, будто старая фотография. Деревья наклонялись, и мне казалось, что само небо смотрит — тяжёлым, серым, немигающим взглядом. Я чувствовала его на затылке, на спине, между лопаток. Хотелось обернуться, закричать: «Кто там?» — но горло сжалось, и я только бежала дальше.

Где-то на краю зрения мелькала тень на крыше старой беседки, но стоило повернуть голову — её не было. Это яд, — твердила себе, но сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. — Просто яд. Просто галлюцинации.

Только ветер. Только моё дыхание, рвущее грудь. Я бежала мимо фонтанов, мимо старых дубов. Куда — не знала. Просто чувствовала, что это необходимо. Где-то под рёбрами разливалась лава. Земля под ногами то уходила вниз, то взлетала, и каждый шаг давался сквозь зыбкую, тягучую вату. Я спотыкалась, хваталась за воздух, пытаясь найти опору, но её не было.

Провал. На секунду я перестала чувствовать ноги. Я замерла, вцепившись в собственную руку — боль от ногтей вернула меня. Я здесь. Я есть. Это реально. А потом снова рванула вперёд.

Ворвалась в заброшенный павильон на окраине. Рухнула на колени в центре. Камни — холодные? Горячие? Я не знала. Провела ладонью по полу, пытаясь понять, но кожа онемела, и я чувствовала только пульсацию, которая шла откуда-то глубоко.

Калейдоскоп дёрнулся. Стены дрогнули, сложились в причудливый узор, и на мгновение мне почудилось, что я стою в гигантском глазу. Он смотрит на меня. Видит меня. Я зажмурилась, изо всех сил сжала веки, тряхнула головой — и снова увидела реальность. Серый свет. Треснувший купол. Голые стебли плюща на стенах.

Это не по-настоящему. Это просто яд. Просто яд.

Но краски вновь поплыли. Обломки колонн стали неестественно чёткими, а затем расплылись в мокрые пятна. Я моргнула раз, второй — ничего не менялось. Пожалуйста, просто остановись, — мысль пронеслась в голове, но мир продолжал качаться.

Вокруг было тихо. Только ветер гулял между разрушенных арок, заставляя плющ шевелиться.

Хлопок. Где-то над головой. Я вскинула взгляд — лишь стекло и небо. И чёрное перо, медленно кружащееся в воздухе. Я смотрела на него, затаив дыхание, пытаясь понять — оно настоящее? Протянула руку, чтобы коснуться, но пальцы прошли сквозь пустоту.

Нет. Нет, это не по-настоящему.

Моргнула — перо исчезло. Снова попыталась сфокусироваться на колоннах. Мир стал твёрже. Но ненадолго. Я знала, что это ненадолго.

Тяжело дышала. Лёгкие горели от бега. Пульс стучал в висках — казалось, этот звук отдавался в каждой колонне, будто сердце билось у всего павильона сразу. Я прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить этот ритм, но он шёл изнутри.

— Это всё яд, — прошептала я, пытаясь унять дрожь. Голос — глухой, чужой, будто не мой. — Это не по-настоящему. Мама мертва.

Я сказала это вслух, чтобы убедить себя. Чтобы напомнить. Но слова растворились в воздухе, и леденящее чувство осталось.

— Я знал, что ты придёшь, — раздалось из темноты.

Вскочила, готовая бежать, защищаться. Сердце колотилось где-то в горле. Но пол качнулся — и меня повело в сторону. Я ухватилась за колонну, чувствуя, как холодный камень обжигает пальцы. Или не холодный?

Из тени выступила фигура — высокая, в длинном тёмном плаще с капюшоном. Она расплылась на мгновение, превратилась в чёрное марево, а потом снова собралась в человека. Это не человек. Это просто галлюцинация. Это яд. Но ноги дрожали, и я не могла заставить себя поверить в собственные слова.

