Белые вспышки на Дозорной скале складываются в имя Верены, и я ещё держу ладонь на холодной раме сигнальной лампы, когда снизу кричит Освин:

— Южная дорога! Карета на подъёме!

Кайрен гасит фитиль, чтобы люди Морвеля не видели света. Мы спускаемся почти бегом. На проваленной ступени он кладёт обломок двери и ждёт, пока я перейду. В башне пахнет горелым маслом, в щели тянет предрассветным холодом. У нижней двери морвельский караул стих: солдаты тоже заметили движение на дороге.

Верена приезжает, когда над холмами начинает сереть небо. Я узнаю гербовую карету, хотя герб прикрыт дорожным чехлом. Когда-то она останавливалась у парадной лестницы нашего дома, и слуги выстраивались прежде, чем свекровь касалась ступени. Сейчас Дейр не разрешает экипажу приблизиться к крепости. Карета остаётся за внешним кольцом; Верене приходится идти до переговорного окна по грязной дороге самой.

Она одета для короткой поездки: тёмно-синий плащ, гладкая причёска, тонкие перчатки. Край юбки забрызган выше щиколоток, а тяжёлую папку она прижимает к груди обеими руками.

— Откройте окно, — требует она у Дейра. — Я привезла документы генералу Вальдеру.

Полковник не отступает от решётки. Новый мундир командующего сидит на нём так же, как вчерашний, но серебряный знак на воротнике успел сделать расстояние между ним и Кайреном заметным.

— Госпожа Вальдер, вы останетесь снаружи. Папку примет караульный, обработает оболочку и передаст внутрь. Разговор — через окно.

Верена замечает нас за решёткой. Сначала Кайрена, затем меня. Её пальцы сильнее вдавливаются в кожу папки.

— Лиана. Ты выглядишь…

Она замолкает, и я почти слышу продолжение. Лучше. Здоровее. Разумнее. Любое слово вернёт нас в комнату, где лекари задавали мне вопросы, а свекровь сидела у окна.

— Я выгляжу человеком, которого вы отправили сюда, — отвечаю я. — Этого достаточно.

Кайрен переводит взгляд на мать. Он не вмешивается. Раньше он обязательно попросил бы меня говорить спокойнее, а её — не волноваться. Сейчас оставляет нам право не облегчать ему этот разговор.

Верена передаёт папку караульному и ждёт, пока тот снимет кожаные ремни, протрёт застёжки резким санитарным раствором и разложит бумаги на металлическом подносе. Ветер пытается перевернуть верхний лист. Дейр прижимает его печатью.

— Здесь назначения семейного лекаря за последние восемь месяцев, — говорит Верена. Голос у неё ровный, но слова выходят быстрее обычного. — Счета аптеки, протокол комиссии и распоряжение о твоём временном пребывании в Серой крепости. Кайрен потребовал также старые выплаты дома. Я привезла книги за десять лет.

— Все? — спрашиваю я.

Свекровь поправляет перчатку, хотя та сидит без единой складки.

— Всё, что нашёл управляющий за ночь.

Пока документы проходят внутрь, из детского корпуса приходит Аделина в сером рабочем халате. Она берёт назначения, я — счета, Кайрен раскрывает книгу расходов. Корн ставит рядом чистый журнал для совпадений.

Верена остаётся за воротами. Она могла бы уехать и дождаться нашего ответа в тепле, однако стоит на влажном камне, пока мы читаем.

Назначения лекаря выглядят почти так же, как те листки, которые мне каждое утро приносили вместе с каплями. Дата, доза, короткая пометка: «возбуждение», «навязчивое стремление проверять отчётность», «повторные обвинения без достаточных оснований». Я провожу ногтем по последней строке. Здесь написано, что после увеличения дозы я стала спокойнее.

Я помню это спокойствие. Оно пахло горечью, оставляло язык неповоротливым и заставляло по десять минут искать дверную ручку в собственной спальне.

— Дозу повышали трижды, — Аделина придвигает лист к свету. — В последний раз она уже превышала обычную для взрослого человека. Кто сообщал лекарю о состоянии госпожи между осмотрами?

Верена отвечает не сразу. За её спиной офицер Морвеля делает вид, что проверяет ремень на перчатке, но не отходит достаточно далеко.

— Я, — произносит свекровь тише. — Иногда горничная. Лекарь просил отмечать перемены.

— И вы отмечали, — я нахожу в приложении её аккуратный почерк. — «Снова требует поднять списки приютов. Обвиняет Палату в исчезновении детей. Ночью пыталась войти в кабинет управляющего».

— Ты пыталась взломать запертый шкаф, — напоминает Верена, и на секунду в её голос возвращается прежняя уверенность.