Он двигался бесшумно, но каждый его шаг отдавался в висках глухим ударом. Удар. Удар. Удар. Я зажмурилась на секунду, пытаясь сбросить оцепенение, но когда открыла глаза — он был ближе.

Я пятилась. Он поднял руки — показывая, что не опасен. Его ладони были слишком большими. Слишком длинными. Моргнула — они стали нормальными. Или нет? Я уже не знала. Это реально? Это не реально? Мысли путались, и я не могла найти ответ.

— Не бойся, — сказал он. Голос шёл будто из-под толщи воды — глухой, искажённый. А затем прорезался чётко, как ножом. — Я не причиню тебе вреда. Мы уже встречались.

Я узнала этот голос. Тогда, в торговом центре, в темноте — это был он. Тот, кто дал мне карточку. Значит, это реально. Он существует.

Он снял капюшон. Тёмные волосы. Острые скулы. Пронзительные карие глаза. В них не было угрозы. Только спокойствие. Слишком много спокойствия. Люди так не смотрят. Люди боятся. Волнуются. А он — нет.

— Меня зовут Кай, — сказал он. Каждое слово ложилось в голову тяжёлыми камнями, а затем рассыпалось в пыль. — Мы обещали защитить тебя. Это она попросила — когда поняла, что Совет уже знает правду.

— Ты врёшь, — выдавила я. Слова застревали в горле. — Моя мать была крольчихой. Она не могла…

— Нет. — Он перебил безжалостно. — Перевёртыш. Как ты. И она была правдой, а не просто знала её.

Мир рухнул. Пол подо мной разошёлся трещинами — и я провалилась в чёрную пустоту на одно мгновение. Я закричала, но звука не было. А затем снова стояла на камнях — дрожащая, мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем.

Это реально? Это не реально? Я не знала. Ничего не знала.

Я заставила себя смотреть на Кая. Он был единственной неподвижной точкой. Я цеплялась за его силуэт, как за спасательный круг, потому что если он исчезнет — я упаду в эту пустоту и уже не вернусь.

Хлопок. Новое перо. Оно опустилось на плечо, но я не стала стряхивать его — знала, что оно не настоящее.

Кай достал из кармана фотографию и протянул мне.

Я взяла её дрожащими руками. Пальцы не слушались. Бумага казалась то грубой, как наждак, то скользкой, будто масло. Это просто бумага. Просто фотография. Но руки тряслись так сильно, что я боялась уронить.

На ней была мама — живая, улыбающаяся, счастливая. Она держала на руках маленькую девочку — меня. А рядом стоял мальчик. Лет шести. Тёмные волосы. Серьёзный взгляд.

Я посмотрела на Кая. Это был он.

Это правда. Это правда, и я не хочу в это верить.

— Я был рядом с тобой с самого детства, — сказал Кай. Голос эхом разнёсся по павильону, отражаясь от каждой арки. — Наблюдал за тобой. Охранял. Из тени. Невидимый, но никогда не покидающий.

— Зачем ты говоришь мне это сейчас? — крикнула я. Голос сорвался, и я услышала в нём слёзы, которые не могла сдержать. — Почему ты не пришёл раньше?

Взрыв. Калейдоскоп взорвался с новой силой. Стены павильона сложились в миллион осколков, и в каждом я видела своё лицо — искажённое, плачущее, с горящими глазами.

Я не хочу это видеть. Не хочу себя видеть.

Закрыла глаза, но образы проникали сквозь веки.

Голос Кая ушёл под воду. Потом взлетел до пронзительного свиста. А после стал шёпотом матери. Потом — чужим низким смехом. Где он? Где его голос? Я потеряла его. Открыла глаза, пытаясь найти Кая в этом хаосе, но его лицо растворялось среди осколков.

Мир раскачивался, как маятник. Я упала на колени, хватаясь за пол, чтобы не улететь в эту круговерть. Держись. Держись за что-то настоящее. Но всё вокруг было ненастоящим.

Хлопок. Огромный. Тяжёлый. Чёрные перья падали на меня, липли к мокрым щекам. Это не по-настоящему. Я подняла руку, чтобы стряхнуть их, — но пальцы прошли сквозь пустоту.

Я сфокусировалась на Кае. Он стоял чёткий, ясный. Но за его спиной — на миг — я увидела фигуру на крыше. Чёрную. Она смотрела вниз. Этот взгляд прошил меня насквозь.

Кто это? Что это? Это реально?

Моргнуть. Фигура исчезла. Только небо и треснувшее стекло. Это был не яд. Я видела это. Я точно видела. Но я уже не была ни в чём уверена.

— Мне велели, — ответил Кай. Его голос пробился сквозь гул — ровный, как струна. — Тот, кто послал меня, сказал, что время пришло. Что ты готова. Что твой зверь больше не должен спать.

— Кто? — прохрипела я. Мысли рвались, как гнилые нитки. Каждая новая волна галлюцинаций уносила их в разные стороны. — Кто послал тебя?

— Ты узнаешь позже, — сказал он. — Но сейчас — ты должна принять свою силу. Иначе яд убьёт тебя. Амулета больше нет. Он не поможет.

Я чувствовала. Где-то глубоко поднималась буря. Гнев, жар, паника — всё смешалось в один тугой, пульсирующий ком, который рвался наружу.

Я не хочу. Я не хочу ничего принимать. Я хочу, чтобы это прекратилось.

— Не могу! — закричала. — Не могу, слышишь?! Не хочу!

Мир взорвался цветом. Алым, синим, чёрным, белым — всё смешалось в кровавую кашу. Остановите. Кто-нибудь, остановите это. Но никто не остановил.

Хлопанье. Тысячи крыльев. Мне казалось, что весь павильон наполнился чёрными тенями. Они кружат вокруг меня. Они ждут. Но я видела только пустоту.

Зажмурилась, сжала голову руками, прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить этот рёв. Это не по-настоящему. Я повторяла это снова и снова, как заклинание.

Открыла глаза — Кай стоял на том же месте. Неподвижный. Он ждал.

Жгучий спазм ворвался в каждую клетку, в каждый сустав.

Нет. Нет, только не это. Пожалуйста.

Я упала на колени. Тело рвалось изнутри. Кожа горела. Мышцы наливались силой.

Что происходит? Что со мной происходит?

Сквозь слёзы я увидела — на руках загораются руны. Голубые. Потом алые.

Они побежали по стенам. По полу. По треснувшему куполу. Весь павильон озарился ими.

Я не хочу этого. Я не хочу быть этим.

Но руны уже светились на моей коже, и я не могла их остановить.

— Ты можешь, — сказал Кай. — Ты всегда могла.

Новая волна огня скрутила мышцы. И вместе с ней пришла самая сильная волна безумия.

Я не выдержу. Я сломаюсь.

Но я не сломалась. Я просто кричала.

Видела себя со стороны. Маленькую фигурку, объятую алым сиянием.

Это я? Это правда я? Не узнавала себя.

Ворон на куполе. Он смотрел на меня немигающими чёрными глазами. Обычная птица.

Из горла вырвался вой.

Мир качался. Руны пульсировали в такт сердцу. Голоса — мамин, Кая, сотни других — сливались в один рёв.

Есть ли я вообще. Растворяюсь. Исчезаю.

— Ты сильная, — говорил Кай. Голос — спокойный, ровный. Будто он видел это сотни раз. — Ты всегда знала, кто ты. Просто боялась себе признаться.

Я боялась. Я до сих пор боюсь.

Но я цеплялась за его слова, как за нить. Нить рвалась — но я хваталась снова. Снова и снова.

Чёрные крылья. Красное небо. Падающие перья. Лицо матери. Лицо Кая. Чужой немигающий взгляд из темноты. Все они были одним лицом. Я не знала, кому верить. Я не знала, чему верить.