— Я искала ведомость, которую у меня забрали днём. Наутро вы сказали Кайрену, что я не помню собственных поступков.

Верена вскидывает подбородок. Эта привычка годами заменяла ей повышение голоса.

— Ты действительно многого не помнила. Кричала на слуг, обвиняла лекаря, однажды оставила свечу возле занавески. Я боялась, что ты навредишь себе.

— Вы боялись, — соглашаюсь я и закрываю лист, чтобы ветер не трепал подпись. — Поэтому помогали человеку, после капель которого я переставала соображать. Очень удобный круг: чем хуже мне становилось от лечения, тем больше вы верили, что лечение необходимо.

Снаружи скрипит колесо кареты. Кучер отводит лошадей подальше от серых солдат. Верена смотрит ему вслед, выигрывая несколько секунд.

— Я не знала о карантине, — говорит она. — Распоряжение Кайрена касалось верхнего дома. Когда вчера управляющий сообщил, что тебя заперли вместе с больными детьми, я подняла бумаги.

— Вчера? — Кайрен впервые вступает в разговор. Он стоит рядом со мной, положив порезанную ладонь на край стола. — Мой запрос ушёл из лагеря несколько дней назад.

— До дома дошла только вторая копия. Первую приняли в столичной канцелярии и переслали лекарю для ответа.

Корн записывает время. Я замечаю, как Нельс у него за плечом вытягивает шею к документам, и закрываю папкой лист с маршрутом запроса. Писарь сразу отступает, будто подошёл всего лишь подать чернильницу.

— Вы приехали объяснить задержку? — спрашиваю я Верену. — Или всё-таки поговорить со мной?

Она переводит взгляд на мои волосы, собранные простой лентой, на выцветшее крепостное платье, на связку хозяйственных ключей у пояса. В её доме за завтраком мне подавали украшения к каждому наряду. Здесь никто не замечает, есть ли на мне серьги, зато трое людей за утро спросили, какой склад открыть.

— Я действительно считала тебя больной, Лиана. После смерти Рована наша семья уже пережила одну историю, когда горе и страх… — Верена обрывает себя. — Я видела знакомые признаки. Лекарь подтвердил мои опасения. Я хотела, чтобы ты отдохнула в безопасном месте.

— Не говорите, что хотели как лучше.

Фраза выходит спокойно. Наверное, поэтому свекровь наконец перестаёт держать подбородок так высоко.

— Я как раз собиралась это сказать, — признаётся она.

— Тогда оставьте себе. Мне достался результат: мои слова записывали как симптомы, мои бумаги уносили, а потом меня отправили в крепость, которую готовили сжечь. Хорошие намерения ни разу не открыли эти ворота.

Кайрен берёт протокол комиссии. Внизу стоят его подпись и подпись Верены как старшей женщины дома. Он долго смотрит на них, затем кладёт лист перед матерью на доску.

— Ты убеждала меня, что дома ей опаснее, — говорит он. — Ссылалась на то, что уже видела такое раньше.

Верена прижимает ладонь к застёжке плаща.

— И видела, — подтверждает Верена.

— С Селестрой?

Офицер Морвеля неподалёку перестаёт возиться с перчаткой. Дейр замечает это и отправляет его проверить дальний пост. Тот уходит нехотя.

Я раскрываю старую книгу выплат. Обычные строчки тянутся год за годом: жалованье, содержание домов, помощь вдовам служащих, пожертвования приютам. Кайрен читает левую страницу, я правую. На седьмом году после смерти Рована появляется ежеквартальный перевод Белому аббатству.

Получатель обозначен двумя словами: «С. Вальдер».

Следующая выплата сделана через три месяца. Потом ещё одна. Они идут до нынешнего года, всегда одной суммой, всегда с личным подтверждением Верены.

Кайрен поворачивает книгу к матери.

— Кто это?

Верена не приближается. Ветер подхватывает край её плаща и бьёт тканью по решётке.

— Белое аббатство принимало пожертвования нашего дома.

— Они записаны отдельно, — я указываю на соседнюю строку. — Здесь указан получатель. Имя начинается на «С».

Кайрен перебирает известных родственников вслух, быстро, почти сердито. Ни одного подходящего имени среди живых нет. Он возвращается к странице и находит первую дату: через два месяца после официального извещения о смерти вдовы Рована.

— Мама, — произносит он уже без генеральской твёрдости. — Кому ты платила все эти годы?

Верена смотрит на сына через железо. На её лице всё ещё держится привычное спокойствие, но перчатку она наконец стягивает и комкает в голой ладони.

Она молчит слишком долго.