Жар нарастал. В каждой клетке. В каждой косточке. Лава текла по венам. Выжигала всё старое.

Оставляла только новое. Я умираю. Я рождаюсь заново. Не знала, что хуже.

Я кричала. Звук тонул в собственном ужасе и агонии. Пожалуйста, пусть это закончится. Пожалуйста.

Тишина упала внезапно. Как обухом по голове. Я замерла, боясь дышать, боясь, что тишина — это просто ещё одна галлюцинация. Но она была настоящей.

В тишине — только пронзительный крик птицы. Далёкий. Почти ласковый, но от него по коже пробежали мурашки. На обломке колонны — чёрный ворон. Он смотрел на меня. Обычная птица.

— Дыши, — сказал Кай. — Прими это. Не сопротивляйся.

Я больше не могла бороться. Закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я принимаю. Я принимаю всё.

Ворон взмахнул крыльями — и мир взорвался последней волной рун. Они покрыли моё тело целиком. Засияли так ярко, что я ослепла на мгновение. Я ничего не вижу. Я только чувствую.

И в этой слепящей тьме — мамин голос. Тёплый. Родной. Настоящий:

«Ты — ветер. Ты — свобода. Ты — та, кого они боялись».

Резкое облегчение.

Жар исчез. Будто его и не было.

Я открыла глаза. Тело стало лёгким, быстрым, свободным. Кости стали гибче. Мышцы налились волчьей грацией. Я чувствовала каждый камень под лапами, каждый звук, каждое движение воздуха.

Мир теперь был острее. Всё ярче. Быстрее. Живее.

Я чувствую всё. Я чувствую себя.

Руны погасли. Оставили на коже только лёгкое тепло.

Шерсть покрыла моё тело — серебристо-серая, с тёмными кончиками.

Я превратилась в волчицу.

Подняла голову, чувствуя, как ветер шевелит шерсть на загривке. На обломке колонны было пусто. Только чёрное перо лежало на камне.

Я смотрела на него и чувствовала, как под шерстью всё ещё теплятся руны. Они спасли меня. Вытащили из бездны, когда яд уже сжирал меня изнутри. Знал ли он, что так будет, или это было совпадение? Но какая разница? Я была жива. И я была благодарна.

Просто дышала. И это было самое настоящее, что я чувствовала за всю свою жизнь.

Кай смотрел с тихим удовлетворением. В его глазах — облегчение.

— Наконец-то, — сказал он. — Мы такие же, Джули. Те, кого Совет объявил вне закона. Чьи семьи уничтожены за силу. Те, кто выживает в тени.

Он говорил о боли, о веках гонений, о страхе, который превратил их в призраков. Я слушала, чувствуя, как его слова отзываются в груди.

Он протянул руку. Не приказ. Не требование. Приглашение.

— Ты нужна нам, Джули. Ты — начало.

Я смотрела на его руку. В груди дрогнуло — не страх, не сомнение. Принятие.

А потом я услышала шаги. Кто-то бежал к павильону, спотыкаясь о корни. Элис. Она появилась в проёме арки, запыхавшаяся, в слезах, с царапиной на щеке. Увидела меня — волчицу — и замерла. В её глазах не было ужаса. Только изумление и узнавание.

— Джули? — прошептала она. — Это… это ты?

Я шагнула к ней. Ещё один шаг. В моих янтарных глазах — тепло, узнавание. «Это я. Не бойся».

А потом — обратная трансформация. Кости ломались, перестраивались, шерсть исчезала. Это было мучительно.

Я упала на землю — голая, обессиленная, в ссадинах и грязи. Холодный ветер касался кожи, но я не дрожала. Слёзы смешались с грязью и кровью.

— Я не медведь, — прошептала с последних сил.

И чёрная завеса прикрыла мой разум.